Что тут поднялось! Слышались крики женщин, кому-то сделалось плохо. Ни о каком уважении к суду не было и речи. Суматоха охватила весь зал. Все хотели посмотреть на Жозефа Рультабийля. Председательствующий кричал, что велит очистить помещение, но его никто не слушал. Тем временем Рультабийль перескочил через балюстраду, отгораживающую сидячие места, яростно работая локтями, протиснулся к своему главному редактору, и они крепко обнялись; затем он забрал свое письмо, сунул его в карман и сквозь толпу добрался до места для свидетелей – улыбающийся, счастливый, с растрепанными рыжими волосами, которые, казалось, подчеркивали блеск его круглых глаз. Он был одет все в ту же английскую пару, которую я видел на нем в день отъезда, но невероятно потрепанную; пальто висело на одной руке, в другой он держал кепи.

– Прошу меня извинить, господин председательствующий, – сказал он, – но трансатлантический лайнер опоздал. Я прибыл из Америки. Я – Жозеф Рультабийль.

Зал взорвался смехом. Все радовались, что этот мальчишка наконец приехал. Людям казалось, что с них снята огромная тяжесть и они могут вздохнуть спокойно. Все чувствовали уверенность, что он и в самом деле привез с собою правду, что он скажет им ее.

Однако председательствующий был вне себя:

– Ах, так это вы – Жозеф Рультабийль! Я покажу вам, как издеваться над правосудием! Пока мы примем относительно вас решение, я своею властью оставляю вас в распоряжении суда.

– Но, господин председательствующий, я только этого и прошу – быть в распоряжении правосудия, для этого я сюда и пришел. Я прошу суд извинить меня, если из-за моего появления возникло некоторое замешательство. Поверьте, господин председательствующий, что никто не уважает правосудие больше, чем я. Я вошел, как сумел.

Рультабийль засмеялся, засмеялись и все вокруг.

– Уведите его! – приказал председательствующий.

Однако тут вмешался мэтр Анри-Робер. Для начала он извинился за молодого человека, пояснив, что тот руководствовался самыми благими чувствами, потом намекнул суду, что ему было бы трудно обойтись без показаний свидетеля, пробывшего в Гландье всю таинственную неделю и, главное, готового доказать невиновность обвиняемого и назвать имя преступника.

– Вы собираетесь назвать убийцу? – с интересом, но все еще недоверчиво спросил председательствующий.

– Но, господин председательствующий, только для этого я сюда и явился, – ответил Рультабийль.

В зале послышались аплодисменты, но судебные приставы энергичным «тсс!» восстановили тишину.

– Жозефа Рультабийля, – заговорил мэтр Анри-Робер, – как свидетеля не вызывали, но я надеюсь, что господин председательствующий, пользуясь своею властью, все же его допросит.

– Ладно, – согласился председательствующий, – мы его допросим. Но давайте прежде закончим…

Его перебил товарищ прокурора:

– Вероятно, было бы лучше, если бы этот юноша назвал имя человека, которого он считает преступником, прямо сейчас.

– Если господин товарищ прокурора придает значение показаниям Жозефа Рультабийля, я не возражаю против того, чтобы свидетель назвал имя преступника прямо сейчас.

В зале воцарилось гробовое молчание.

Рультабийль молчал, с сочувствием глядя на Робера Дарзака, на лице которого в первый раз с начала заседания отразились тревога и волнение.

– Ну, – повторил председательствующий, – мы вас слушаем, господин Рультабийль. Назовите имя преступника.

Рультабийль невозмутимо достал из кармана громадную луковицу часов и проговорил:

– Господин председательствующий, я не могу назвать имя преступника раньше половины седьмого. У нас впереди еще больше четырех часов.

В зале послышался ропот удивления и разочарования. Некоторые адвокаты стали выкрикивать:

– Да он смеется над нами!

Лицо председательствующего выразило недоумение, лица мэтров Анри-Робера и Андре Эсса – досаду. Председательствующий сказал:

– Пошутили – и хватит. Можете отправляться, сударь, в комнату для свидетелей. Я оставляю вас в нашем распоряжении.

– Уверяю вас, господин председательствующий, – громко запротестовал Рультабийль высоким голосом, – уверяю вас, что, когда я назову вам имя преступника, вы поймете, что я не мог этого сделать до половины седьмого! Слово Рультабийля! Клянусь честью! К тому же я могу тем временем дать вам кое-какие объяснения по поводу убийства лесника. Господин Фредерик Ларсан, наблюдавший, как я работал в Гландье, может подтвердить, с каким усердием я занимался этим делом. И хотя я с ним не соглашался и утверждал, что, арестовав Робера Дарзака, он арестует невиновного, он никогда не сомневался ни в моих добрых намерениях, ни в важности того, что мне удавалось обнаружить и что, кстати, не раз подкрепляло его выводы.

– Господин председательствующий, – отозвался Фредерик Ларсан, – послушать господина Жозефа Рультабийля было бы небезынтересно, тем более что он со мною не согласен.

Эти слова полицейского были встречены одобрительным гулом. Ларсан принял вызов как записной дуэлянт. Схватка обещала быть любопытной: два умных человека не покладая рук трудились над решением трагической задачи и пришли к различным выводам.

Председательствующий молчал, Фредерик Ларсан продолжил:

– Мы согласились с ним, что человек, покушавшийся на жизнь мадемуазель Стейнджерсон, ударил лесника ножом в сердце, однако придерживаемся разных мнений относительно исчезновения преступника со двора; интересно было бы знать, как господин Рультабийль объясняет это бегство.

– Еще бы не интересно! – откликнулся мой друг.

Зал рассмеялся. Председательствующий тут же заявил, что, если такое еще повторится, он не преминет привести в исполнение свою угрозу очистить зал.

– Вот уж поистине непонятно, что в этом деле может вызывать смех, – закончил он.

– Мне тоже, – подхватил Рультабийль.

Сидящие передо мною закусили зубами свои носовые платки, чтобы не расхохотаться.

– Итак, вы слышали, молодой человек, – проговорил председательствующий, – что сказал господин Ларсан. Так как же, по-вашему, преступник исчез со двора?

Рультабийль взглянул на госпожу Матье, которая ответила ему печальной улыбкой.

– Поскольку госпожа Матье соблаговолила сознаться, – начал он, – в своей благосклонности к леснику…

– Мерзавка! – перебил его папаша Матье.

– Вывести папашу Матье! – приказал председательствующий.

Папашу Матье вывели. Рультабийль продолжил:

– Поскольку она в этом созналась, я могу сказать, что она часто беседовала с лесником по ночам в комнате на втором этаже донжона, там, где когда-то была молельня. В последнее время эти беседы участились, так как ревматизм приковал папашу Матье к постели. Укол морфина – и папаша Матье может наслаждаться отдыхом, а его супруга – покоем в течение нескольких часов, когда ей необходимо отсутствовать. Госпожа Матье приходила ночью в замок, закутавшись в большую черную шаль, которая делала ее почти неузнаваемой и похожей на темный призрак, тревоживший порою папашу Жака. Чтобы дать знать своему другу, что она пришла, госпожа Матье подражала зловещему мяуканью кошки матушки Молельщицы, старой колдуньи, живущей в лесу Святой Женевьевы; лесник тут же спускался из донжона и открывал любовнице потайную дверь. Когда начался ремонт донжона, свидания проходили все в той же старой комнате лесника, в донжоне, поскольку новая комната, которую на время предоставили бедняге в конце правого крыла, соседствовала с комнатой, занимаемой семейством дворецкого и кухарки, и отделялась от нее лишь тонкой перегородкой.

