— Чего пристал?

— У меня там, под гимнастеркой, где положено быть сердцу, что-то, видно, вышло из строя.

— Бог, как говорят практичные американцы, с умом сконструировал человека, но забыл изготовить для него запасные части...

— Ты все зубоскалишь, а мне не до шуток...

— Ладно, так и быть, утром попрошу старшину, чтобы он для твоего сердца кое-какие запасные части заказал в интендантстве. Уговор остается в силе лишь в том случае, если ты все-таки дашь вздремнуть».

Он проснулся в полночь, когда на его лицо упали лучи ручного фонаря. Писарь роты спросил:

— Где тут Бардыбаев?

— Вон, крайний.

Он долго тормошил сержанта и, ничего не добившись, дернул за ногу.

— Живо, ротный вызывает.

— Тревога? Разведка? В секрет? — быстро выспрашивал сержант, торопливо одеваясь.

— Какая тревога, чудак, лейтенант вызывает, — бросил с усмешкой тот.

Бардыбаев, пропуская вперед писаря, отрывисто сказал:

— Пошли!

Матросов решил дождаться возвращения Бардыбаева. Он принес охапку дров, растопил печку. Устроившись поудобнее перед огнем, положив подбородок на ладони, Саша задумался. Так просидел он около получаса. Дверь скрипнула, вошел Бардыбаев. Он молча присел рядом, достал черный шелковый кисет, свернул цигарку и прикурил от уголька.

Саша, чтобы нарушить затянувшуюся паузу, предложил:

— Ложитесь, товарищ сержант. Я сам подброшу дров.

— Спать уже некогда, — произнес Бардыбаев и, быстро взглянув на часы, сообщил: — В шесть утра комсомольское собрание перед штабным блиндажом.

В предрассветные сумерки около штабного блиндажа, недалеко от опушки леса, собрались тридцать четыре комсомольца первой роты. Люди еще не знали, почему их созвали в такую рань. Собравшиеся делали различные предположения:

— Добровольцев в разведку будут отбирать, даю честное слово, что так, — говорил Перчаткин.

Его перебил Рашит:

— Ребята, да ведь сегодня день Красной Армии. Праздник...

— Значит, митинг, — решил Гнедков.

Появившиеся командир роты Артюхов, старшина Соснин и комсорг полка Брякин положили конец спору. Вокруг них образовался тесный круг. Под ногами весело поскрипывал снег; над Ломоватым бором резвился ветер. В ясном небе мигали далекие звезды. В темноте трудно было различить лица людей. Однако высокого, худощавого Брякина все узнали сразу. Он, оглядев темные фигуры, весело сказал:

— Времени у нас в обрез, обойдемся без президиума, протокол оформим потом. Нет возражений?

— Правильно. Ведите сами! — послышались голоса.

— Тогда разрешите собрание считать открытым. Слово для сообщения — командиру роты.

Саша стоял в тесном кругу бойцов. Зимний рассвет настроил его радостно.

«Как чудесно жить на свете! — думал он. — Серебристая книжка лежит рядом с сердцем. Другие ребята также берегут ее! Жаль, что нет фотографии на комсомольском билете. Но не беда, приедет фотограф, приклеить недолго... Вот за февраль не уплатил членские взносы, хотя сегодня только двадцать третье. Надо будет внести, тем более идешь в бой... Хорошо, что и Рашит рядом. Кругом — верные друзья. Все испытаны в боях, на них можно положиться... Ну, скоро ли начнут?»

Какая торжественная тишина вокруг. Наверняка в эту минуту на всех фронтах проходят собрания. Верно, поднялись с ночи летчики и моряки, саперы и разведчики. Одним словом — все. Может, и в Уфе, в колонии, собрание?

Саша с уважением взглянул на Артюхова. Завидный характер у командира роты, ничего не скажешь. Ведь предстоит смертный бой. Кто его знает, с какими трудностями ему предстоит сегодня встретиться, как еще обернется атака.

— Полагаю, — сказал он, — все видели собственными глазами наши Чернушки?

В этом селе, затерявшемся в северо-западных лесах, никто еще не побывал, даже он сам тут впервые. А как здорово звучит в его устах «Наши Чернушки!..»

— Крыши домов, главным образом, да трубы, — позволил себе пошутить ротный писарь.

— Там, — добавил Артюхов, не обращая внимания на неуместное зубоскальство своего писаря, — вчера последний раз фашисты поужинали с комфортом, рассевшись возле русских печей, а не ерзая на морозе, как это случилось проделать нам. Обедать там пора, пожалуй, нам самим...

— Вот и вся недолга! — брякнул писарь.

«Ничего себе солдат! — недовольно подумал Саша. — Зачем ему, писарю, из кожи лезть? Пусть себе наградные листы оформляет и подает заявки на живых и мертвых».

— Чего он мутит воду! — рассердился Саша и обернулся к Рашиту.

— Он тебе как-никак однополчанин, — вполголоса ответил друг. — Словом, свой в доску...

