— Сочинял же он не для себя! А в назидание потомкам...

Ольга Васильевна перебила:

— Я как раз пришла поговорить о наших... потомках. Конечно, у меня нет уверенности, что вы согласитесь со мной. Даже не уверена, что права... Мне подумалось, не сделать ли для ребят что-нибудь приятное?

— Например?

Молодая воспитательница нерешительно ответила:

— Мне казалось, что мальчишки оторваны от природы высоким забором. Им же необходимо видеть, как распускаются почки, как бегут ручьи...

— Почему вдруг такая мысль пришла в голову?

В самом деле, почему вдруг с такой мыслью она переступила порог этой комнаты? Может, лучше повести их куда-то в цех? Или постоять вместе с ними возле памятника Ивану Якубову?... «Нет, — сказала она сама себе, немного подумав. — Бывают такие минуты, когда ничего нет желаннее запаха цветов, синего горизонта или просто ощущения простора...»

— Я читала им о Маяковском, а Колька Сивый спрашивает: «Почему до самой смерти он так и не женился? Неужели поэта никто не полюбил?» Я заговорила о самодельных приемниках — какое мальчишеское сердце не дрогнет перед этим, но Леша, тот самый Леша, следит за тем, как скворцы устраиваются в новом гнезде. Что случилось, думаю, с ними? Уму непостижимо! Лишь потом догадываюсь: они же тоскуют!

— Понимаю.

— Может, думаю, немножко утолят тоску, миллионную ее долю. Ведь ничего другого я не смогу для них сделать.

Стасюк подумал о том, почему мальчишки тоскуют? Ему тоже казалось, что весною они стали чуточку другими... «Да, мы прививаем им профессиональные навыки, учим прилежно трудиться, но сопутствует ли всему этому радость? Рождается ли в их сердцах чувство прекрасного оттого, что они делают комоды и гардеробы? Может быть, мы, педагоги, что-то упустили?.. Сами того не желая, воспитываем из них рабов труда, а не поэтов труда?»

Он решил про себя: мы между собой посоветуемся по вопросу о тоске.

— Ну, что ж, пожалуй, вы правы... Ведите их в лес. Но сперва решите этот вопрос с ними. Пусть и ребячий коллектив разделит с нами этот риск. Кстати, перелистайте вот это личное дело. После карантина к вам поступит.

На папке синим карандашом был проставлен номер: 9925. Ольга Васильевна стала перелистывать дело. На первой же странице она прочитала: «В трамвае № 6 в городе Саратове, на углу Чапаевской и проспекта им. Кирова, задержан, как гастролер». И в уголочке синим карандашом крупно помечено: «Подписку о выезде из города в течение 24 часов не выполнил».

— Так человек начал свою самостоятельную жизнь, — проговорила Ольга Васильевна. — Так неуклюже открыл первый лист книги своего бытия.

Снова настойчиво зазвонил телефон. Пока Стасюк вел долгий и терпеливый разговор с каким-то упрямцем (она так и не поняла суть спора), серая папка под номером 9925 была внимательно просмотрена.

Сколько детей прошло через эту колонию! Приходили грязные оборвыши, привыкшие к дикой уличной жизни, к самым изощренным преступлениям, даже страшно было их принимать. Иногда она с отвращением думала о себе, о своей службе. Ей отчаянно хотелось уйти отсюда, пока не поздно, попроситься в самую обычную школу, где бы ее окружали опрятные дети, с любовью воспитуемые в нормальных семьях. Однако стоило ей лишь разок вспомнить о тех, кто уже собирался уходить из колонии в большую жизнь: на заводы, в институты — о возмужалых, сильных юношах, в которых уже зародились первые семена благородства, благодарности, душевной чистоты, глубоких чувств, возникала великая гордость за свой труд. Так она начала жить в этом коллективе, словно волна на море, то при душевном отливе, то при душевном приливе.

...Стасюк обязан ощущать вот такие отливы и приливы, происходящие в душах людей, ведь это тоже входит в обязанности начальника колонии. Он отвечал не только за воспитанников, но и за воспитателей, за каждый день и час, за каждый болтик и деревцо; разве лишь этим ограничивались его безграничные обязанности! Он был в ответе за счастье и горе, за настоящее и будущее, за жизнь и смерть этих ребят, курчавых и курносых, вихрастых и кудлатых.

Прочитав трудную судьбу Александра Матросова, полную выбоин и колдобин, Ольга Васильевна, увлекающийся человек, сказала:

— Педагоги могут только приблизительно наметить программу расцвета человеческой личности. А было бы как прекрасно в самом начале судьбы доподлинно знать вершину будущего расцвета, исполнение того хорошего, что намечается в человеке.

Уже после того, как остался один, Стасюк сказал себе: «Я, может, никогда и не увижу вершину. Эта безоблачная область — царство мечтателей. Я — земной человек. Сверхпрозаический практик. Меня интересует сам процесс воспитания, вся черновая работа, ведущая к той вершине. Я — мусорщик. Я — банщик. Я, простите, — ассенизатор. Притом хирург и, может быть, где-то и в чем-то судья... Но судья в последнюю очередь».