Госпожа Матье оставила лесника в добром здравии незадолго до того, как в глубине двора разыгралась драма. Вдосталь наговорившись, они вместе вышли из донжона. Я узнал эти подробности, господин председательствующий, только благодаря тому, что на следующее утро изучил следы во дворе. Привратник Бернье, которого я поставил с ружьем позади донжона для наблюдения, не мог видеть, что происходит во дворе, – я позволю ему говорить, и он скажет вам то же самое. Он появился там чуть позже, привлеченный револьверными выстрелами, и тоже выстрелил. Итак, лесник и госпожа Матье стоят в темном и тихом дворе. Они желают друг другу доброй ночи; госпожа Матье направляется к открытым воротам, а он возвращается в свою комнату в конце правого крыла.

Не успевает он дойти до двери, как раздаются выстрелы; взволнованный, он спешит назад и только достигает угла правого крыла, как на него прыгает тень и наносит ему удар. Он мертв. Вскоре труп его поднимают люди, которые думают, что несут убийцу, а на самом деле у них в руках убитый. Что же тем временем делает госпожа Матье? Удивленная выстрелами и появлением во дворе людей, она старается раствориться в темноте. Двор велик, а госпожа Матье уже недалеко от ворот – есть надежда уйти незамеченной. Но она не уходит, а остается и видит, как уносят труп. Сердце ее сжимается от вполне понятного волнения, и, движимая недобрым предчувствием, она доходит до вестибюля, бросает взгляд на лестницу, освещенную фонарем папаши Жака, где лежит труп ее друга, и убегает. Быть может, она привлекла внимание папаши Жака? Во всяком случае, он идет вслед за черным призраком, который уже заставил его провести несколько бессонных ночей.

В эту ночь, еще до преступления, его разбудил вопль Божьей Коровки, и он увидел в окно черный призрак. Он поспешно оделся и, по его словам, именно поэтому явился в вестибюль полностью одетым, когда мы принесли труп лесника. Вне всякого сомнения, в эту ночь он хотел во что бы то ни стало увидеть вблизи лицо призрака. Он ее узнал. Папаша Жак уже давно дружил с госпожой Матье. Должно быть, она призналась ему в своих ночных похождениях и умолила помочь ей в трудную минуту. Госпожа Матье, только что видевшая своего друга мертвым, выглядела совсем несчастной. Папаша Жак пожалел ее и проводил через дубовую рощу и мимо пруда до дороги на Эпине. Оттуда ей до дому было уже рукой подать. Папаша Жак вернулся в замок и, поняв, какую ответственность он взял на себя, когда скрыл присутствие ночью в замке любовницы лесника, попробовал скрыть этот эпизод драматической ночи и от нас. Мне не нужно просить госпожу Матье и папашу Жака подтвердить этот рассказ. Я знаю, что все происходило именно так. Я просто обращусь к памяти господина Ларсана, которому теперь ясно, откуда я все узнал: он видел, как на следующее утро я изучал двойную цепочку следов, которые, встретившись, тянулись рядом, – следов папаши Жака и этой дамы.

Тут Рультабийль повернулся к госпоже Матье, сидевшей в зале, и галантно ей поклонился.

– Отпечатки обуви этой дамы, – пояснил он, – удивительно похожи на следы изящных штиблет убийцы.

Госпожа Матье вздрогнула и с любопытством, смешанным с ужасом, уставилась на юного репортера. Как он смел? Что он хотел этим сказать?

– У сударыни изящная ступня, длинная и чуть великоватая для женщины. Если не считать носка туфли, это вылитая нога убийцы.

В зале задвигались. Рультабийль движением руки призвал публику к спокойствию. Можно было подумать, что теперь он поддерживает порядок в зале.

– Спешу добавить, – продолжал он, – что особого значения это не имеет, и полицейский, строящий целую систему только на сходстве внешних признаков и не составивший себе мнения по существу дела, тут же впадает в ошибку. У господина Дарзака отпечаток обуви такой же, как у преступника, но тем не менее он не преступник.

Новое движение в зале. Председательствующий спрашивает у госпожи Матье:

– В ту ночь с вами и в самом деле все происходило именно так?

– Да, господин председательствующий, – ответила она. – Можно подумать, господин Рультабийль шел позади нас.

– Стало быть, вы видели, как убийца бежал к правому крылу, сударыня?

– Да, а минуту спустя я видела, как уносили труп лесника.

– Но куда же делся убийца? Вы тогда остались во дворе одна и, естественно, должны были его видеть. Он не знал о вашем присутствии и как раз собирался скрыться.

– Я не видела, господин председательствующий, – вздохнула госпожа Матье. – В этот миг сделалось очень темно.

– Значит, господину Рультабийлю все же придется объяснить, каким образом мог скрыться убийца.

– Разумеется, – мгновенно отозвался Рультабийль с такой уверенностью, что даже председательствующий не мог сдержать улыбки, а молодой человек продолжил: – Скрыться из этого угла двора незаметно для нас преступник не мог. Даже если мы его не видели, мы должны были на него наткнуться. Это ведь крошечный закуток, небольшой прямоугольник, окруженный рвом и решетками. Преступник обязательно налетел бы на нас, или мы налетели бы на него. Этот уголок, ограниченный рвом, решеткой и нами, в сущности, такое же замкнутое пространство, как и Желтая комната.

– Так скажите же нам, как же вы не нашли человека, который вошел в это замкнутое пространство? Я уже полчаса прошу вас об этом.

Рультабийль опять вытащил из кармана свои огромные часы, взглянул на них и сказал:

– Господин председательствующий, вы можете спрашивать меня об этом еще три с половиной часа, но я смогу дать вам ответ только в половине седьмого.

На этот раз гул не был ни неприязненным, ни разочарованным. В Рультабийля начали верить. Ему поверили и забавлялись легкостью, с какою он назначил председательствующему время, словно договаривался о встрече с приятелем.

Что же касается председательствующего, тот подумал, не рассердиться ли ему, но решил посмеяться вместе со всеми над этим мальчишкой. Рультабийль вызывал симпатию, и председательствующий успел уже ею проникнуться. К тому же молодой человек с такой точностью рассказал о роли госпожи Матье в этом деле и так верно объяснил все ее поступки в ту ночь, что господин де Року начал принимать Рультабийля всерьез.

– Ладно, господин Рультабийль, – согласился он, – как вам будет угодно. Но чтобы до половины седьмого я здесь вас не видел.

Рультабийль поклонился и, покачивая большой головой, направился к двери комнаты для свидетелей.

Идя по залу, он искал меня глазами, но не заметил. Поэтому я потихоньку выбрался из окружавшей меня толпы и покинул зал почти одновременно с Рультабийлем. Мой великолепный друг встретил меня весьма сердечно. Он был счастлив, говорлив и радостно тряс мою руку. Я сказал:

– Не стану спрашивать вас, мой милый, зачем вы отправились в Америку. Все равно ведь вы мне ответите, как председательствующему, что сможете удовлетворить мое любопытство не раньше половины седьмого.

– Да нет же, дорогой мой Сенклер, нет. Зачем я отправился в Америку, я вам скажу прямо сейчас – вы же мне друг: я поехал туда за вторым именем убийцы.

– Вот оно что! За именем…

– Точно. Когда мы уезжали из Гландье, я знал, что преступник – это как бы два человека в одном, и знал одно из его имен. А вот за вторым именем я и отправился в Америку.

В этот момент мы вошли в комнату для свидетелей. Все бросились к Рультабийлю. Репортер был весьма любезен и только с Артуром Рансом держался с подчеркнутой холодностью. Когда в комнату вошел Фредерик Ларсан, Рультабийль подошел к нему и крепко, до боли, пожал ему руку; на костяшках его собственной руки виднелись ссадины. Выказывая полицейскому такую симпатию, Рультабийль, по-видимому, был уверен, что оставил его с носом. Уверенный в себе, Ларсан улыбнулся и спросил журналиста, что тот делал в Америке. Тогда Рультабийль весьма любезно взял его под руку и рассказал с десяток анекдотов о своем путешествии. В какой-то момент они заговорили о чем-то более серьезном и отошли; из скромности я к ним не присоединился. К тому же мне очень хотелось вернуться в зал заседаний, где продолжался допрос свидетелей. Возвратившись на свое место, я сразу же понял, что публика интересуется происходящим постольку-поскольку и с нетерпением ждет половины седьмого.

