— Стройся!

Матросов, усмехнувшись, вспомнил первую встречу с командиром отряда: Рашит и Саша, словно сговорившись, сделали вид, что между ними ничего особенного не произошло.

«Было и сплыло, чего уж тут гадать да вспоминать, — мудро решил новичок. — Командир, видать, не промах».

А порядки тут что надо! Если в комнату вошел в грязных ботинках — получай наряд вне очереди, кроме того, вычисти до блеска пол. Если опоздал на физзарядку, на следующее утро разбудят на час раньше. Не было, наверное, во всем мире такой суровой должности, как должность командира отряда.

Директор, попавший в отряд вместе с Матросовым, чувствовал себя как рыба в воде. Он мог сойти за старожила: перезнакомился с ребятами, запросто вел себя с начальством. Получалось такое впечатление, что теперь в колонии ничего не делалось без участия Директора. Он носился с постановкой пьесы из жизни партизан, заделался завзятым художником в стенной газете, обыгрывал многих на шахматной доске.

Саша не одобрял поведения суматошного Директора, но до поры до времени терпел. Говорил себе: дескать, пусть порезвится.

Через несколько дней после того, как он пришел в отряд Габдурахманова, его вызвал Бурнашев. Одним словом, тот самый, который лысый. Это он когда-то направил его в карантин, а теперь вот вызывает. Наверное, у него должность такая.

Принимал он в том самом кабинете. Только вот не горела лампа с зеленым абажуром, потому что было утро.

— Чего тебя больше интересует? — спросил он, не спуская с него глаз. Будто изучал: посерьезнел Саша за время карантина или нет?

Хотелось, шутки ради, выкрикнуть: гречневая каша! Однако промолчал, предвидя управу-расправу.

— Выбирай себе специальность, а остальное приложится.

«Мели-мели языком», — вздохнул Саша.

— Ну и как, к чему больше душа лежит: к железу или дереву?

Между тем Исмагил Ибрагимович ждал, что ответит колонист. Он не торопил. Если бы пытливо не щурился и слегка не барабанил пальцами по столу, то можно было подумать, что вовсе не спешит.

— Ну ладно, на месте решим.

Основные цеха фабрики — столярный и слесарный — помещались в новой деревянной пристройке. Пилорама стояла отдельно на пригорке. Малярный цех и цех готовых изделий — в бывшей церкви.

В столярке стоял неимоверный гул. Саша рассчитывал было увидеть верстаки, фуганки, стамески, топоры и пилы. Бурнашев с удовольствием заметил удивление на лице Матросова. Показывая на разные станки, выбрасывающие стружку, опилки, бруски, он называл их:

— Механизированный фуганок, рейсмус, шипорез. А это — фрезерный чудо-станок. Подойдем к той гибкой пиле, она называется ленточной...

Матросов впервые в своей жизни попал в механизированный цех. Он никак не мог скрыть улыбки, но, обводя глазами станки и встречая насмешливые взоры колонистов, помрачнел. Бурнашев, дав ему возможность вдоволь наглядеться, спросил:

— Какой из них облюбовал?

— А мне все равно,— более чем равнодушно ответил Саша.

Исмагил Ибрагимович даже глазом не моргнул. Надвинув фуражку на лоб, он заявил:

— Будешь пока подручным у Сивого. Мастер, принимай подчиненного! -— крикнул он Леньке Сивому.

Маленький остроносый Ленька поднял глаза на Матросова, позвал его:

— Прирос, что ли? Кати сюда.

Работа была нетяжелая: надо было подавать на шипорез брусок длиной в полметра. Нагнуться, поднять и подать. Однако Саше не то что не понравилась работа, а возненавидел он с первого взгляда замухрышку Леньку Сивого, которого мысленно назвал «плюгавеньким». И ему стало очень обидно быть подручным у «плюгавенького». Саше казалось, что любое другое назначение не обидело бы его, а сейчас все в нем восставало против работы под таким начальством. И он, ничего не делая, начал глазеть по сторонам:

— Эй, братец, подавай материал! — важно прикрикнул Ленька.

Матросов в упор взглянул на него и пренебрежительно хмыкнул. Ему показались смешными и поза Сивого, и нос его, и звонкий крик: такой маленький, а столько шума... Он расхохотался как будто без всякой видимой причины. Ленька не на шутку рассердился:

— Изволь работать или катись ко всем чертям!

Ругань еще более развеселила Сашу, он подмигнул ребятам:

— Важный у меня начальник, не правда ли? Может, кто позарится?

Саша, не таясь, высказал свое мнение. Но ребята, не разделяя веселья Матросова, отчужденно посмотрели на него. Может, он сказал невпопад? Он начал подавать на шипорез брусок за бруском. Но теперь Сивый придирался к каждому пустяку. А Саша подчеркнуто не обращал на него внимания. Конечно, рано или поздно должна была произойти стычка. На глазах всего цеха зрела ссора.

«Другим лафа, — думал Саша. — Никто у них в печенке не сидит».

