Несчастный бродил по городским улицам, словно лишась рассудка; иногда проклинал судьбу, иногда улыбка отчаяния появлялась на его устах, иногда вдруг он останавливался и, казалось, размышлял о каком-то важном деле, а потом шагал дальше, будто намереваясь исполнить задуманное.

Наконец он оперся о какую-то статую[283]. Все бедствия, которые он претерпел, живо воскресли в памяти. Блуждающие взоры его искали утешителя — и не находили.

— Судьба, — произнес он в отчаянии, — определила мне быть или великим, или злодеем, чьи преступления повергнут мир в трепет! Я рожден изумлять или пугать. Обиццо не суждено быть обыкновенным человеком! И не рок ли привел меня сюда? Кто бы мог вообразить, что сыну богатейшего итальянца придется просить милостыню в Венеции! Мог ли я сам подумать — я, во цвете лет, одаренный крепким телом, одаренный той душевною силой, которая ведет к великим делам, — мог ли я подумать, что в рубище нищего буду бродить в этой безжалостной стране и мучиться голодом! Люди, упивавшиеся прежде за моим столом дорогими винами, теперь отказывают мне в помощи, которая возвратила бы меня к жизни, и не внемлют моим просьбам!

Он остановился, возвел глаза к небу и вздохнул.

— Да, я снесу удары рока, сколь бы ужасны они ни были, испытаю все несчастья — душу мою не раздавят бедствия! Граф Обиццо останется великим. Но забудем имя, которое уважал весь Неаполь, — я теперь нищий Абеллино... Нет! Не нищий! Я прошу о звании самого последнего члена общества — о звании злодея и изгнанника!

В эту минуту послышался какой-то шум. Абеллино обернулся и увидел убийцу, которого недавно поверг на землю. Тот был с двумя своими товарищами, и они, видимо, кого-то искали.

— Наверняка меня! — пробормотал Абеллино, сделал несколько шагов вперед и свистнул.

Разбойники остановились и начали тихо совещаться, казалось, не зная, что делать. Абеллино свистнул еще раз.

— Это он! — произнесли незнакомцы довольно громко и быстро направились к нему.

Абеллино остался на месте и вынул шпагу. Трое остановились в нескольких шагах и тоже обнажили шпаги.

— Ну, дружище, — сказал один из них, — чего испугался? К чему эта шпага?

— Чтобы не подпустить вас слишком близко. Знаю я вашего брата. Вы честные люди, которые живут смертью тех, кто попадет в их руки.

— Разве ты не свистал нам?

— Свистал!

— Тогда зачем же ты свистал?

— Потому что я умираю с голоду. Ради Бога, уделите мне часть вашей добычи и помогите мне!

— Тебе? Помочь? Ха-ха-ха! Вот, право, забавно! Просить милостыню у нас! У нас! Не сомневайся, мы люди жалостливые!

— Если хотите, дайте мне пятьдесят цехинов[284], и я буду служить вам, пока не выслужу своего долга.

— Ладно! Но сперва скажи нам: кто ты?

— Сейчас я голодный нищий, но скоро перестану им быть. Я силен и проворен. Кого поразит моя рука, не спасут даже тройные латы. Глаза мои, хоть и помрачены горем, найдут, куда нанести верный удар.

— Зачем же ты нападал на меня и валил на землю?

— Я надеялся на вознаграждение. И хотя я спас жизнь этому незнакомцу, он был так бесчеловечен, что отказал мне в помощи?

— Он отказал тебе? Тем лучше! Но скажи-ка — правду ли мы слышим?

— Человек в отчаянии не лжет.

— Не изменишь ли ты нам, несчастный?

— Я буду у вас в руках, и ваши кинжалы накажут изменника.

Разбойники опять стали тихо переговариваться, затем вложили шпаги в ножны, и один сказал:

— Ступай за нами. Кое о чем не следует говорить на улице.

— Иду, — ответил Абеллино, — но тот, кто станет обращаться со мной как с неприятелем, пускай страшится руки моей. Простите, что побранил звание, которое теперь беру на себя. Клянусь зато быть вам хорошим товарищем!

— С этой минуты мы — твои братья! — воскликнули разбойники. — Тебе не причинят никакого вреда. Тот, кто тебя обидит, станет общим нашим врагом. А твой нрав нам по душе! Ступай за нами и ничего не бойся.

Они отправились. Абеллино оказался меж двумя новыми знакомцами. Часто он озирался с беспокойством, но ничто не говорило о дурных намерениях разбойников. Они подошли к одному из каналов, отвязали гондолу[285], сели в нее и вышли на берег в самой отдаленной части города. Пройдя несколько улиц, остановились перед довольно приятным домиком и постучались в двери. Отперла молодая женщина и провела их в простую, но чисто убранную горницу. Она глаз не сводила с гостя. Встревоженный Абеллино не знал, куда его привели, и уже подумывал, что, положась с такой доверенностью на разбойников, он поступил безрассудно.