— Весна! — вздохнул начальник колонии, задумчиво уставившись в окно: — Какая по счету весна?

...В кабинет вошел безупречно подтянутый Рашит Габдурахманов. На него любо взглянуть: белоснежный подворотничок, сапоги начищены до блеска.

— Товарищ начальник, колонисты выстроились для следования в лес.

— Сколько отрядов?

— Три.

— Внешний вид?

— Проверил лично.

— Разрешаю следовать в лес.

— Есть следовать в лес...

«А казался таким необузданным... И был же таким»,— подумал Стасюк, провожая Рашита; а тот, ни о чем не догадываясь, повернулся через левое плечо и, громко стуча каблуками, вышел. «Теперь под него не подкопался бы ни один старшина, — усмехнулся Стасюк. — Даже самый дотошный!»

Стасюк проследил глазами за Рашитом. Вот он подходит к Ольге Васильевне, вот докладывает. «Шельма, как ловко делает!» — невольно восхитился он.

Но уже где-то росла тревога. Она приползла в душу внезапно. Может быть, в нем заговорил страх? Все-таки весна, а ребята тоскуют по воле. Это опасно, когда тоскуют мальчишки.

Когда он вышел на крыльцо, последний отряд уже проследовал через главные ворота. До этой минуты Стасюк еще не знал, что двинется вслед за ними.

После весенних дождей земля еще не просохла. Мальчишки шли, не особенно соблюдая строй, выбирая места посуше. Они резвились и галдели, как утята, только что выпущенные в пруд. Про себя решил: «утят» пора перевести на летнюю форму.

Он гордился своими воспитанниками, но не обольщался на их счет. Каждый из них в отдельности — задача с тремя неизвестными. Кто только не наплакался из-за буйных голов, ехидных шалопаев, дурашливых хитрецов и паясничающих талантов?

Даже эти мальчишки, уже прошедшие отличную школу в колонии, в чем-то возмужавшие, доставляют столько хлопот. Вот красавец Володя Еремеев или сильный и упрямый Петр Трофимов. Он, прищурившись, взглянул на ватагу своих любимцев: на вихрастого и конопатого Андрея Богомолова, маленького и тщедушного Леонида Сивого. Среди командиров не хватало Рашита Габдурахманова, дежурившего по колонии.

Приноровившись к строю, он последовал за колонной, держась на некотором отдалении.

Внезапно его внимание привлекла женщина, бежавшая через поле, наперерез колонне. Внимательные глаза Стасюка остановились на этой фигуре. «Одета по последней уфимской моде,— сказал он про себя. — Такие боты можно достать лишь по блату».

Стасюк, почувствовав что-то неладное, заспешил. И как раз вовремя.

— Товарищ начальница! — стала кричать женщина, обращаясь к Ольге Васильевне. — Отпустите моего Лешку. Посмотрите, какой он маленький да слабенький, позади всех шагает. Его еле видно в толпе. Он даже не поспевает за вами. Зачем он вам нужен?

Колонна, естественно, остановилась. Мальчишки сбились в кучу, окружив двух женщин. Между ними уже стоял Лешка, по прозвищу Пугливая Тень.

На какое-то мгновение в душу Стасюка вкрался соблазн: вернуть ей сына. Потом как-нибудь он оправдается перед вышестоящими инстанциями. Докажет, что необходимо было отпустить колониста раньше времени. Во всяком случае, за него голову не снимут.

Стоит ему сказать лишь одно слово: «Забирайте!», как сын бросится в объятия матери. В этот миг на всей земле не будет более счастливых людей, чем они.

Ну а потом? Все, очевидно, пойдет по-старому. Леша Пугливая Тень, балуемый мамашей, тоже возьмется за старое. Кто знает, может, через полгода он вернется уже с другой статьей уголовного кодекса?

И он изгнал чувство жалости из своей груди.

Стасюк сказал себе: Лешка очень далек еще от светлого горизонта, от той цели, до которой ему идти и идти. Мальчишка прошел лишь полпути: он пока не может обойтись без нас. Ему в этом мире дозарезу нужны суровые педагоги, требовательное ребячье общественное мнение, даже эти заборы... Без них он пропадет.

— Гражданка, вы останьтесь, — сказал он спокойно. — Колонна, шагом марш!

Лешка молча последовал за колонной, понурив голову.

— Вы поступили необдуманно и неразумно, — проговорил Стасюк, сдерживая свой гнев. — Вы представляете, какую рану нанесли вы всем им, ста сорока семи мальчикам? Вы просто не подумали о детях других матерей. Слепая любовь никогда не была самым лучшим чувством человека, возвеличивающим его.

И уже потом, оставшись наедине, спросил себя: на что дано человечеству чувство жалости?