Он с завистью посматривал на Митьку Кислорода, который по своему обыкновению преспокойно лежал на сосновых досках. Других пот прошибает, а он даже в ус не дует. «Кислород экономит, зараза, — покосился на него Матросов. — Вот им никто, между прочим, не понукает. На него, очевидно, махнули рукой».

В эту минуту Саша был зол на все и на всех: и на дождь, который хлестал по окну, и на поясницу, которая ныла, и даже на Мишку Директора, который суетился возле мастера, просматривающего наряды. «Очевидно, вызывают в контору», — решил он про себя.

Дождавшись его ухода, он вдруг скорчил дурашливую гримасу и завопил:

— Ребята, чего вы надрываете животики?! Мастер ушел — перекур полагается!

Никто не обратил на него внимания.

— Неужели все тут глухонемые? Живот скрутило! Живот скрутило! Живот скрутило!

Подождал, рассчитывая, что хоть кто-нибудь оглянется. Но каждый был занят своей работой. Вкалывали проценты!

А ему здорово хотелось на себя обратить внимание. Он был бы доволен, если бы даже Директор сказал что-то вроде того, что, мол, приключилась беда с Сашей Матросовым!

Даже он, сукин сын, промолчал!

Саше ничего другого не оставалось делать, как расшвырять готовую продукцию.

Но даже этот «номер» ребята проглотили молча... Чудак он, конечно... Саша просто не знал, что все стоящие за станками ребята, или почти все, в свое время уже «откалывали такие номера». Поэтому их ничем уж нельзя было удивить. Для них это было пройденным этапом...

«Что еще выкинуть?» — подумал про себя Саша.

Пусть запомнят, как Матросов в цех пришел!.. Он ничего другого не придумал, как стать вверх ногами. Вот в таком виде, на руках, он прошел через весь цех. После небольшой заминки у дверей он в таком же положении направился на территорию... Таким путем одолел еще полсотни метров. Снова заняв нормальное положение, быстро оглянулся: может, подумал он с надеждой, кто в окно смотрит? Где уж там! Хоть ты лопни...

Ломая голову над тем, что бы еще натворить, он решил для начала вернуться в цех. Но не тут-то было! Ребята изнутри закрылись и на стук никак не реагировали.

Матросов стал бешено колотить в дверь.

Как раз за этим занятием его застала Ольга Васильевна.

— Вы, Матросов, разве не знаете, что в таких случаях лучше биться лбом?

— А ты кто такая, — взъерошился Матросов, — чтоб надо мной насмехаться?

— Пожалуй, вы правы. Нам полагалось познакомиться с самого начала. Я была в командировке... Но это дело поправимое. Меня зовут Ольгой Васильевной...

— Ну и что ж?

— Кроме того, я здесь работаю воспитателем...

— В таком случае ты кстати явилась. Скажи этим сволочам, которые закрылись, чтобы открыли дверь.

Она только развела руками.

— Если уж цех постановил закрыть дверь, тут уж никакая сила ее не откроет.

— Ты же воспитательница!

— Коллектив ошибается в тысячу лет один раз.

— А ты меня не воспитывай. Делай, как сказано!

Ну и шляпа же ты, Саша. Ведь это самое «воспитание», чего он так чурался, давным-давно шло полным ходом. То, что он жаловался на коллектив, уже было признанием его силы... Его авторитета.

— Пойдемте со мной, поможете переставить мебель, — проговорила она. — Кстати, уважительное обращение на «вы» ввел еще сам Петр Первый. До него все «тыкали» друг друга. Даже смешно, сперва бояре никак не могли привыкнуть к такому обращению. Царю порою приходилось некоторых бояр даже наказывать...

— Ты... Вы тоже хотите меня наказать?

— Ведь вы же, как полагаю, не боярин?

— Нет, — чистосердечно признался Саша.

— Только вот о чем договоримся: ни в коем случае об этом инциденте никому ни слова. Если ребята пронюхают, то в стенной газете меня изобразят в царской одежде, а вам приделают бороду...

Не следует особенно строго судить Рашита. Он завел дневник, как только узнал, что Петр Филиппович Стасюк ежедневно что-то записывает в тетради. «Может, — решил он, — всем воспитателям положено записывать то, что с ним время от времени происходит?»

Сперва с ним ничего не случалось, и он не знал, что записывать. А дневник, коли уж завел, требовал того, чтобы в нем хоть что-то было. И мыслей никаких не приходило в голову, хоть плачь. Вот почему на первой странице его дневника черным по белому было написано: «1 февраля 1941 года. Сегодня купил баночку ваксы и два подворотничка из сатина».

«Кабы что случилось со мной! — мечтал он. — Хоть хорошее, хоть худое!» Потом стал ругать себя последними словами: «Хлюст ты эдакий, начальству подражаешь!»

Даже одно время он совсем забросил свою общую тетрадь. «Чего же гнуть фасон? — упрекал он себя.— Лучше куда-нибудь швырнуть свой дневник, пока никто не прочитал о черной ваксе и сатиновом подворотничке».

