— Ай, ай, больно хорошо, замечательно! — кричал Саржибаев приплясывая.

— Войне, значит, скоро конец, — заключил Перчаткин.

Матросову почему-то вдруг показалось, что Перчаткин неискренне радуется победе под Сталинградом, скорее всего он не хочет попасть на фронт, и, обернувшись к нему, Саша крикнул:

— Радуешься, что избежал Сталинграда?

— Вот чудак, а разве ты не рад нашей победе?

«15 декабря 1942 г о д а.

Я с усилием прислушиваюсь к голосам людей, стоявших у изголовья.

— Температура сорок. Сердце вялое, на ночь дайте камфары.

О ком они говорят? Неужели обо мне? Пропадает трубный голос доктора, уже не вторит ему робкий тенор фельдшера.

...Мне чудится родная долина. От пряного воздуха распирает грудь, голова кружится, если поднимешь глаза, чтобы увидеть вершину Янган-Тау. Под ногами журчит холодный родник. Я делаю отчаянное усилие, пытаясь встать на колени, чтобы утолить жажду, но мне не удается это сделать.

Надо мной раздается эхо, убегающее в горы.

...Вот арба катится по неровной дороге, пролегающей по высохшему руслу речки. Рыжая кобыла шагает лениво, медленными взмахами длинного хвоста отгоняя назойливых оводов.

Я, прищурив веки, зачарованно смотрю на обширное дикое поле, усеянное крупными белыми ромашками.

— Остался бы я жить среди ромашек.

Бабай, то и дело покрикивающий на кобылу, хмурит брови и поворачивает голову:

— Мудрый бездельник хуже работящего дурака.

Я вздрагиваю, точно ударили хлыстом — я не хочу быть бездельником...

...Отец был громадного роста, лицом напоминал цыгана: черные живые глаза, длинные волосы. Я любил кататься на его спине. А особенно мне нравилось слушать сказки о богатырях. Отец рассказывал их по вечерам, когда на улице шел сильный дождь или бушевал буран. Однажды отца принесли на руках, и уже никогда отец не рассказывал больше сказок. Я помню слезы матери.

— Его жизнь отняли баи, — говорила она, ласково обнимая меня и пряча от меня заплаканные глаза...

...Но это, оказывается, не слезы, а брызги водопада. Я бросаюсь к воде, так мучает жажда. И вдруг перед моим взором вырастает полынья. Невидимая сила бросает меня в черную пасть реки. Я невольно вскрикиваю...

Снова слышу я бас доктора:

— Вот и чудесно, теперь ему нужен покой.

Я, видно, отлежал ногу, болит правый бок, но не хочется повертываться. Из окна падает ровный свет, принося покой».

«20 декабря 1942 года.

Меня выписали из лазарета. Я шел медленно, жадно вдыхая холодный зимний воздух. Мягко светило багровое солнце. Я радовался тому, что снова возвращаюсь в роту, к товарищам, и незаметно для себя ускорял шаги. Чем ближе я подхожу к лагерю, тем мучительнее представлялась встреча с Матросовым; в душе все еще оставалась какая-то горечь.

Я с волнением открыл дверь и остановился у входа, ослепленный темнотой, царившей в землянке. Когда глаза привыкли к сумеркам, я сделал шаг вперед и снова растерянно остановился: около погасшей печки спиной ко мне сидел Матросов. Он даже не повернул головы. Я был еще больше удивлен, когда заметил, что Матросов горестно молчит, низко опустив голову.

Ничего не понимая, я остановился позади него. Он повернулся, с усилием улыбнулся.

— Мое место кто-то занял, — проговорил я, снимая полушубок и чувствуя, что говорю не то, что надо.

Саша взглянул с примирительной улыбкой.

— Потеснимся.

Внезапно меня охватили угрызения совести. У Саши горе... а я беспокоюсь о месте. Я решительно шагнул в сторону Саши и тихо спросил:

— Что случилось?

Матросов вместо ответа протянул письмо, задумчиво отозвался:

— От злости, что не на фронте. Отомстить не могу...

Я узнал почерк Лиды. «Все родные в Ленинграде погибли...» — писала девушка.

Саша вытер тыльной стороной ладони глаза и прошептал:

— А если, Рашит, проситься на фронт? Откажут?

Я, глубоко вздохнув, отрывисто сказал:

— Не имеют права! Будем проситься вместе.

Сказано — сделано. Сели писать рапорты и вечером вручили их командиру отделения, а он направил их по инстанциям, как требовал того устав».

«22 декабря 1942 года.

Прошел слух, будто бы на фронте какой-то Панкратов, не то офицер, не то солдат, закрыл грудью вражеский пулемет.

Сперва Саша и не обратил, кажется, на мои слова никакого внимания. Лишь сказал:

— Умереть каждый может.