Жалость матерей плодит бездельников и тунеядцев, жалость полководцев рождает предателей и трусов.

Разве Плутарх и Толстой, Бетховен и Чайковский жалели себя и... заодно и других, когда вели человечество по великим дорогам?

Петр Филиппович продолжал свой путь, осторожно перешагивая через юркие ручьи, исчезающие в расщелинах оврагов. Наконец он набрел на поляну, где расположились колонисты. Они сидели вокруг Ольги Васильевны и внимательно слушали ее.

Но он нахмурился, увидев, что возле Ольги Васильевны примостился Пугливая Тень. Ее рука вольно или невольно лежала на его плече. Она не имела никакого права подчеркивать сегодня свое особое расположение к воспитаннику, вызванное, конечно, лишь жалостью. Это шло вразрез с его пониманием педагогической этики.

«Такая идиллия вредна, ее необходимо немедленно нарушить. Пусть у мальчишки не создается ложное чувство избранности. Не надо в нем лелеять иллюзии». Он сказал себе: я должен объяснить всем им, в том числе и Лешке, почему он пока обязан держаться за колонию. Он просто не готов выйти в большой мир...

— Всю зиму на том берегу, взгляните туда, в сторону Нагаевской горы, — говорила Ольга Васильевна, — стояло войско Пугачева. Его самого здесь, под Уфой, не было.

Петр Филиппович искоса разглядывал лица мальчиков: растерянно улыбающегося Шарафутдинова, задумчиво смотревшего вдаль Сивого, свесившего голову Трофимова...

Может быть, в воображении ребят мелькали отважные всадники, стремглав мчащиеся в атаку; ожесточенные схватки там, под горой...

А Леша Пугливая Тень, польщенный вниманием, жался к ней; может, он в эту минуту очень нуждался в материнской ласке?

— А остальные? Разве им заказана нежность? — спросил Стасюк себя и громко, громче, чем положено, сказал: —Тихо, будет мужской разговор...

Петр Филиппович и Ольга Васильевна возвращались рядом, никак не предполагая, что сегодня им снова придется обсуждать судьбу Александра Матросова, новичка из карантина, бурными делами отметившего первый день своего пребывания в колонии.

А пока они, ничего не зная о ЧП, продолжали каждый по-своему решать судьбу Лешки. Она, внутренне не соглашаясь, спрашивала Стасюка:

— Разве такое чувство, как жалость, не отпущено детской колонии?

— Пожалуй, что нет.

— А ласка? Разве ее нельзя иметь вот тут, под рубашкой?

— Ласка выделяется, как и хлеб, по семьсот граммов на нос. Но ни грамма больше.

Она запнулась.

Он подумал: сказать ей о том, что «любимых детей следует целовать лишь тогда, когда они спят», или нет?

*

— Какой-то персонаж поглядывает на нас, — радостно оповестил Директор.

Кислород даже не соизволил повернуть голову. А Саша покосился на пузатого малого, важно и как будто недовольно поглядывавшего на новичков. Удалец был тучен, как надутая футбольная камера... Так и напрашивался каверзный вопросик: «Как ты на казенных харчах умудрился нажить жир?»

— Чего явился?

Малый оказался страшно важной персоной:

— Первое важное предупреждение,— проговорил он. — Если не уберете постель, завтрак не получите.

— Ба! — обрадовался Саша. — Проходи, повар. Как раз тебя тут и не хватало для полного комплекта.

— Второе важное предупреждение,— проговорил Коля Богомолов, не двигаясь с места. — Если не помоете руки, останетесь с носом... За это ручаюсь.

Он держался с большим достоинством, может быть, потому, что приходился родным братом командиру отряда Андрею Богомолову.

— Похоже на то, что этот пацан нас лишит пшенной каши, — проговорил Кислород, наконец удостоив вниманием Колю.

Саша как будто утробой почувствовал запах щей. От этого чуть поташнивало.

— Где твой котел или миска? — поднялся Матросов без долгих слов. — Давай сюда положенную порцию. Иначе по загривку заработаешь.

— У нас, в колонии, чтобы драться — ни, ни! — надменно заявил Коля Богомолов.

— Думаешь, я буду спрашивать?

— Как еще спросишь!

Саша криво усмехнулся:

— Интересно бы знать, кого же следует спрашиваться?

— Например, общего собрания или Петра Филипповича!

— Наплевать хотел на твоего Петра Филипповича!

Услышав это, толстяк далее побледнел.

— Не таких воспитывают тут, — проговорил Коля; однако, увидев воинственно сжатые кулаки новичка, он на всякий случай дальше двери не прошел.

— Уж не ты ли воспитываешь?

— Хоть бы и я... Мы все воспитываем новичков.

Матросов прыснул со смеху. Ему очень уж показался смешным этот чванливый толстяк.

— Погоди, какая твоя должность на этом свете? — задорно вскинул подбородок Саша. — Повар, что ли?

— Колонист, — гордо отпарировал удар Коля.