Наконец пробило половина седьмого, и Рультабийля вновь пригласили в зал. Трудно описать волнение, с которым публика следила за ним, пока он шел к месту для свидетелей. Все затаили дыхание. Робер Дарзак даже приподнялся со своего места. Он был бледнее смерти. Председательствующий многозначительно предупредил:

– Я не привел вас к присяге, сударь. В суд вас не вызывали. Но я надеюсь, вам не нужно объяснять важность того, что вы собираетесь здесь сказать. Всю важность. Для вас и для других! – прибавил он с угрозой.

Нисколько не смущенный, Рультабийль взглянул на него и ответил:

– Да, сударь.

– Итак, – продолжал председательствующий, – недавно у нас шел разговор об уголке двора, в котором укрылся убийца, и вы обещали в половине седьмого рассказать нам, как ему удалось оттуда скрыться, а также назвать его имя. Уже шесть тридцать пять, господин Рультабийль, а мы до сих пор ничего не знаем.

– Сударь! – начал мой друг среди торжественного молчания, какого мне в жизни не приходилось наблюдать. – Я говорил, что уголок двора был как бы огорожен и убийца не мог из него выйти незаметно для искавших. И это верно. Когда все мы находились в уголке двора, убийца был еще среди нас.

– И вы его не увидели? Именно на этом и настаивает обвинение.

– Его видели все, господин председательствующий! – воскликнул Рультабийль.

– И не задержали?

– О том, что это убийца, знал только я. А мне было нужно, чтобы его сразу не арестовывали. К тому же тогда у меня не было других доказательств, кроме собственных умозаключений. Да, лишь они доказывали, что убийца среди нас и мы его видим. Мне понадобилось время, чтобы сегодня, на суде, выступить с неоспоримым доказательством, которое, надеюсь, удовлетворит всех.

– Но говорите же, сударь, говорите. Скажите нам, как зовут убийцу, – понукал председательствующий.

– Его имя вы найдете среди имен тех, кто находился тогда в углу двора, – ответил Рультабийль, который, казалось, вовсе не спешил.

Публика начала проявлять нетерпение. Послышались возгласы:

– Имя! Имя!

Тоном, за который ему следовало бы отвесить пару пощечин, Рультабийль произнес:

– Я позволил себе несколько затянуть свое выступление, господин председательствующий, поскольку у меня есть на то основания.

– Имя! Имя! – настаивала толпа.

– Тихо! – рявкнул судебный пристав.

– Сию же минуту назовите имя, сударь! – потребовал председательствующий. – В углу двора находился, во-первых, мертвый лесник. Преступник – он?

– Нет, сударь.

– Папаша Жак?

– Нет, сударь.

– Привратник Бернье?

– Нет, сударь.

– Господин Сенклер?

– Нет, сударь.

– Тогда господин Артур Уильям Ранс? Остались только он и вы. Вы же не убийца?

– Нет, сударь.

– Значит, вы обвиняете господина Артура Ранса?

– Нет, сударь.

– Не понимаю, к чему вы клоните. Больше в том уголке двора никого не было.

– Нет, сударь, был! В углу двора, на земле, действительно никого больше не было, но был некто над нами, некто, высунувшийся из окна, выходящего в угол двора…

– Фредерик Ларсан! – вскричал председательствующий.

– Фредерик Ларсан! – раскатисто повторил Рультабийль и, повернувшись к публике, среди которой уже начали раздаваться возгласы протеста, выкрикнул с силой, какой я в нем и не подозревал: – Фредерик Ларсан – убийца!

В воплях, захлестнувших зал, было все: и ошеломление, и потрясение, и негодование, и недоверие, а кое у кого и восторг перед этим юным удальцом, осмелившимся выдвинуть такое обвинение. Председательствующий даже не пытался успокоить публику; когда же в результате энергического шиканья тех, кто торопился узнать подробности, вопли стихли, все явственно услышали, как, упав назад, на скамью, Робер Дарзак произнес:

– Невозможно! Он сошел с ума.

Тут заговорил председательствующий:

– Сударь, вы осмеливаетесь обвинять Фредерика Ларсана? Посмотрите, к чему привело ваше обвинение. Даже господин Дарзак считает вас сумасшедшим. Если это не так, у вас должны быть доказательства…

– Доказательства, сударь? Вам нужны доказательства? Ладно, будут вам доказательства. Велите пригласить Фредерика Ларсана, – резко отпарировал Рультабийль.

– Пристав, пригласите Фредерика Ларсана, – приказал председательствующий.

Пристав бросился к маленькой двери и скрылся в ней, оставив ее открытой. Все глаза устремились к двери. Пристав показался снова, вышел на середину и объявил:

– Господин председательствующий, Фредерика Ларсана там нет. Он ушел около четырех, и больше его не видели.

– Вот оно, мое доказательство! – воскликнул торжествующий Рультабийль.

– Объясните, какое доказательство? – потребовал председательствующий.

– Неужели вы не видите, господин председательствующий, что мое неопровержимое доказательство – это бегство Ларсана? Могу поклясться, что он не вернется. Фредерика Ларсана вы больше не увидите.

Зал загудел.

– Если это не насмешка над судом, скажите, почему вы, сударь, не воспользовались тем, что Ларсан был здесь, и не обвинили его лично? По крайней мере, он мог бы вам ответить.

– Какой ответ был бы полнее этого, господин председательствующий? Он мне не ответил! И не ответит никогда. Я обвинил Ларсана в убийстве, и он сбежал. По-вашему, это не ответ, а?

– Нам не хочется верить, мы просто не верим, что Ларсан, как вы выразились, сбежал. Зачем ему было бежать? Он же не знал, что вы собираетесь обвинить его.

– Нет, сударь, знал, потому что я сам недавно сказал ему об этом.

– Сказали? Были убеждены, что Ларсан преступник, и дали ему возможность скрыться?

– Да, сударь, я это сделал, – гордо ответил Рультабийль. – Я не представляю ни правосудие, ни полицию; я скромный журналист, арестовывать людей не входит в мои обязанности. Я служу правде как хочу, это мое личное дело. Вы же охраняете общество как можете, это ваше дело. Но снабжать палача работой я не стану. Если вы справедливы, господин председательствующий, – а это так и есть, – вы согласитесь, что я прав. Разве я не сказал вам: вы поймете, что я не могу назвать имя убийцы до половины седьмого? Я рассчитал, что за это время я предупрежу Ларсана и он успеет поездом четыре семнадцать добраться до Парижа, где позаботится о своей безопасности. Час на дорогу до Парижа и час с четвертью на то, чтобы замести следы, – вот и получается половина седьмого. Фредерика Ларсана вам не найти, – заявил Рультабийль, глядя на Робера Дарзака, – он слишком хитер. Этому человеку всегда удавалось выскользнуть у вас из рук; вы преследуете его давно и тщетно. Если он не ловчее меня, – добавил Рультабийль, рассмеявшись от души, но в одиночестве: охота смеяться у публики пропала, – то уж во всяком случае ловчее любой полиции мира. Четыре года назад этот человек проник в уголовную полицию и стал знаменит под именем Фредерика Ларсана. Однако он известен и под другим именем, которое вы прекрасно знаете. Фредерик Ларсан, господин председательствующий, – это Балмейер{31}!

– Балмейер? – воскликнул председательствующий.

– Балмейер! – повторил, поднимаясь с места, Робер Дарзак. – Балмейер! Так, значит, это правда?

– Ага, господин Дарзак, теперь, как я посмотрю, вы уже не считаете меня сумасшедшим!

Балмейер! Балмейер! В зале звучало лишь это имя. Суд объявил перерыв.

Можете вообразить, сколь оживленным был этот перерыв. Ну как же, публике было о чем поговорить! Балмейер! Этого возмутителя спокойствия знали все. Балмейер! Несколько недель назад прошел слух, что он мертв. Значит, он все-таки ускользнул из лап смерти, как всю жизнь ускользал от жандармов. Нужно ли мне напоминать здесь о подвигах Балмейера? В течение двадцати лет они постоянно занимали столбцы судебной хроники и рубрики происшествий, и если кто-то из моих читателей мог позабыть о деле Желтой комнаты, то имя Балмейера он помнит наверняка. Балмейер представлял собою тип великосветского афериста; это был истинный джентльмен, невероятно ловкий фокусник, самый дерзкий и страшный бандит – апаш, как их теперь называют. Принятый в лучшем обществе, вхожий в самые тесные кружки, он похищал честь семей и деньги с карточных столов с непревзойденной ловкостью. Попадая в трудные переделки, он пускал в ход нож или кастет. К тому же он не знал колебаний, ему была по плечу любая затея. Попав однажды в руки правосудия, он утром, когда его везли в суд, сбежал от двух жандармов, бросив им в глаза по щепоти перца. Позже стало известно, что в тот же день, пока лучшие сыщики шли по его следу, он спокойно, без всякого грима, сидел на премьере в «Комеди Франсез». После этого он уехал из Франции в Америку и в один прекрасный день попался в руки полиции штата Огайо, но на следующий день снова сбежал. О Балмейере я мог бы написать целый том; и вот оказалось, что он и был Фредериком Ларсаном. А разоблачил его мальчишка Рультабийль! И этот малыш, зная о прошлом Балмейера, снова позволил ему посмеяться над обществом, дав возможность улизнуть! Этот поступок Рультабийля привел меня в восхищение, так как я знал, что он до конца на стороне Робера Дарзака и мадемуазель Стейнджерсон и намерен избавить их от бандита, да так, чтобы тот ничего не рассказал.

Многие с этим разоблачением еще не примирились, и я слышал, как самые нетерпеливые восклицали: «Даже если убийца – Фредерик Ларсан, это не объясняет, как он исчез из Желтой комнаты!», но тут объявили о продолжении заседания.

Председательствующий сразу же вызвал Рультабийля, и допрос – это и в самом деле был скорее допрос, чем просто показания, – продолжился.

– Вы заявили, сударь, – начал председательствующий, – что из угла двора убежать было невозможно. Я с вами согласен, я готов согласиться с тем, что Ларсан, высунувшись из окна, тоже находился в углу двора. Но ведь чтобы оказаться у своего окна, ему нужно было выбраться из двора. Значит, он все же оттуда исчез. А каким образом?

– Я уже говорил, что никаким обычным путем он сделать этого не мог, – ответил Рультабийль. – Значит, он выбрал путь необычный. Как я упоминал, этот уголок двора был как бы огорожен, в отличие от Желтой комнаты, представляющей собой замкнутое пространство. Но со двора можно было по стене забраться на балкон, а оттуда, пока мы стояли над трупом лесника, проникнуть в коридор через окно, выходящее на балкон. Ларсану оставалось сделать несколько шагов, чтобы оказаться у себя в комнате, открыть окно и заговорить с нами. Для такого акробата, как Балмейер, это детская забава. А вот, господин председательствующий, и доказательство моей правоты.

С этими словами Рультабийль достал из кармана маленький сверток и вынул из него металлический стержень.

– Вот стержень, прекрасно входящий в отверстие, которое проделано в выступе, поддерживающем балкон. Ларсан, предвидевший все и подготовивший пути бегства из своей комнаты – когда играешь в такие игры, это необходимо, – заранее забил этот стержень в выступ стены. Одну ногу на каменную тумбу, стоящую в углу двора, другую – на стержень, одной рукой за карниз над дверью лесника, другой – за балкон, – и Ларсан растворился в воздухе, тем более что он весьма ловок и вовсе не находился в тот вечер под действием снотворного, как пытался нас убедить. Мы, господин председательствующий, обедали вместе с ним, и за десертом он притворился, будто заснул: это было ему нужно, чтобы на следующее утро никто не удивился, что меня, Жозефа Рультабийля, усыпили снотворным во время обеда с Ларсаном. Ведь раз мы с ним оказались в одинаковом положении, его никто не стал бы подозревать. А меня, господин председательствующий, усыпили, и очень надежно, и сделал это Фредерик Ларсан. Не будь я в таком плачевном состоянии, Ларсан ни за что не проник бы в тот вечер в спальню мадемуазель Стейнджерсон и несчастья не случилось бы!

Послышался стон: Робер Дарзак дал выход своему горю.

– Вы понимаете, – добавил Рультабийль, – что мое соседство весьма тревожило Ларсана, так как он знал или, во всяком случае, догадывался, что в эту ночь я буду начеку. Конечно, он и на секунду не мог предположить, что я его подозреваю. Но я мог разоблачить его в тот момент, когда он вышел бы из своей комнаты и направился бы к спальне мадемуазель Стейнджерсон. Поэтому он дождался, пока я усну, а мой друг Сенклер станет пытаться меня разбудить. Через десять минут раздался отчаянный крик мадемуазель Стейнджерсон.

– Но как вы начали подозревать Фредерика Ларсана? – спросил председательствующий.

– Мне указал на него мой разум, господин председательствующий, и к тому же я за ним приглядывал, но этот человек невероятно хитер, и я не разгадал его затеи со снотворным. Да-да, мой разум указал мне, как взяться за дело с нужного конца! Но мне необходимы были улики; как говорится, «мало понять, следует и увидеть»!

– Что вы имеете в виду под «нужным концом»?

– Видите ли, господин председательствующий, за любое дело можно взяться с двух концов: с того и не с того. А взявшись за дело с того конца, на него и нужно опираться. Если вы взялись за дело с того конца, он уж не ускользнет от вас – как бы вы ни поступали, что бы ни говорили. На следующий день после происшествия в таинственном коридоре я чувствовал себя жалким человечишкой, который настолько скудоумен, что не знает, с какого конца начать. Наклонившись к земле, я всматривался в обманчивые следы, и вдруг разум подсказал мне, с какого конца взяться за это дело. Я, если можно так выразиться, оперся на этот конец, встал и отправился в коридор.

Там я понял, что преследуемый нами преступник не мог убежать из коридора никаким путем – ни обычным, ни необычным. Тогда я мысленно обнес эту загадку кругом, за пределами которого вспыхнули слова: «Раз преступник не может находиться вне круга, значит он внутри его». Кого же я видел внутри круга? Разум опять подсказал: кроме убийцы, там находятся папаша Жак, господин Стейнджерсон, Фредерик Ларсан и я. Вместе с убийцей – пятеро. Но когда я стал искать в круге, или, если вы предпочитаете говорить более конкретно, в коридоре, то оказалось лишь четверо. Но я уже знал, что выйти из круга никто не мог. Значит, в моем круге есть некто, имеющий два лица – свое и преступника. Почему я не понял этого раньше? Да просто потому, что до этого я не видел, чтобы какое-то из действующих лиц драмы удваивалось. С кем же из этих четверых мог слиться убийца, да так, чтобы я этого не заметил? Определенно, ни с кем из тех, кого я видел одновременно с убийцей. Так вот, одновременно с ним я видел в коридоре господина Стейнджерсона, папашу Жака и себя. Значит, убийца не господин Стейнджерсон, не папаша Жак и не я. Впрочем, будь я преступником, мне было бы об этом известно, не так ли? А видел ли я одновременно Фредерика Ларсана и убийцу? Нет, не видел. Я потерял убийцу из виду на две секунды – в своих записках я упоминал, что он добежал до угла коридора за две секунды до господина Стейнджерсона, папаши Жака и меня. Этого времени Ларсану оказалось достаточно, чтобы забежать за угол, одним движением руки сорвать фальшивую бороду, повернуться и столкнуться с нами, сделав вид, что он преследует преступника. Балмейер выделывал и не такое. Вы же понимаете, что для него было проще простого то приклеить себе рыжую бороду и появиться с ней перед мадемуазель Стейнджерсон, то явиться на почту с небольшой русой бородкой, делавшей его похожим на господина Дарзака, которого он задумал погубить. Да, мой разум научил меня, как взяться за дело с нужного конца и объединить два действующих лица в одно, точнее даже – не два действующих лица, а две половины одного, которых одновременно я не видел: Фредерика Ларсана и преследуемого мною неизвестного. Из них-то и сложилось таинственное и страшное существо, которое я искал, – убийца.

Это открытие меня потрясло. Я попытался взять себя в руки, немного занявшись уликами, фактами, которые до сих пор вводили меня в заблуждение и которые в принципе должны были войти в мысленно очерченный мною круг.

Какие же факты помешали мне в ту ночь прийти к выводу, что преступник – Фредерик Ларсан?

Во-первых, я видел неизвестного в комнате мадемуазель Стейнджерсон, а прибежав в комнату к Фредерику Ларсану, нашел там заспанного хозяина.

Во-вторых – лестница.

В-третьих, я поставил Фредерика Ларсана в конце бокового коридора и сказал ему, что собираюсь ворваться в спальню мадемуазель Стейнджерсон, чтобы попытаться задержать преступника. Когда же я вернулся в спальню, неизвестный был там.

Первый из этих фактов меня отнюдь не смущал. Вполне возможно, что, когда я увидел незнакомца в спальне мадемуазель Стейнджерсон и спустился вниз, тот уже сделал там все, что хотел. И пока я возвращался в замок, он вернулся в комнату Фредерика Ларсана, в мгновение ока разделся и, когда я постучал в дверь, изобразил заспанного Фредерика Ларсана.

Второй факт – лестница – смущал меня не больше первого. Было очевидно, что если преступник – Ларсан, то лестница, чтобы попасть в замок, ему не нужна: он же занимал комнату, соседнюю с моей; однако эта лестница должна была наводить на мысль о том, что преступник явился извне – обстоятельство, для Ларсана совершенно необходимое, поскольку в ту ночь господин Дарзак в замке отсутствовал. К тому же лестница эта в случае необходимости могла облегчить Ларсану бегство.

Но вот третий факт сильно сбивал меня с толку. Поскольку я поместил Ларсана в конце бокового коридора, мне и в голову не приходило, что он воспользовался моментом, когда я ходил в левое крыло за господином Стейнджерсоном и папашей Жаком, чтобы вернуться в спальню к мадемуазель Стейнджерсон. Это было весьма рискованно. Его могли схватить, и он это знал. Его могли схватить, если бы он не успел вернуться на свой пост, но он, разумеется, надеялся, что успеет. Ему вдруг обязательно понадобилось вернуться в спальню мадемуазель Стейнджерсон, причем после моего ухода – иначе он не отдал бы мне свой револьвер. Посылая папашу Жака в конец главного коридора, я, естественно, полагал, что Ларсан находится на своем посту в конце бокового коридора, а папаша Жак, которого я не посвятил в подробности, не посмотрел, идя на свой пост, на месте ли Ларсан. Папаша Жак думал в ту минуту только о том, как бы побыстрее выполнить мое поручение. Что же за непредвиденная причина привела Ларсана в спальню вторично? Что это было? Я решил, что это могло быть только вещественное доказательство, говорившее о его пребывании там. В спальне он забыл нечто очень важное. Но что? Нашел ли он эту вещь? Мне припомнилась свеча на полу и склонившаяся фигура. Я попросил госпожу Бернье, которая убирала в спальне, поискать, и она нашла пенсне – вот это, господин председательствующий.

И Рультабийль вытащил из своего уже знакомого нам свертка пенсне.

– Увидев это пенсне, я удивился: Ларсана в очках я никогда не встречал. Но раз он их не надевал, значит они не были ему нужны. И тем более не нужны в момент, когда свобода перемещений приобрела для него такую ценность. Что означало это пенсне? Оно никак не хотело входить в очерченный мною круг. «Если только это не очки от дальнозоркости!» – внезапно подумал я. В самом деле, я ни разу не видел Ларсана за чтением или письмом. Следовательно, он мог быть дальнозорок. А если так, то в полиции об этом, разумеется, знали и, конечно, знали его пенсне. Принадлежащие Ларсану очки от дальнозоркости, найденные в спальне мадемуазель Стейнджерсон после случая в таинственном коридоре, – да это же для Ларсана просто гибель. Итак, возвращение Ларсана в спальню объяснилось. А Ларсан-Балмейер действительно дальнозорок, и это пенсне, которое, возможно, узнают в полиции, действительно принадлежит ему.

Вот, сударь, какова моя система, – продолжал Рультабийль. – Я не прошу, чтобы улики и факты рассказали мне правду, я прошу их только не идти против правды, которую открыл мой разум, взявшийся за дело с нужного конца.

И вот, чтобы убедиться окончательно, что Ларсан – преступник, а удостовериться в этом лишний раз не мешало, я захотел увидеть его лицо. За эту ошибку я был жестоко наказан. Я полагаю, что мне отомстил мой разум, на который после случая в таинственном коридоре я не пожелал опереться, не пожелал безоговорочно положиться, пытаясь без его помощи найти доказательства виновности Ларсана. И мадемуазель Стейнджерсон был нанесен удар…

Рультабийль запнулся и высморкался. Он был заметно взволнован.

– Но что Ларсан делал в спальне? Почему он дважды пытался убить мадемуазель Стейнджерсон? – спросил председательствующий.

– Потому что он любил ее, господин председательствующий.

– Ничего себе причина!

– Да, сударь, и весьма веская. Он был влюблен без памяти и потому, а также и из-за других причин готов на любое преступление.

– Мадемуазель Стейнджерсон знала об этом?

– Да, сударь, но она понятия не имела, что человек, который ее преследует, – Фредерик Ларсан; в противном случае он не поселился бы в замке и в ночь происшествия в таинственном коридоре не зашел бы вместе с нами в спальню мадемуазель Стейнджерсон. Впрочем, я тогда обратил внимание, что он держится в тени и стоит с опущенной головой, – видимо, он искал глазами пенсне. Ларсан охотился и нападал на мадемуазель Стейнджерсон, изменив свою внешность и под другим именем, каким – мы не знаем, но ей оно, вероятно, известно.

– А вы, господин Дарзак? – обратился к обвиняемому председательствующий. – Вам, я думаю, мадемуазель Стейнджерсон доверила этот секрет? Но почему же никому больше? Ведь это могло бы навести правосудие на след преступника, а вас – если вы невиновны – избавить от неприятности оказаться на скамье подсудимых.

– Мадемуазель Стейнджерсон мне ничего не говорила, – ответил Дарзак.

– А то, что рассказал этот молодой человек, по-вашему, возможно?

– Мадемуазель Стейнджерсон мне ничего не говорила, – невозмутимо повторил Робер Дарзак.

– Как вы объясните, что в ночь, когда был убит лесник, – продолжал председательствующий, повернувшись к Рультабийлю, – преступник возвратил похищенные у господина Стейнджерсона бумаги? Каким образом убийца проник в запертую спальню?

– Ну, что касается второго вопроса, то на него ответить нетрудно. Такому человеку, как Ларсан-Балмейер, ничего не стоило добыть или скопировать нужные ключи. Что же до кражи документов, я полагаю, что сначала Ларсан об этом и не думал. Шпионя повсюду за мадемуазель Стейнджерсон и желая во что бы то ни стало помешать ее браку с господином Дарзаком, он, следя за ними, попал однажды в магазин и завладел сумочкой мадемуазель, которую она или где-то оставила, или просто позволила у себя украсть. В сумочке лежал ключ с медной головкой. О ценности ключа он сперва не догадывался, но она, поместив объявление в газету, натолкнула его на эту мысль. Он написал ей до востребования, как она и просила. В письме он, конечно, просил о встрече и дал понять, что тот, у кого находится сумочка с ключом, и есть человек, который уже некоторое время преследует ее своею любовью. Ответа он не получил. Тогда он отправился на почту, чтобы убедиться, что письмо забрали. Отправился, подражая манерам Робера Дарзака и одевшись по возможности так же, как он: готовый на все, чтобы заполучить мадемуазель Стейнджерсон, Ларсан принялся действовать таким образом, чтобы господин Дарзак, возлюбленный мадемуазель, которого он ненавидит и которому желает гибели, в любом случае оказался под подозрением.

Я сказал «в любом случае», но мне кажется, что тогда Ларсан не думал, что дойдет до убийства. Как бы то ни было, он принял меры, чтобы под видом Дарзака скомпрометировать мадемуазель Стейнджерсон. К тому же Ларсан того же роста, что Дарзак, и имеет очень похожую ступню. Для него ничего не стоило в случае необходимости срисовать отпечаток подошвы Робера Дарзака и заказать себе по этому рисунку обувь. Для Ларсана-Балмейера это пустяк.

Но ответа нет, свидание не назначено, а драгоценный ключик все еще у него в кармане. И раз мадемуазель Стейнджерсон к нему не идет, он сам пойдет к ней. План у него созрел давно. Он подробно изучил и замок, и павильон с лабораторией. Однажды днем, когда господин Стейнджерсон с дочерью гуляли и папаша Жак тоже ушел, он влез в павильон через окно в передней. Он один, у него есть время. Он окидывает взором мебель и вдруг видит странный, похожий на сейф шкаф с маленькой замочной скважиной. Ну-ка, ну-ка, это любопытно! Ключик у него с собой, он вспоминает о нем, соображает. Затем вставляет ключ в скважину, и дверца открывается. Документы! Должно быть, они очень ценные, раз их держат в таком странном шкафу и так дорожат ключом от него. Что ж, это всегда пригодится – небольшой шантаж, пожалуй, поможет в любовных делах. Он поспешно заворачивает бумаги в пакет и оставляет его в туалете. Между посещением павильона и убийством лесника у Ларсана было время изучить эти документы. Что с ними делать? Они могут его скомпрометировать. В ту ночь он относит пакет в замок. Быть может, он надеялся, вернув бумаги, содержащие в себе результаты двадцатилетнего труда, заслужить расположение мадемуазель Стейнджерсон? Такой мозг, как у него, может выдумать что угодно. Как бы там ни было, от бумаг он избавился.

Рультабийль закашлялся, и я понял почему. В этом месте своих объяснений он явно смутился, ибо ни за что не хотел рассказывать об истинных мотивах отвратительных поступков Ларсана по отношению к мадемуазель Стейнджерсон. То, что он сказал, явно не могло никого удовлетворить, и председательствующий уже собирался сделать ему по этому поводу замечание, когда хитрец Рультабийль вдруг воскликнул:

– А теперь мы подошли к объяснению тайны Желтой комнаты!

В зале послышался скрип стульев, небольшая возня и энергичное шиканье. Любопытство публики достигло предела.

– Однако мне кажется, – вмешался председательствующий, – что если принять вашу гипотезу, господин Рультабийль, то тайна Желтой комнаты уже раскрыта. И раскрыл ее нам сам Фредерик Ларсан: он рассказал все как было, но вместо себя подставил господина Дарзака. Очевидно, дверь Желтой комнаты растворилась, когда профессор был один, и тому пришлось беспрепятственно пропустить человека, вышедшего из комнаты его дочери, может быть даже повинуясь ее мольбам, чтобы избежать скандала.

– Нет, сударь, – твердо возразил молодой человек. – Вы забываете, что мадемуазель Стейнджерсон была оглушена и не могла никого ни о чем молить, равно как не могла запереть за собою дверь на ключ и задвижку. Вы забываете также, что господин Стейнджерсон поклялся жизнью умирающей дочери, что дверь не открывалась.

– Но ведь все можно объяснить только так, сударь. Желтая комната была закрыта наглухо. Пользуясь вашим выражением, можно сказать, что оттуда нельзя было ускользнуть ни обычным путем, ни необычным. Когда же в комнату вошли, преступника там не оказалось. Значит, он все же сбежал.

– Бесполезно это все, господин председательствующий.

– Что такое?

– Ему не надо было убегать, раз его там не было.

Шум в зале.

– Как так – не было?

– Разумеется, не было. Его не могло там быть, поэтому и не было. Я же говорил: нужно подумать и взяться за дело с нужного конца.

– Но как же быть со следами его пребывания в павильоне? – возразил председательствующий.

– Это и означает взяться за дело не с того конца! А что получается, если взяться с нужного конца? Начиная с момента, когда мадемуазель Стейнджерсон заперлась у себя в комнате, и до момента, когда взломали дверь, преступник выйти из комнаты не мог, а раз его там не оказалось, значит все это время его там и не было.

– Но следы?..

– Ах, господин председательствующий, это опять лишь видимость улики, причина стольких судебных ошибок: они же могут сказать вам все, что угодно. Повторяю, они не должны мешать вам думать. Сначала нужно думать, а потом уж смотреть, входят ли улики в очерченный вашим разумом круг. У меня круг неоспоримой истины очень узок: убийцы в Желтой комнате не было. Почему все решили обратное? Из-за следов его пребывания? Но он же мог там быть и раньше! Да что я говорю: он и был там раньше. Разум подсказывает мне, что он находился там, но только раньше. Давайте рассмотрим улики и обстоятельства дела и подумаем, противоречат ли они догадке о том, что преступник побывал в Желтой комнате раньше – до того, как мадемуазель Стейнджерсон заперлась в ней в присутствии своего отца и папаши Жака.

Прочтя статью в «Матен» и поговорив со следователем по дороге из Парижа в Эпине-сюр-Орж, я твердо решил: Желтая комната была заперта так, что преступник должен был уйти из нее еще до того, как мадемуазель Стейнджерсон вошла туда в полночь.

Найденные же следы настойчиво твердили о противном. Мадемуазель Стейнджерсон не убивала себя, находясь в одиночестве, и следы свидетельствовали о том, что самоубийства не было. Значит, преступник приходил раньше. Но как же вышло, что покушение было совершено позже, или, точнее, почему создалось впечатление, что оно было совершено позже? Мне пришлось восстановить события, разделив их на два этапа, между которыми прошло несколько часов: первый, когда на мадемуазель Стейнджерсон и в самом деле было совершено покушение, но она никому о нем не сказала, и второй, когда ее мучил кошмар, а все находящиеся в лаборатории решили, что ее убивают.

Тогда в Желтую комнату я еще не заходил. Какие же раны были у мадемуазель Стейнджерсон? Следы удушения и сильный удар в висок. Следы удушения меня не смущали. Они могли появиться раньше, а она закрывала их воротничком, боа – не важно чем. Когда я решил, что происшествие нужно разделить на два этапа, мне пришлось признать, что мадемуазель Стейнджерсон скрыла события первого этапа. У нее явно были для этого серьезные основания, раз она ничего не поведала даже отцу, а следователю в нападении призналась – отрицать его она не могла, – но заявила при этом, что совершено оно было ночью, то есть в течение второго этапа. Она была вынуждена поступить именно так, иначе отец потребовал бы объяснить, что она скрывает и почему молчит после столь страшного нападения.

Итак, она скрыла следы пальцев душителя у себя на шее. Но оставался сильный удар в висок. Вот этого я никак не мог понять. Тем более когда узнал, что в комнате найдено орудие преступления – кастет. Она не могла скрыть, что ее оглушили, и тем не менее рана должна была быть нанесена раньше – ведь для этого требовалось присутствие преступника. Я подумал сначала, что рана не такая уж серьезная – в чем, как оказалось, ошибся – и что мадемуазель Стейнджерсон спрятала ее, зачесав волосы на прямой пробор.

Что же касается отпечатка руки убийцы, раненного мадемуазель Стейнджерсон из револьвера, то он, очевидно, появился раньше, на первом этапе, когда преступник находился в комнате. Тогда же он оставил и все другие улики: кастет, отпечатки грязных башмаков, берет, платок, следы крови на стене, двери и на полу. По всей вероятности, раз все эти улики были в комнате, значит мадемуазель Стейнджерсон, которая хотела все скрыть и прилагала к этому всяческие усилия, не успела от них избавиться. Все это заставило меня предположить, что первый этап произошел ненамного раньше второго. Ведь если бы после первого этапа, то есть после того, как преступник скрылся, а она поспешно вернулась в лабораторию, где ее и застал за работой отец, если бы ей удалось после этого хоть на минуту вернуться в Желтую комнату, она по меньшей мере тут же избавилась бы от кастета, платка и берета, которые валялись на полу. Но она и не пыталась этого сделать, потому что отец не отходил от нее ни на шаг. Стало быть, следующий раз она зашла в комнату только в полночь. В десять туда заходил и папаша Жак, чтобы, как обычно, закрыть ставни и зажечь ночник. Сидя почти без сил за письменным столом в лаборатории и делая вид, что работает, мадемуазель Стейнджерсон, конечно, не забыла, что в комнату должен зайти папаша Жак. И она делает последнюю попытку: просит его не беспокоиться и не ходить к ней в комнату. Все это черным по белому написано в «Матен». Папаша Жак тем не менее делает по-своему, но ничего не замечает, так как в Желтой комнате темно. Мадемуазель Стейнджерсон, должно быть, пережила несколько страшных минут. Правда, я думаю, она не знала, что преступник оставил в комнате столько улик. После бегства преступника она успела лишь прикрыть следы его пальцев на шее и выйти из комнаты. Знай она, что кастет, берет и платок валяются на полу, она подняла бы их, когда вернулась в полночь к себе. Но она их не заметила, разделась при тусклом свете ночника и легла, обессиленная от переживаний и ужаса – ужаса, заставившего ее вернуться к себе в комнату как можно позже.

Таким образом, я подошел ко второму этапу драмы, во время которого мадемуазель находилась в комнате одна вплоть до момента, когда дверь взломали и преступника не обнаружили. И естественно, улики, о которых я упоминал, должны были войти в круг моих рассуждений.

Но нужно было объяснить и другие факты. Во время второго этапа стреляли из револьвера. Раздавались крики: «На помощь! Убивают!» Что в этом случае мог подсказать мне разум? Прежде всего о криках: раз в комнате не было убийцы, значит неизбежно там кого-то мучил кошмар!

К тому же из комнаты слышался громкий шум падающей мебели. И вот я воображаю, я просто обязан вообразить вот что: мадемуазель Стейнджерсон спит, а мысли ее неотступно возвращаются к ужасу, пережитому днем. Ей снится сон; кошмар становится все отчетливее, она опять видит бросившегося на нее убийцу, кричит: «На помощь! Убивают!» – и безотчетно тянется к револьверу, который, перед тем как лечь, положила на ночной столик. Но ее рука наталкивается на столик с такой силой, что тот падает. Ударившись об пол, револьвер стреляет, и пуля попадает в потолок. Эта пуля в потолке с самого начала показалась мне результатом случайности. Она подтверждала возможность случайного выстрела, отлично согласовывалась с моим предположением о кошмаре и стала одной из причин моей уверенности в том, что преступление имело место раньше и что мадемуазель Стейнджерсон, наделенная характером редкой силы, о нем умолчала. Кошмар, револьверный выстрел… Мадемуазель Стейнджерсон в ужасе просыпается, пробует встать, падает без сил на пол, опрокидывая какую-то мебель, еще раз хрипло взывает о помощи и теряет сознание.

Однако все говорили, что слышали ночью два выстрела из револьвера. По моим расчетам – это были уже не предположения, а расчеты, – их тоже было два, но по одному на каждой стадии, а не оба в последней. Один, ранивший убийцу, – сначала, и второй, случайный, – потом. А была ли уверенность в том, что ночью стреляли дважды? Ведь выстрелы звучали среди грохота опрокидываемой мебели. На допросе господин Стейнджерсон упомянул о глухом выстреле сначала и громком – потом! А что, если глухой выстрел – это просто грохот от упавшего ночного столика с мраморной доской наверху? Такое объяснение непременно должно было быть верным. Я в этом не сомневался, так как знал, что привратники – Бернье с женой, находившиеся поблизости от павильона, слышали лишь один выстрел. Они заявили об этом следователю.

Таким образом, когда я впервые вошел в Желтую комнату, ход событий был мною почти полностью воссоздан. Однако в круг моих рассуждений не вписывалась тяжелая рана на виске мадемуазель Стейнджерсон. Она не была нанесена убийцей с помощью кастета на первой стадии, поскольку была слишком серьезна, чтобы мадемуазель Стейнджерсон могла ее скрыть, чего она и не сделала, так как не зачесала волосы на прямой пробор. Выходит, рана была нанесена на второй стадии, когда бедняжке привиделся кошмар? Это я и хотел выяснить в Желтой комнате, и Желтая комната дала мне ответ.

Все из того же небольшого свертка Рультабийль достал сложенный вчетверо лист бумаги, из которого вынул двумя пальцами какой-то предмет и протянул его председательствующему:

– Вот волос, белокурый волос мадемуазель Стейнджерсон, с пятнышками крови на нем. Он прилип к краю мраморной доски опрокинутого ночного столика. Край доски тоже был запачкан кровью. Вроде бы ерунда, маленькое красное пятнышко. Но весьма важное: благодаря ему я понял, что, вскочив в безумстве с постели, мадемуазель Стейнджерсон упала как подкошенная, с размаху ударилась о мраморную доску и поранилась, а волос с виска прилип к ней – она ведь не была причесана на прямой пробор. Врачи заявили, что ее ударили тупым орудием, а поскольку на полу нашли кастет, следователь тут же решил, что это и есть орудие преступления, однако край мраморной доски тоже тупое орудие. О нем не подумали ни врачи, ни следователь, он не пришел бы в голову и мне, не возьмись я за дело с нужного конца и не укажи мне на него мой разум, не заставь он меня обо всем догадаться.

Зал опять взорвался было рукоплесканиями, но Рультабийль сразу же заговорил снова, и публика мгновенно стихла.

– Кроме имени убийцы, которое мне предстояло узнать только через несколько дней, я хотел выяснить еще одно: когда произошла первая часть драмы. Понял я это из допроса господина Стейнджерсона и его дочери, хотя последний и ввел в заблуждение следователя. Мадемуазель Стейнджерсон в точности рассказала, что она делала весь этот день. Мы установили, что преступник проник в павильон между пятью и шестью – ведь приблизительно в четверть седьмого профессор с дочерью вновь принялись за работу. Стало быть, искать нужно между пятью и четвертью седьмого. Да что я говорю! В пять профессор был еще с дочерью. Драма не могла произойти, когда он находился неподалеку. Значит, в этом коротком отрезке времени мне нужно найти момент, когда профессор и дочь были не рядом. Вот я и нашел его при допросе, происходившем в спальне мадемуазель Стейнджерсон в присутствии ее отца. Разговор тогда велся о том, что около шести профессор с дочерью вернулись в лабораторию. Господин Стейнджерсон сказал: «Как раз в этот момент к нам подошел мой лесник и ненадолго меня задержал». Лесник говорил с профессором не то о вырубке леса, не то о браконьерах; мадемуазель Стейнджерсон с ними не было, она уже вернулась в лабораторию – ведь чуть позже профессор сказал, что расстался с лесником и присоединился к дочери, которая уже работала.

Вот в эти несколько минут и разыгралась драма. Иначе быть не могло. Я прекрасно вижу, как мадемуазель Стейнджерсон возвращается в павильон, заходит к себе в комнату, чтобы снять шляпку, и оказывается лицом к лицу с преследующим ее бандитом. Тот уже некоторое время находился там, готовя все к ночному свиданию. Он снял неудобные башмаки папаши Жака – об этом я уже говорил следователю, украл бумаги, о чем я тоже рассказывал, и только забрался под кровать, как вернулся папаша Жак, чтобы вымыть переднюю и лабораторию. Время тянулось медленно. После ухода папаши Жака он вылез из-под кровати, походил по лаборатории, вышел в переднюю, посмотрел в окно и увидел – а было еще светло, – что к павильону подходит мадемуазель Стейнджерсон, одна. Он никогда не осмелился бы напасть на нее в такой час, если б не был уверен, что она одна. А раз он увидел только ее, значит разговор между господином Стейнджерсоном и лесником происходил за поворотом тропинки, там, где растет несколько деревьев, скрывавших их от взора негодяя. Тут же созрел план: наедине с мадемуазель Стейнджерсон ему будет гораздо спокойнее, нежели ночью, когда на чердаке уляжется спать папаша Жак. И ему обязательно нужно было закрыть окно передней. Этим, кстати, и объясняется, что ни господин Стейнджерсон, ни лесник, стоявшие поодаль от павильона, не слышали выстрела.

Затем он вернулся в Желтую комнату. Появляется мадемуазель Стейнджерсон. Дальше все произошло молниеносно. Мадемуазель Стейнджерсон закричала или, скорее, хотела закричать от ужаса, он схватил ее за горло. Быть может, он намеревался ее задушить. Но мадемуазель Стейнджерсон нащупала в ящике ночного столика револьвер, взятый ею, когда она стала опасаться угроз преступника. Убийца уже замахнулся кастетом – страшное оружие в руке Ларсана-Балмейера! Но она выстрелила, и он выронил кастет. Тот упал на пол, залитый кровью преступника, убийца покачнулся, опершись о стену, оставил на ней отпечаток руки и, испугавшись нового выстрела, убежал.

Она следит, как он пересекает лабораторию. Прислушивается. Что он там делает в передней? Что-то он долго не прыгает в окно. Прыгнул! Она подбегает к окну и закрывает его. Но видел ли что-нибудь отец? А может, слышал? Теперь, когда опасность миновала, все ее мысли об отце. В ней просыпается нечеловеческая энергия: нужно попытаться успеть все скрыть. И господин Стейнджерсон, вернувшись, видит, что дверь в Желтую комнату закрыта, а его дочь сидит, склонившись над столом, и работает.

Рультабийль повернулся к Роберу Дарзаку и воскликнул:

– Вы знаете правду, так скажите, разве не так было дело?

– Я ничего не знаю, – ответил господин Дарзак.

– Вы – герой! – промолвил Рультабийль, скрестив руки на груди. – Но если бы мадемуазель Стейнджерсон могла знать, что вы на скамье подсудимых, она освободила бы вас от данного вами слова, умолила бы рассказать все, что вам доверила, да что там – сама явилась бы вас защищать!

Робер Дарзак сидел недвижно и молчал, печально глядя на Рультабийля.

– Мадемуазель Стейнджерсон здесь нет, – продолжал тот, – но именно поэтому здесь я. Поверьте, господин Дарзак, лучшее, единственное средство спасти мадемуазель Стейнджерсон и вернуть ей рассудок – это оправдать вас.

Последняя фраза была встречена громом оваций. Председательствующий даже не пытался охладить пыл зала. Робер Дарзак спасен – чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на присяжных. Их вид говорил об этом без всяких слов.

– Но что же это за тайна, из-за которой мадемуазель Стейнджерсон скрыла от отца, что ее пытались убить? – воскликнул наконец председательствующий.

– А вот этого, – ответил Рультабийль, – я, сударь, не знаю. Это не мое дело.

Председательствующий попытался еще раз обратиться к Роберу Дарзаку:

– Сударь, вы все еще отказываетесь нам сообщить, что вы делали, когда на жизнь мадемуазель Стейнджерсон было совершено покушение?

– Ничего не могу вам сказать, сударь.

Председательствующий взглядом попросил у Рультабийля объяснений.

– Можно полагать, господин председательствующий, что отлучки господина Дарзака тесно связаны с секретом мадемуазель Стейнджерсон. А господин Дарзак считает себя обязанным молчать. Теперь представьте себе, что во время всех трех покушений, подстроенных так, чтобы навести подозрения на господина Дарзака, Ларсан назначал ему обставленные весьма таинственно свидания в местах, которые могли бы его скомпрометировать. Господин Дарзак скорее позволит признать себя виновным, чем признается в чем бы то ни было и объяснит что бы то ни было, касающееся тайны мадемуазель Стейнджерсон. Ларсан достаточно хитер, чтобы понимать и это.

Председательствующий заколебался, но из любопытства спросил еще раз:

– Но что же это все-таки за тайна?

– Ах, сударь, откуда мне знать! – с поклоном ответил Рультабийль. – Но я полагаю, что теперь вы знаете достаточно, чтобы оправдать господина Робера Дарзака. Разве что Ларсан вернется, но это вряд ли! – добавил он с радостным смехом.

Весь зал рассмеялся вместе с ним.

– Еще один вопрос, сударь, – проговорил председательствующий. – Соглашаясь со всем, что вы рассказали, мы понимаем, что Ларсан хотел направить подозрения на господина Дарзака. Но зачем ему было направлять их и на папашу Жака?

– У него был в этом свой интерес как у полицейского, сударь! Ему было выгодно выставить себя расторопным полицейским, собственноручно уничтожая собранные им самим доказательства. Это очень ловкий ход. Этим трюком он часто пользовался, чтобы отвести подозрения, которые могли возникнуть на его счет. Он доказывал невиновность одного, а потом уж обвинял другого. Имейте в виду, господин председательствующий, что к этому делу Ларсан готовился заранее. Я же говорю: он изучил все и вся. Если вам интересно знать, как он это делал, могу сказать, что некоторое время он был посредником между полицейской лабораторией и профессором Стейнджерсоном, которого полиция якобы попросила произвести кое-какие опыты. Благодаря этому он дважды побывал в павильоне до преступления. При этом он так загримировался, что папаша Жак впоследствии его не узнал. Заодно ему удалось стянуть у папаши Жака стоптанные башмаки и берет, которые старый слуга профессора связал в узелок, чтобы отнести кому-то из своих друзей-углежогов с Эпинейской дороги. Когда преступление обнаружилось, папаша Жак хотя и узнал эти вещи, но признался в этом далеко не сразу. Они его компрометировали, потому-то ему и было так не по себе, когда мы с ним о них говорили. Все проще простого, и я заставил Ларсана признать это. Впрочем, признался он с удовольствием, поскольку хоть он и бандит – в этом, смею надеяться, уже никто не сомневается, – но и художник тоже. Такой уж у этого человека стиль работы. Он действовал так и при ограблении «Креди юниверсель», и в афере с золотыми слитками. Эти дела придется пересмотреть, господин председательствующий, ведь с тех пор, как Балмейер-Ларсан поступил на службу в полицию, в тюрьму село несколько невинных.