— Гнусная привычка — лезть не в свое дело, — не унимался Матросов. — Писарей, как я полагаю, следует лишать слова на таких собраниях. В этом все дело.

— А ты сам выскажись, — шутливо посоветовал Рашит. — Перед боем полагается...

— Иди к бесу!

— Совсем не зарекайся, парень!

— Чего там отдельно шепчетесь? — вдруг обратил на них внимание Артюхов. — Если стоящая мысль, так, Матросов, скажи перед всей ротой.

— Мы промеж собой, — сделал попытку увильнуть от разговора Саша.

Чего уж тут говорить, он не мастак выступать.

— Что думаешь о предстоящем бое? — напрямик спросил Артюхов. — Дело, сам понимаешь, серьезное.

Сашу пот прошиб. Не собирался он говорить перед ребятами. Каждый понял свою задачу. А она одна — Чернушки вернуть. Тут не слова нужны, а дела. Да еще какие...

— Думаю, что сами пообедаем в Чернушках, — сказал Матросов. — Одним словом, пусть походно-полевая кухня ориентируется на новое месторасположение.

Потом несколько слов сказали другие, кто что хотел, но кратко. Для больших выступлений время еще не настало.

— Думаю, что сегодня днем, после боя, когда соберемся в освобожденных Чернушках и подведем итоги боя, товарищ командир роты Артюхов или товарищ парторг Соснин оценят, кто как воевал. Будем драться, пока руки держат оружие, пока бьются сердца, так, что ли, ребята? — сказал комсорг. — Я за себя и за всех отвечаю: приказ командования выполним.

Между тем Саша думал: собрание — последнее, что происходит перед атакой. Артюхов — виртуоз своего дела. Одним словом, мастер боя. Он уже, как говорили ребята, заставил подкатить два орудия. По бездорожью это стоило немалых усилий. Артюхов настоял перед комбатом об усилении минометного прикрытия. Другой бы решил: ладно, с дружным «ура» двинемся вперед... А там видно будет. Но Артюхов знает цену огню. Перво-наперво он поддаст огнем, а потом только двинет пехоту. А что такое, между прочим, «ура»? У него попросту говоря, кавалерийские обязанности: вносить смятение, устраивать переполох, а если противник дрогнет, то преследовать драпающих фашистов. «Ура» лишь в особых случаях опережает пехоту...

Пока проходила вот эта последняя встреча перед боем, последняя встреча людей, кому труднее всех придется в атаке, — ведь с них спрашивалось вдвойне, — повар успел приготовить завтрак. До краев наполняя котелки борщом, он шутливо приговаривал:

— Не обессудьте, по-настоящему обедать будем в Чернушках. Что, Матросов, задержался? Давай сюда котелок, сразу налью с добавкой. А ты что, Габдурахманов? Знаю тебя — чаю надо! Давай густого, душистого налью.

Повар шутил с каждым. Он считал, что хорошее настроение помогает желудку лучше переваривать пищу, а бойцу — лучше воевать...

После собрания никто уже не ложился спать. Сережа Гнедков, устроившись возле свечи, уткнулся в книгу. Рашит сел бриться. По его адресу посыпались шутки:

— Ты, брат, чаще англичан бреешься. Ты бы даже среди них отличился.

— Борода демаскирует солдата, — отвечал Рашит. — Даже маскхалат при этом не выручает.

Бардыбаев сбегал за гранатами, поинтересовался запасными дисками. Он недовольно предупредил одного из бойцов:

— Ты что же, с одним диском хочешь пойти в бой? Набей еще два.

Матросов взялся за письмо. Склонив голову над листом бумаги, он унесся мыслями в далекую Уфу. Но ему не дали дописать даже первую строчку.

— Выступаем! — проговорил Соснин, появляясь в землянке.

В это утро он стал взводным.

Гнедков хлопнул книгой. Саша спрятал в боковой карман недописанное письмо. Рашит сердито стер с верхней губы мыло, не успев сбрить усы. Бардыбаев торопил:

— Строиться!

В предрассветных сумерках выстроилась рота. Бойцы поеживались от холода и пытались согреться, потопывая ногами. Около ротного сгрудились, оживленно разговаривая, командиры взводов. Артюхов сообщал о каких-то подарках, присланных из тыла. Озабоченно поискав кого-то глазами, он спросил:

— Неужели Ефимчук успел уйти, не попрощавшись?

На его голос из командирского блиндажа, на ходу застегивая шинель, выбежал писарь. Ротный при всех крепко обнял за сильные плечи Ефимчука и взволнованно, стараясь скрыть грусть, произнес:

— Спасибо, Иван Ильич, желаю тебе удачи.

Гвардеец, не менее взволнованный проявлением дружеских чувств командира роты, воскликнул:

— После окончания курсов обязательно вернусь в роту.

Артюхов мягко, с лаской в голосе, проговорил:

— Это вряд ли удастся. Однако где бы ты ни был, не забывай свою первую роту и своего ротного. — Голос командира осекся, он продолжал более сдержанно: — Присылай письма, ответим. А по баяну будем скучать, это определенно. Ну, пока. Сам видишь, Ваня, нам пора выступать.