Так продолжалось, пока ему не случилось подраться с Сашей Матросовым. Первая и, очевидно, настоящая запись появилась лишь тогда, когда он однажды начиркал: «Я нокаутировал воспитанника!»

Подумать только, какой казус с ним приключился! Рукоприкладство — самое распоследнее средство, коим когда-либо пользуется воспитатель. После этого долго еще перед его глазами стояло растерянное лицо Матросова. Не сразу стерлась и ухмылка, застывшая на губах Митьки Мамочкина. И уж до конца своих дней не забыть, как от восторга взвизгнул Мишка Директор.

Немного погодя Рашит еще раз вернулся к этому случаю. «В тот день, когда человек становится воспитателем, его одаривают всеми правами, за исключением одного — бить по морде воспитуемого».

Такой ход мыслей со всей очевидностью говорил о том, что Рашит Габдурахманов все еще переживает свой, по существу, антипедагогический поступок. Он ждал, что вот-вот станет предметом разноса. Начальнику колонии ничего не стоит поставить Рашита по команде «Смирно!» и во всеуслышание объявить о лишении его всех командирских прав. «Это будет справедливо», — заранее готовил он себя к самому худшему.

Но что-то Стасюк медлил с возмездием. Он все еще не вызывал его в свой кабинет и на людях не ставил по команде «Смирно!».

Лишь после того, как Саша Матросов вверх ногами ходил по цеху, Рашит сказал: «Теперь почти что я не жалею о случившемся. Одно обидно, что тогда, в карантине, не ударил в полную силу».

Такая мысль была ужасной сама по себе. Мало ли чего недопонимаешь, когда тебе от роду всего-навсего семнадцать лет! Ведь ошибаются не только безусые юнцы...

Он горько усмехнулся. Случаются еще с людьми судебные ошибки, самые страшные и самые непоправимые. Они стоят порою трех лет жизни в тюрьме. Порою и больше.

«Поразмыслите над этим, судьи! — иногда хочется взвыть на всю вселенную. — Что совершил ты, седой председатель, со мною!»

Если записью о ваксе началась общая тетрадь, то его дневник будет венчать рассказ о страшной истории, приведшей его в колонию. Это будет рассказ о судебной ошибке.

...Он до сих пор отчетливо помнит веселую дорогу с жаворонками. Кругом пахло скошенным сеном.

— Помогите!

Рашит бросился наперерез лошади, галопом мчавшей телегу с парнями.

Какое-то мгновение он висел одной рукой на дуге, готовый вот-вот сорваться под передние ноги взмыленного жеребца. Но ему свободной рукой все-таки удалось схватиться за уздечку.

— Какого черта ты тут толчешься? — спрыгнул с тележки здоровый парень. — Катись отсюда сосискою!

Их было трое. Против одного. Рашит тоскливо размышлял: может, в самом деле махнуть рукой?

Но тут снова девчонка, которую двое пытались удержать на тележке, крикнула:

— Помогите!

«Быть того не может, чтобы я отступил, — решил Рашит, подбоченясь. — Дело у них не выгорит!»

Здоровый парень стукнул Рашита, он тут же дал сдачи. Худо-бедно, Габдурахманов — боксер, противник это, конечно, не учел.

Подбежал второй. Теперь девчонка отчаянно боролась с третьим, который пытался ее удержать на телеге. «И, будь что будет!» —решил Рашит, вступая в драку с двумя парнями.

Второй оказался злобным типом. Все норовил ударить сзади. Габдурахманов почувствовал, что сдает. Парни наседают. Такие могут и прибить. Ведь не шуточное дело, Рашит помешал увезти девчонку, они этого ни за что ему не простят.

И вот он левым кулаком снизу вверх бьет здоровенного по челюсти. Только видит, как тот падает, разбросав руки и ноги.

Тут уж, бросив девчонку, подбежал третий. Рашит словно сквозь туман видит, как она убегает.

Впрочем, здоровяк так и не поднялся. Снова двое против одного. Тот, который прибежал после всех, оказался на редкость сильным. Он мог в охотку сокрушить кулаками что угодно. Хоть железобетон.

Ладно еще подоспела неожиданная помощь. Как только на дороге показался обоз, двое парней, подхватив третьего, укатили. Но один из них успел крикнуть:

— Погоди, сочтемся!

Тогда Рашит не придал этой угрозе никакого значения.

А потом неожиданно состоялся суд. Один из них, который упал на дорогу, получил, оказывается, сотрясение мозга. К тому же он оказался сыном председателя крупного колхоза.

Вот так и сложилась ситуация: на одной стороне пострадавший с двумя свидетелями и авторитетным папой, а на другой — Рашит в единственном числе.

Девчонка могла бы засвидетельствовать, что ее пытались умыкнуть, но ее на суде не было. Рашит не знал, кто она такая, а сама она не рискнула появиться на суде. Ведь могут ославить! Такие свидетели на все способны...