Первое стихотворение, которое я слышу в исполнении Маяковского, — «Домой».
У него глубокий бархатный бас, поражающий богатством оттенков и сдержанной мощью. Его артикуляция, его дикция безукоризненны, не пропадает ни одна буква, ни один звук.
Одно стихотворение — но сколько в нем смен настроений, ритмов, тембров, темпов и жестов! А строки
Маркита,
Маркита,
Маркита моя,
зачем ты,
Маркита.
не любишь меня…
он даже напевал на мотив модного вальс-бостона.
Конец же:
Я хочу быть понят моей страной.
а не буду понят —
что ж?!
По родной стране
пройду стороной,
как проходит
косой дождь. —
он читал спокойно, грустно, все понижая голос, замедляя темп, сводя звук на полное пиано.
Впечатление, произведенное контрастом между всем стихотворением и этими заключительными строками, было так сильно, что я заплакала.
Он читает много, долго. Публика требует, просит. После «Левого марша», который он читает напоследок, шум, крики, аплодисменты сливаются в какой-то невероятный рев. Только когда погашены все огни в зале, темпераментные тифлисцы начинают расходиться.
После театра целой компанией, на фаэтонах, едем ужинать к художнику Кириллу Зданевичу. <…>
Молодой красивый Николай Шенгелая произносит горячий тост. Он говорит о поэзии, читает стихи, пьет за «сына Грузии Владимира Маяковского».
Маяковский слушает серьезно. Медленно наклонив голову, благодарит.
— Мадлобс… Мадлобели вар…
Утомленная этим длинным, сияющим, полным таких ошеломляющих впечатлений днем, я не принимаю участия в шуме, который царит за столом.
— О чем вы думаете, Галенька? — внезапно спрашивает меня Маяковский.
Я думаю о том, что последние строки стихотворения «Домой», которые еще звучат у меня в ушах, какой-то своей безнадежностью, грустью перекликаются с поэзией Есенина.
Я говорю ему это.
Он долго молчит, глядя перед собой, поворачивая своей большой рукой граненый стакан с красным вином. Потом говорит очень тихо, скорее себе, чем мне:
…и тихим.
целующим шпал колени,
обнимет мне шею колесо паровоза.
— Вот с чем перекликаются эти стихи, детка.