Он крепко пожал руку писаря и, резко повернувшись, ушел. Этому свидетелем была вся рота, от бойцов не ускользнул и грустный тон Артюхова и то, как Ефимчук смахнул слезы рукавом шинели.

Перед боем Соснин терпеливо и тщательно проверял готовность взвода к схватке, предвидя, что фашисты так легко не уступят село Чернушки. Ребята были, как на подбор, сильные и настойчивые. Взять хотя бы этого худощавого Габдурахманова — цепкий, упорный солдат, голову сложит, а приказ выполнит. Молчаливому Гнедкову можно было доверить свою жизнь — верный человек. Саржибаев, единственный в роте вооруженный винтовкой, — это лучший стрелок, снайпер.

Больше двух десятков вражеских офицеров и пулеметчиков уничтожил этот остроглазый сын степей. Взгляд Соснина упал на Матросова, на его коренастую фигуру. Спокойное лицо, губы плотно сжаты, синие глаза поблескивают. Из-под шапки выбились светлые кудри. О чем он думает?

Наступило утро великого праздника — дня двадцать пятой годовщины Красной Армии.

Артюхов лежал за высокой сосной и, вынув из планшета карту района, синим карандашом делал на ней какие-то пометки. Временами, отвлекаясь, он поднимал бинокль и осматривал крыши домов села Чернушки.

В это время Артюхов пальцем поманил ординарца. Перед самым боем им стал Матросов. Передавая Саше бинокль, он приказал:

— Взгляни в створ между этими кустами. Видишь что-нибудь?

Матросов навел бинокль в указанном направлении и приметил подозрительный бугорок.

— Дзот?

Артюхов, сверившись по карте, продолжал:

— Правее должен быть еще один.

Потом ротный заставил отыскать на местности третью огневую точку.

— Через пять минут от той точки должно остаться одно воспоминание, — сказал он, скосив глаза на циферблат часов.

И точно! Два орудия, замаскированные на самой опушке, повели огонь прямой наводкой. Первая огневая точка замолчала после третьего залпа. Со вторым дзотом повозились куда больше. Третий дзот оказался самым живучим. Немецкие пулеметчики вступили в ожесточенный огневой бой. Из-за них, оберегая орудийный расчет, пришлось откатить назад пушки. Это было сделано очень своевременно, так как вокруг стали разрываться мины.

В течение часа шла дуэль. Теперь приданные орудия получили приказ подавить немецкие минометы, без чего нельзя было поднять пехоту в атаку.

Матросов впервые в жизни оказался на командном пункте. Раньше, когда он находился с кем-нибудь на рубеже атаки, единственная его задача была точно исполнять команды командира отделения. А тут он стал свидетелем более захватывающей картины. С КП он видел не только действия своей роты, но и противника.

Только вот жаль, что не видно, как действует весь батальон. Другие роты вступили в бой на левом фланге.

Вдруг командир роты приказал:

— Вызвать из взвода Соснина трех автоматчиков!

Саша сначала не понял: зачем автоматчики? Ведь дзоты не подавали признаков жизни.

Матросов с удивлением взглянул на неожиданно властно заговорившего Артюхова. Но не время рассуждать. Ординарец обязан исполнять приказание.

Саша, пригнувшись, бежал среди кустарника, в расположение роты. Навстречу ему полз телефонист. Ординарец, не задерживаясь около него, понесся дальше.

Вскоре он привел требуемых трех автоматчиков. Артюхов, показав им центральный дзот, снова начавший изрыгать огонь, приказал:

— Незаметно подползти и уничтожить!

— Ясно, — подтвердил рябой, курносый солдат из нового пополнения, невольно положив руку на гранату, висевшую на поясе.

Остальные кивнули головами, показывая, что им также все ясно.

— Желаю успеха, — просто проговорил Соснин, отпуская их.

Солдаты благополучно обогнули кустарник. Они ползли друг подле друга. Саша, не отрывая глаз, с тревожно бьющимся сердцем наблюдал за товарищами. Ему показалось, что противник заметил их. Но тревога оказалась ложной. Гвардейцы рассредоточились и стали ползти по-пластунски. Они уже миновали полпути между центральным дзотом и опушкой. Неожиданно слева и справа раздались взрывы. Наблюдавший за полем боя Артюхов вздохнул:

— Ах, поспешили...

Одновременно со взрывами над полем боя отчетливо раздался лай вражеского пулемета. Среди ветвей засвистели пули. Саша инстинктивно бросился навзничь. Пролежал он не больше двух-трех секунд. Услышав стон Артюхова, он живо приподнял голову: «Неужели ранило командира, надо выносить с поля боя?» — молнией пронеслась мысль. Однако Артюхов продолжал смотреть в бинокль. Саша взглянул в том же направлении, зажмурил глаза и еле сдержал крик. Снежный вихрь, поднятый пулеметными очередями, кружил вокруг трех храбрецов. Заметили!