А я не осуждаю тех, кто вышел вчера на улицу. И сегодня. Я сам вышел за молочком и вижу: бегают и орут дети, несутся куда-то «гелендвагены», гадят ошалелые собаки, бабки куда-то чешут – и все такое живое, как будто плесень стала мыслить, дышать и сознавать себя. В России, в которой давно нет движения исторического времени, оно вдруг появилось. Вдруг возникло с-о-б-ы-т-и-е. И те, кто вчера вышел на улицу, напоминали парус, который сопротивляется ветру, но позволяет кораблю плыть. Парус из тех, кто решил снять себя с баланса жизни. Зачем мы их удерживаем? Ах, они убивают себя, но еще и нас. Ну да, люди все время себя рожают и убивают. Ну не хотят они, скучно им, не готовы бумеры жить среди зумеров. Хуй в авоське они кладут на все наши цифровые радости. Им танец смерти интересней танца в тик-токе. Поэтому они вышли на улицу танцевать данс макабр. Сегодня-то тепло, а завтра будет холодно. А что еще делать в теплые выходные? Киселева смотреть? Наконец смерть пришла без формы, чистым содержанием. Она не мент, не прокурор, не гопник, не чиновник, она сбросила всю эту кожуру. Наконец смерть как в скандинавском триллере – просто серый воздух за окном. Такая, какой ее всегда хотели снять российские операторы, а снимать приходилось ментовской сериал, бульонный кубик или рэп-клип. А теперь она, как у Гарсии Лорки: вошла и «все не уйдет из таверны».