Но вечером он опять вернулся к этому разговору.

— Разве у него гранат не было? Чего же он не дрался до последней возможности?»

«23 декабря 1942 года.

Из колонии переслали письмо Гузель.

«Прощай, — пишет она. — Такая я уж невезучая».

Что еще приключилось с тобою, Гузель? Как тебе помочь? Надо сегодня же ей написать... Может, подать телеграмму?»

«28 декабря 1942 года.

Преграда — это мы.

Я, Саша, Гнедков и Саржибаев. Уральские полки, сибирские дивизии, башкирская конница, татарские джигиты, мужественные чуваши, отважные марийцы...

Мы — резерв России. Нас ждет фронт.

Впереди меня пройдет мое горе, а за мной — моя тень, моя месть!»

«8 января 1943 года.

Саша мне показал свое письмо.

«Добрый день, тетя Таня!

Пишу письмо из военного училища. Я вам не писал так долго потому, что не был еще окончательно зачислен. Вот сейчас я настоящий курсант, о чем и тороплюсь сообщить. Начали учиться, будем специалистами, а какими — не имею права сообщать. Сами знаете — военная тайна.

Пока ничего особенно не произошло. Рашит немного болел, теперь вернулся в строй. Часто с ним вспоминаем про ваши вкусные пирожки.

Целую крепко Лиду. А вы, тетя Таня, после ее окончательного выздоровления, возьмите ее к себе. Я очень прошу об этом.

Передайте всем привет. Ваш Саша Матросов...»

Учеба проходила напряженно. Все меньше времени оставалось на отдых. Все реже удавалось выпросить у старшины гитару. Но если выпадал свободный вечер, то в маленькую землянку собирались со всей роты. Эти вечера очень напоминали ребятам вечера в уфимской колонии.

В битком набитом блиндаже пели. Запевал и аккомпанировал обычно Саша. Иногда Рашит выходил в середину круга и исполнял знаменитую пляску своего народа «Карабай». Состроив смешную мину, прищурив глаза, согнувшись в три погибели, Рашит пел солдатские частушки.

Притопывая, Рашит начинал:

Хор поддерживал:

Рашит заводил новый куплет:

Хор продолжал:

Когда затихал голос хора, Матросов выводил:

Гитара торопилась за веселой песней...

Через несколько дней в училище приехала окружная комиссия для отбора добровольцев на фронт. Матросов, узнав об этом, поторопился поделиться новостью с Рашитом:

— Значит, скоро будет вызов...

Юноши не ошиблись. На второй день Матросова, Гнедкова, Габдурахманова и Саржибаева вызвали в штаб. Около блиндажа толпились курсанты из других взводов. Они прождали около часа, пока, наконец, дежурный лейтенант не крикнул:

— Курсант Матросов, к начальнику училища!

Саша быстро спустился в просторный блиндаж.

Войдя, он растерянно остановился. Рядом с рослым начальником училища, полковником Гончаровым, сидел другой полковник, очевидно, председатель комиссии, небольшого роста, седой, в новом мундире, с множеством орденов. Кому докладывать?.. Саша, смело взглянув на начальника училища, отрапортовал:

— Товарищ полковник, курсант Матросов явился по вашему вызову.

Председатель комиссии спросил:

— Курсант Матросов, что побудило вас написать заявление? Учиться надоело?

— На фронт хочу... Обидно отсиживаться в тылу, товарищ полковник.

Незнакомый полковник, долго-долго протирая стекла очков платком, только и сказал:

— Понимаю тебя... Всем нам хочется на фронт.

Дорога солдата продолжалась. Сильный паровоз безустали несся на северо-запад. День сменился ночью, а эшелон все бежал по безграничной равнине.

В пути Саша внимательно приглядывался к товарищам. На нарах лежали внешне совершенно различные люди: пожилые и молодые, толстые и тонкие, брюнеты и блондины, веселые и мрачные. Некоторые из них, как и Саша, ехали на фронт впервые. Они стремились к подвигам, мечтали о добросовестном исполнении долга. Справа от Саши лежал Сергей Гнедков. Петька Копылов, удивительно напоминавший Митьку Кислорода, больше молчал.

Бывалые солдаты, возвращавшиеся из госпиталей, охотно откликались, когда возникала необходимость поучать молодежь. Люди, испытавшие трудности фронтовой жизни, держались спокойно и деловито. Но среди них попадались шутники, а то и самые обыкновенные болтуны.

За эти дни Саша и Рашит наслушались немало рассказов о психических атаках, необыкновенных минных полях, о ревущих танках и пикирующих самолетах. Для них все было интересно. Они и не замечали, что в некоторых рассказах правда сочеталась со всяким вздором.

