В жизни каждого человека есть момент, когда он впервые встречается с большим русским романом. Когда библиотекарь выкладывает перед ним, школьником, четыре тома «Войны и мира». Один за другим. И тут понимаешь: всё, это конец.

Конец свободного времени, радости, веселья – всего, что делает жизнь приятной. Момент, когда взрослеешь по-настоящему. Берёшь четыре книги и уходишь домой… И понимаешь, как прав был китайский мудрец, сказавший, что «читать книги в юности всё равно что смотреть на луну в щёлочку». Молодой человек не готов понять, о чем эти книги. Он видит только то, что все они старые и толстые, как некоторые учителя литературы. А ведь кроме русских писателей есть прочие «римляне и греки, написавшие тома для библиотеки».

Но читать, правда, нужно. Сам факт прочтения большого романа – событие в жизни нашего мозга. Так «Анна Каренина» механически создаёт в голове новые нейронные связи. У вас возникает уникальный опыт проживания рядом с вымышленными героями и обстоятельствами. Если Анна Каренина сделает свой роковой шаг на семнадцатой странице, вы не почувствуете всей горечи утраты. А на шестисотой правда чувствуешь, как целая жизнь ушла. И переживания Раскольникова тем сильней, чем больше им отдано страниц.

Прочтите хотя бы пару-тройку больших книг, а уже потом можете повторять за Менделеевым: «Терпеть не могу этих психологических анализов. Убьют человека, и два тома мучений! То ли дело в пампасах индейцы снимают скальпы!»

Толстого, любившего писать длинно, часто атаковали критики. Мол, всё то же самое можно пересказать в нескольких абзацах. На что Лев Николаевич отвечал: «И если критики теперь уже понимают и в фельетоне могут выразить то, что я хочу сказать, то я их поздравляю…»

Большой текст не виноват, что он родился большим. Как мы не захотим лишиться ни одной своей части, так и большие романы не готовы утратить ни одной своей строки. Сокращения – это литературное «членовредительство». Ведь эти условные семьсот страниц – и есть краткий пересказ того, что автор пережил и понял. Автор уже сократил для вас миллион воображаемых и реальных листов, оставшихся в черновиках. Уже!

Это касается не только художественной литературы, а вообще любого знания. На эту тему есть известный исторический анекдот. Философ Конт обратился к философу Гегелю, чтобы тот написал статью для журнала. Конт просил коллегу изложить свою философию «кратко, популярно и по-французски». На это Гегель ответил не без ехидства: моя философия «не может быть изложена ни кратко, ни популярно, ни по-французски».

Пожалуй, это была его самая короткая и понятная мысль.