Саша особенно любил слушать Николая Соснина. Тот никогда не подчеркивал своих заслуг, по его словам получалось, что все другие отлично воевали, а он, Соснин, вроде бы только и нес службу. Так отчего же на его груди два ордена? Не за красивые же глаза их получил?

— Вот как я первый раз с танками противника встретился, — стал говорить он. — Нас было пятеро автоматчиков против двух танков. Скажу вам, мил-товарищ, страшно было. Но все же подожгли один танк, а второй сам отступил. Прогнали мы немцев, нас прозвали храбрыми, а ведь каждый в первую минуту испугался...

Полной противоположностью Соснину был хитроглазый Андрей Семячкин. Послушать его — получалось, что все подвиги в роте совершил он, Семячкин, а остальные были чуть ли не равнодушными наблюдателями.

— Однажды я встретил целый взвод фашистов...— начинал Семячкин.

Чего только не проделывал Семячкин в своих повествованиях : он сбивал самолеты винтовочным выстрелом, разминировал минные поля, сразу приводил по три «языка»...

Как-то Саша спросил у него:

— Почему у тебя нет орденов?

Семячкин, не моргнув глазом, ответил:

— На орден Ленина два раза представляли, только оба раза документы затеряли...

С легкой руки Сергея Гнедкова Андрея прозвали пустозвоном.

Мимо пробегали зазевавшиеся станции и загримировавшиеся города: элеваторы, высокие здания, заводские трубы были закамуфлированы. На развилках дорог стали появляться противотанковые заграждения.

Саша возмущался всякий раз, когда на станциях их поезд обгоняли другие эшелоны.

— Им, выходит, некогда, а нас держат, — ворчал он.

— Зачем пропускаем, а? — вторил ему Саржибаев. Он два дня болел и сейчас воспаленными глазами обозревал дорогу на фронт.

— В первую очередь пропускают воинские части, а мы только маршевики, — успокаивал их Соснин.

— Когда же Москва?

Этот вопрос волновал весь эшелон. Первым воскликнул Рашит:

— Я вижу Москву!

Все, кто не спал в этот час рассвета, бросились к узеньким окошечкам товарного вагона.

— Это только пригород, окраина, — протискиваясь вперед, говорил Сережа Гнедков.

— Пускай окраина, а все же Москва, — настаивал Рашит.

Проснулся весь вагон. Тогда Саша решительно подошел к двери и, широко раскрыв ее, проговорил:

— Вот как надо встречать Москву.

Матросов стоял у открытой настежь двери, встречая любимую Москву, которую он так мало знал и в которой ни разу еще не был. Ему хотелось, хотя бы из окна вагона, увидеть Кремль, но Гнедков сказал, что это невозможно.

— Мы проедем окраинами...

И на самом деле поезд кружил вокруг города. Наконец остановились на какой-то товарной станции. После завтрака Матросов вместе с Рашитом подошли к старшине.

— Отпустите нас в город, хоть краешком глаза взглянуть на Кремль, — просил Саша.

— Мы недолго пробудем, не опоздаем, — вторил Рашит.

— Не могу. Я не знаю, сколько мы тут простоим.

Солдаты не уходили. Соснин спросил:

— Что еще?

— Разрешите, товарищ старшина, к начальнику эшелона обратиться?

— Он тоже не отпустит, — отрезал Соснин.

— Разрешите уж, товарищ старшина, — настаивал Рашит.

— Попробуйте, коли так, — смягчился тот.

Начальник эшелона наотрез отказался дать увольнительные.

— Я не знаю, когда мы отправимся, — объяснил он. Увидев огорчение на лицах молодых солдат, добавил: — Даже офицеров-москвичей не отпускаю.

Однако солдаты были настойчивы, не уходили.

— Неужели не ясно? — сердито спросил майор.

— Одолжите на полчаса ваш бинокль, товарищ майор, — попросил Матросов.

Начальник эшелона взглянул на солдат и, ни слова не говоря, передал полевой бинокль.

— Вернете в третий вагон...

— Есть, товарищ майор...

— Спасибо, товарищ майор, — добавил обрадованный Рашит.

Матросов и Габдурахманов с крыши вагона рассматривали город, но все-таки не увидели Кремля. В окуляры попадали заводские трубы, дома, башни.

Ночью эшелон оставил столицу.

А когда забрезжил рассвет, солдаты вновь кинулись к окошечкам, однако никаких признаков города уже не было, поезд бежал по снежной равнине. Все с интересом разглядывали новые края. Чаще стали попадаться разрушенные станции, огромные воронки от разорвавшихся бомб около железнодорожного пути и многочисленных мостов.

На какой-то маленькой станции без названия (вокзал был совершенно разрушен) простояли несколько минут. Этого времени было достаточно, чтобы Сережа Гнедков принес сообщение: