Ибо то была ночь обнаженных клинков

И давящей громады заморских полков,

Что вздымалась над нами в дыму и огнях,

А затем, пошатнувшись, рассыпалась в прах.

Резкий ветер мчал над землей снег. У каменистого берега ревел прибой, в открытом море со стонущим шумом катились длинные свинцовые волны. Над побережьем Коннахта неуверенно занимался серый рассвет. Вдоль полосы прибоя устало тащился рыбак — человек грубого и сурового вида, вполне под стать своей родной земле. Его обувь составляли полосы выделанной кожи, которыми были обмотаны ступни, а довольно скудная одежда была сшита из оленьей шкуры. Он шел и шел вдоль берега и казался нечувствительным к холоду и кусачему ветру, словно мохнатый зверь, которого он так напоминал внешне. Потом он остановился. В пелене летящего снега и морского тумана обозначился силуэт еще одного человека. У края воды стоял Турлог по прозвищу Дуб, то есть Черный.

Он был почти на голову выше коренастого рыбака и обладал осанкой воина. Когда видишь подобного человека, взгляд поневоле задерживается на нем! В Турлоге было полных шесть футов и один дюйм росту, он казался худощавым и стройным, но лишь по первому впечатлению. В нем попросту не было ничего лишнего. Широченные плечи, выпуклая грудь… сила быка, помноженная на быстроту и гибкость пантеры. И каждое, даже самое незначительное движение являло величайшую слаженность всего тела, готового сработать со стремительной точностью стального капкана, — черта, присущая несравненным бойцам. Вот каков был Турлог Дуб, Черный Турлог из клана О’Брайена.

Он вправду был черноволос, да еще и темен лицом. Из-под густых бровей поблескивали глаза, горевшие вулканическим синим огнем. Чисто выбритое лицо несло печать угрюмой суровости, присущей скалистым горам и полуночному океану. Как и рыбак, Турлог был плотью от плоти этого неласкового западного края.

На голове у него сидел шлем, самый простой, без забрала, гребня или приметного символа. От шеи до середины бедра его тело прикрывала плотно прилегающая вороненая кольчуга. Килт, надетый под броню, доходил до колен — тусклая буроватая ткань, ничем не украшенная. Ноги воина обвивала прочная кожа, вполне способная, если придется, отвести скользящий удар клинка. Потасканные сапоги, что называется, видали виды.

На широком ремне, опоясывавшем поджарое тело, висел длинный прямой кинжал в кожаных ножнах. На левой руке Турлога висел небольшой щит — деревянный, обтянутый кожей. Эта кожа, и без того мало уступавшая по прочности железу, была еще усилена стальной полосой, а посередине торчал короткий тяжелый шип. А на правом запястье висел боевой топор, и он-то в самую первую очередь приковал к себе внимание рыбака. Это оружие, снабженное трехфутовой рукоятью, было очень изящных пропорций и линий и выглядело даже чуть легковатым — особенно по сравнению с огромными секирами северян, с которыми рыбак его сразу же мысленно сопоставил. Впрочем, ему было известно, что всего лишь три года назад именно такие топоры нанесли северным ордам сокрушительное и кровавое поражение, навсегда положив конец засилью пришельцев из-за моря.

Тут надо заметить, что топор был в своем роде личностью, точно так же, как и его владелец. Однолезвийный, он был снабжен двумя недлинными трехгранными шипами — на обухе и на вершине. И, подобно самому Турлогу, в действии топор оказывался разрушительнее и грознее, чем с виду. Выверенные линии рукояти и лезвия говорили о том, что это было оружие для опытной руки — стремительное и смертоносное, как кобра. Стальная головка топора была великолепной ирландской работы, лучше которой на ту пору не нашлось бы во всем мире. А рукоять, вырезанная из сердцевины столетнего дуба, особым образом укрепленная над огнем и усиленная сталью, была прочней кованого железа.

— Ты кто? — с некоторой бесцеремонностью уроженца Запада спросил рыбак.

— А ты кто такой, чтобы спрашивать? — прозвучало в ответ.

Взгляд рыбака обратился к единственному украшению воина — тяжелому золотому браслету на левой руке.

— Гладко выбрит и коротко стрижен, как принято у норманнов… — принялся он рассуждать. — Да еще и темноволосый. Стало быть, ты Турлог, которого объявили вне закона в клане О’Брайен. Далековато забрел, как я погляжу! Помнится, тебя видели в холмах Виклоу, где ты без разбору нападал и на людей О’Рейлли, и на солодовников…

— Может, я и вне закона, но есть-то хочется, — проворчал далькассиец.

Рыбак передернул плечами. Тяжек путь одиночки! Тогда, во дни кланов, человек, изгнанный собственной родней, становился отверженным хуже какого-нибудь сына Ишмаэля. Любой мог безнаказанно поднять на него руку. И рыбак был премного наслышан о похождениях Турлога Дуба — человека странного, невыносимого и озлобленного, жуткого в схватке и блистательного в боевых замыслах… и подверженного внезапным приступам странного безумия, которое резко выделяло его среди обычных людей — даже в ту бешеную эпоху и даже в тех не слишком кротких местах.

— Кусачая сегодня погодка, — сказал рыбак, только чтобы не молчать.

Турлог окинул взглядом его нечесаную бороду и всклокоченные патлы, после чего спросил:

— У тебя есть лодка?

Тот кивнул в сторону небольшой укромной бухты, где, не опасаясь бури, стояло на якоре легкое суденышко. Его обводы говорили о труде и искусстве сотен поколений людей, живших лишь морем и тем, что удавалось добыть из него в нелегкой борьбе.

— Лодчонка выглядит не особенно мореходной, — проговорил Турлог.

— Чего-чего? Не особенно мореходной? Если ты вправду родился и вырос на западном побережье, мог бы разбираться получше! Да я на ней в одиночку плавал в бухту Драмклиф и назад, а ветер был такой, что сам дьявол застудил бы глотку!

— И чего ради? В подобную волну рыбу не ловят…

— А ты не воображай, будто лишь вы, вожди, ради удовольствия рискуете головами. Вот, святые угодники соврать не дадут, — я в самый шторм плавал до Баллинскеллинга и назад просто чтобы потешиться!

— Значит, корыто мне сойдет, — сказал Турлог. — Так я заберу твою лодку.

— Дьяволов хвост ты у меня заберешь! И вообще, что за речи? Надумал уехать из Эрина — отправляйся в Дублин и садись на корабль к своим приятелям-датчанам…

Турлог угрожающе оскалился. Смотреть на это было по-настоящему страшно. Он сказал:

— Люди расставались с жизнью и за менее дерзкие слова…

— А что? Или неправда, что ты связался с датчанами? И разве не за это твой клан выпроводил тебя умирать с голоду на вересковых пустошах?

— Ревность двоюродного брата и женская злоба, вот что было причиной, — проворчал Турлог. — Меня оболгали… но довольно об этом. Не видел ли ты на днях в здешних водах длинного корабля, шедшего с юга?

— А то как же, — ответил рыбак. — Три дня назад мы заметили корабль с драконом на носу, стремительно уходивший от шторма. Он не причаливал к берегу — поди, разбойники мало что получили от западных рыбаков, разве что крепкие тумаки…

— Похоже, это был Торфель Светловолосый, — покачивая на темляке топор, пробормотал Турлог. — Я знал…

— Так что, на юге случился морской набег?

— Шайка грабителей напала ночью на замок Килбаха. Было сражение, и пираты увезли Мойру, дочь Муртага, вождя далькассийцев.

— Слышал я про нее, — вполголоса ответил рыбак. — Значит, на юге станут точить мечи. Станут пахать море и собирать кровавую жатву! Верно, чернявый?

— Ее брат Дермод получил мечом по ноге и лежит беспомощный. Земли клана грабят с востока Мак-Муррахи, а с севера — О’Конноры. Племени надо защищаться, и даже для поисков Мойры много воинов выделить они не сумеют, потому что речь идет о жизни или гибели клана. С тех пор, как не стало великого Брайена, вся Эрин колеблется под троном далькассийцев… Но даже и в таких обстоятельствах Кормак О’Брайен снарядил корабль и погнался за грабителями, только их ловить — все равно что пытаться выслеживать диких гусей. Люди думают, что на них напали датчане из Конингбега. Что тут сказать… У нас, изгнанников, есть кое-где длинные уши… Так вот, в Килбахе побывал Торфель Светловолосый, хозяин острова Слайн, который северяне называют Хелни. Это в Гебридах. Туда-то он девочку и увез, и я намерен за ним последовать. Одолжи лодку!

— Да ты спятил! — вырвалось у рыбака. — Ты сам себя слышишь? Из Коннахта на Гебриды — в беспалубной лодке?.. Да в такую-то непогодь? Нет, точно спятил…

— Я бы все-таки попытался, — ответил Турлог. — Так ты мне лодку-то одолжишь?

— Нет!

— Я ведь могу тебя убить и просто забрать ее…

— Можешь, — непоколебимо ответил рыбак.

— Ах ты свин этакий! — рассерженно рявкнул изгнанник. — Принцесса Эрина в лапах у рыжебородого северного насильника — а ты торгуешься из-за лодки, точно какой-нибудь сакс!

— Слушай, мужик, а мне что, по-твоему, жить не надо? — с не меньшей страстью отозвался рыбак. — Отберешь лодку, я же с голоду сдохну! Когда я еще раздобуду подобную? Их, таких, — раз, два, и обчелся!

Турлог потянулся к браслету на своей левой руке.

— Я тебе заплачу, — сказал он. — Вот обручье, которое своими руками надел мне Брайен Бора перед сражением при Клонтарфе. Держи! За него ты сотню лодок себе купишь… Мне случалось голодать, но и тогда я с ним не расстался. Теперь, вижу, настал час последней нужды…

Но рыбак отрицательно замотал головой, его мысль следовала своеобразной логике, присущей гэлам.

— Нет! — сказал он. — Моя убогая хижина — не место для браслета, которого касались руки короля Брайена! Оставь его себе — и, во имя всех святых, забирай лодку, раз так уж приспичило!

— Ты получишь ее обратно, когда я вернусь, — пообещал Турлог. — И впридачу, если повезет, — золотую цепь, что сегодня украшает бычью шею какого-нибудь северного морского бродяги…

Непогожий, свинцовый день был печален. Стонал ветер, и монотонный рокот моря, казалось, рассказывал о глубинной скорби всех сердец мира. Стоя на скалах, рыбак провожал глазами утлое суденышко, которое, лавируя, быстрой змейкой пробиралось между утесистыми островками — пока наконец открытое море не подхватило ее и не понесло, точно легкое перышко. Ветер всей мощью ударил в маленький парус, лодочка содрогнулась, накренилась — но затем выправилась и стремительно помчалась прочь от берега. Она быстро уменьшалась, становясь крохотной точкой у пасмурного горизонта… А потом снова пошел снег, и в морской дали сделалось невозможно что-либо разглядеть.

Какой-то частью разума Турлог вполне осознавал полное безумие затеянного им предприятия. Ну так что ж с того! Он с детства привык к тяготам, опасностям и смертельному риску. Холод, лед, снег с дождем и бешеный ветер — все это быстро довело бы до смерти более изнеженного и слабого человека, но Турлога лишь понуждало полнее напрягать силы. И то сказать, он был жилист и вынослив, как волк. Турлог Дуб выделялся даже среди своего племени, чья телесная крепость неизменно поражала самых закаленных норманнов. При самом появлении на свет новорожденного мальчишку закинули в снежный сугроб, дабы испытать его право на жизнь. Его детство и ранняя юность прошли среди гор, береговых откосов и суровых пустошей запада. Он ни разу не надевал тканой одежды, пока не достиг возраста мужества; весь наряд этого сына далькассийского вождя составляла волчья шкура. Еще прежде своего изгнанничества он плавал без устали и был способен день-деньской бежать рядом с лошадью, и та утомлялась первой. Позже, когда из-за клеветы завистливых родственников Турлог зажил жизнью бродячего волка, его закалка и жизнеспособность достигли высот, которых цивилизованный человек попросту не способен представить.

…Спустя время снег прекратился, небо мало-помалу расчистилось, но ветер продолжал дуть. Турлог волей-неволей держался в виду берега, избегая подводных камней, о которые, казалось, его суденышко вот-вот должно было разбиться. При этом он не покладая рук управлял парусом и рулем и действовал веслами. Подобное едва ли удалось бы даже одному из тысячи умелых мореходов, но Турлог справился. Он легко обходился без отдыха и сна, только время от времени запускал руку в мешочек со съестными припасами, которыми на прощание снабдил его рыбак.

Когда он достиг Малин-Хэда, непогода чудесным образом успокоилась. По морю еще гуляла тяжелая зыбь, но шторм прекратился, сменившись свежим ветром, который весело нес легкую лодку вперед. Дни и ночи сменяли друг друга — Турлог упорно шел на восток. Лишь однажды он причалил к берегу, чтобы запастись пресной водой и несколько часов поспать.

Держа руку на руле, он все вспоминал последние слова, услышанные перед отплытием от того рыбака.

«И чего ради ты рискуешь головой во имя клана, который награду назначил за эту самую голову?»

Турлог, помнится, только пожал плечами в ответ. Кровь — это вам не водичка. Она имеет значение. То обстоятельство, что кровная родня выгнала его взашей и отправила умирать загнанным волком на пустошах, вовсе не отменяло родства. И потом, малышка Мойра, доченька Муртага на-Килбаха, была тут совершенно ни при чем. Турлог хорошо помнил ее. Он играл с ней, когда сам был мальчишкой, а она едва вышла из младенчества. И он не забыл чудесную глубину ее серых глаз, шелковый отлив густых черных волос, нежную белую кожу. Мойру даже в детстве отличала дивная красота… По сути, она и сейчас была еще девочкой, ведь сам Турлог, родившийся на много лет раньше, был вполне молод.

И вот ее, эту девочку, насильно мчали на север, чтобы сделать несчастной невестой северного грабителя! Торфель Светловолосый — что в понятиях северян означало Красивый — Турлог мог поклясться любыми богами, что этот человек понятия не имел о Кресте. Когда изгнанник думал об этом, перед глазами начинал плавать красный туман, так что морские волны до горизонта становились кровавыми. Ирландская девушка — пленница в доме северного пирата!.. Яростным движением Турлог переложил руль, бросая лодочку прямо в открытое море. В уголках его глаз притаилось безумие…

От Малин-Хэда до Хелни — порядочное расстояние по прямой через море, скалящееся белыми гребнями, но Турлог выбрал именно этот путь. Для начала он направился к маленькому островку, что лежал, окруженный такими же островками, между Муллом и Гебридами. Его непросто было бы отыскать даже современному навигатору, вооруженному картами и компасом. У Турлога, понятное дело, не имелось ни того, ни другого. Его вел инстинкт и глубокое понимание моря, ведь он знал его так, как иные люди знают собственный дом. Он пересекал его ради добычи и приключений, а один раз — связанным пленником на палубе датского боевого корабля. И еще — сейчас Турлог шел по горячему кровавому следу. С мысов поднимался дым пожаров, в море плавали головешки — все это свидетельствовало, что Торфель знатно веселился в пути. И Турлог глухо ворчал, точно дикий зверь, от свирепого предвкушения: поначалу викинг намного обгонял его, но теперь он гнался за ним по пятам. Ибо Торфель посещал берега и тратил время на то, чтобы грабить и жечь, а Турлог мчал прямо, как стрела, брошенная с тетивы.

До Хелни было еще далеко, когда он заметил чуть сбоку небольшой островок. Насколько помнил Турлог, на островке никто не жил, но там можно было раздобыть пресной воды. И он повернул руль, правя туда. Этот клочок земли звался Островом Мечей — никто не знал почему. Приблизившись, Турлог кое-что заметил. На берегу, пологими уступами поднимавшемся из воды, стояли вытащенными два корабля. Один весьма напоминал лодку, на которой прибыл Турлог, но был гораздо крупнее. Второй — длинный, с низкими бортами — вне всякого сомнения, принадлежал викингам. Ни на том, ни на другом не было видно ни человека. Турлог навострил уши, предполагая услышать звон оружия и шум битвы, но на острове царила тишина. Рыбаки с шотландских островов, сказал он себе. Разбойники, пришедшие на длинном весельном корабле, заметили их, стали преследовать и загнали сюда. Вот только погоня оказалась длинней, чем рассчитывали северяне, — иначе они не пустились бы в море на беспалубном судне. Должно быть, их подстегивала жажда убийства и крови, так что и сотня миль бурного моря показалась сущим пустяком…

Турлог подвел лодочку к берегу, бросил за борт камень, служивший ему якорем, и с топором наготове выскочил на сушу. Едва отойдя от воды, он увидел впереди нечто странное: нагромождение окровавленных тел. Еще несколько быстрых шагов, и Турлог понял, что стоит в присутствии тайны. Полтора десятка рыжебородых датчан, сплошь в крови, лежали на земле, образуя неровный круг. Ни один из них не дышал. А внутри круга, вперемежку со своими убийцами, лежали другие люди, подобных которым Турлог никогда прежде не видел. Их отличали невысокий рост и очень темная кожа, а глаза, открытые даже в смерти, были удивительно черными. Доспехи показались Турлогу скудными. Окоченевшие руки убитых продолжали сжимать сломанные мечи и кинжалы, там и сям валялись стрелы, сломавшиеся о нагрудники датчан. Турлог присмотрелся и с удивлением увидел на многих из них кремневые наконечники.

— А не слабая драка была, — пробормотал он вслух. — Знатно же здесь поили кровью мечи! Но вот что это за люди, хотел бы я знать? Кажется, я все острова облазил, а такого народа не припоминаю… Их тут всего семеро; где же остальные? Те, что завалили всех этих датчан?..

Убедившись, что прочь от места сражения не вело ни единого следа, Турлог угрюмо сдвинул брови.

— Значит, здесь все, — сказал он. — Семеро против пятнадцати! И при этом все убийцы полегли рядом с убитыми! Что же это за люди, которые перебили отряд викингов, вдвое превосходивший числом? Да еще и коротышки на вид, и у них не доспехи, а… Хотя погодите-ка…

Тут его посетила еще одна мысль. Почему эти семеро неизвестных не разбежались кто куда, чтобы укрыться в лесах? Кажется, он уже знал ответ… Там, в центре обагренного круга, находилось нечто поистине странное. Статуя. Подобие человека, вытесанное из какого-то черного вещества. Футов пяти высотой… или правильнее сказать — ростом? Статую отличала такая проработка черт, что Турлог, вглядевшись, даже поежился. Ее наполовину скрывало тело древнего старца, изрубленного до полной утраты человеческого образа. Одна рука мертвеца обнимала изваяние, другая, откинутая в сторону, еще сжимала кремневый кинжал, по рукоять всаженный в грудь датчанина… Турлог пригляделся к жутким ранам, обезобразившим тела смуглых людей. Похоже, их очень непросто было убить. Они продолжали сражаться, пока не падали изрубленными в куски, и даже умирая, успевали нанести своим погубителям смертельный удар. Об этом внятно говорило все, что видел Турлог. На темных лицах странных людей так и застыло выражение последнего отчаянного упорства, а пальцы, сведенные смертной судорогой, застряли в рыжих вражеских бородах. Одного коротышку придавило тело датчанина, на котором Турлог не заметил ран. Он нагнулся — и рассмотрел, что смуглый воин перед смертью по-звериному вцепился зубами в горло врагу…

Нагнувшись, Турлог вытащил изваяние из-под груды навалившихся тел. Ему понадобилось немало усилий, чтобы разомкнуть руку старца, продолжавшую обнимать статую. Казалось, мертвый старик никак не желал расстаться со своим сокровищем. И Турлог понимал, что темнокожие люди сражались и умирали именно за это изваяние. Они могли разбежаться и с легкостью ускользнуть от врагов, но не бросили статую, предпочтя остаться и умереть.

Турлог покачал головой… В нем жила потомственная ненависть к северянам, замешенная на бесконечной череде обид и насилий. Эта ненависть, доходившая до одержимости, временами грозила отнять у него разум. В суровом сердце Турлога не было места милосердию и прощению; зрелище мертвых датчан, валяющихся у ног, наполняло его мрачным удовлетворением. Но… он ясно видел, что смуглых коротышек вела страсть, превосходившая его собственную. Какое-то более глубокое и — да, именно так! — более древнее побуждение. И сами эти маленькие люди внезапно показались ему древними. Нет, не старыми — просто принадлежавшими к незапамятно старинному племени. Было в их телах нечто неуловимо, но явственно первобытное. А вот что касается изваяния…

Гэл взялся за него обеими руками, решив поставить стоймя. Он полагал, что придется справляться с существенным весом, но тут его ждала очередная загадка. Статуя весила не больше, чем если бы ее сработали из легкого дерева. Турлог постучал по ней пальцем, но отзвук не свидетельствовал о пустотах. Он подумал о железе, потом о камне… Если это вправду был камень, то такой, какого он в жизни своей не встречал. Более того, он мог поручиться, что такого камня не водилось ни на Британских островах, ни где-либо еще в известной ему части населенного мира. Как и погибшие воины, изваяние так и дышало древностью. Оно было очень гладким, без каких-либо повреждений и порчи, словно его высекли только вчера, но при всем том выглядело сущим символом старины, — Турлог нутром это чуял. Перед ним была статуя мужчины, очень похожего на смуглых храбрецов, чьи мертвые тела его окружали. Но было и отличие — едва уловимое, однако угадываемое безошибочно. Некоторым образом Турлог сразу почувствовал, что это было изображение человека, жившего давным-давно, ибо неведомый ваятель явно старался воспроизвести живой образ, находившийся у него перед глазами. И он сумел придать своему творению совершенно живые черты. Турлог по достоинству оценил ширину плеч, мощную грудь, мускулистые руки изображенного. И лицо каменного человека вполне соответствовало всему остальному. Это было сильное лицо. Твердый подбородок, прямой нос, высокий лоб — все говорило о проницательном уме, великом мужестве и несгибаемой воле. Этот человек был королем, подумалось Турлогу. А то и вовсе Богом. Тем не менее на голове у него отсутствовала корона, а всю одежду составляла своеобразная набедренная повязка, высеченная, кстати, в мельчайших подробностях — искусный резец проработал каждую морщинку, каждую складочку ткани.

— Похоже, это был их бог, — разглядывая статую, вслух подумал Турлог. — Они удирали от датчан, но, когда те их прижали, все как один умерли во имя своего бога. Вот бы знать — кто они такие? Откуда пришли? И куда направлялись?..

Ответа не было…

Он стоял среди мертвецов, опираясь на топор, и в душе его творилось нечто странное. Казалось, он заглядывал в неисповедимые бездны пространств и времен. Человеческие племена, сменяя одно другое, волнами и приливами проходили перед его внутренним взором. Как в море прилив следует за отливом, так и за державным могуществом следовал упадок, и наоборот. И жизнь представала дверью, распахнутой во тьму неведомых миров. Сколько прошло через нее человеческих поколений, и каждое — со своими страхами и надеждами, любовью и ненавистью, — возникая из тьмы и снова погружаясь во тьму?.. Турлог вздохнул. Глубоко в недрах его души подавала голос таинственная печаль, присущая гэлам.

— Ты когда-то был королем, Темный Человек, — сказал он безмолвному изваянию. — А может, даже богом, властвовавшим над миром. Твой народ ушел в небытие… а теперь и мой уходит туда же. Надо думать, ты правил Людьми Кремня, племенем, которое уничтожили мои кельтские предки. Теперь никнем мы, а завоевателями стали датчане, те, что валяются у тебя под ногами. Что ж, пускай торжествуют, но и их время минует. А ты пойдешь со мной, Темный Человек, будь ты хоть король, хоть бог, хоть дьявол. Мне, понимаешь ли, кажется, что ты должен принести мне удачу. А она мне ох как пригодится, Темный Человек, когда впереди появятся берега Хелни…

Турлог принес изваяние к себе в лодку и крепко привязал на носу. И, отчалив от берега, снова пустился через бурное море. Погода тут же испортилась, нависли серые тучи, и ветер превратил поваливший снег в копья, которые резали и кололи. Волны были шершавыми от ледышек, а свирепые ветры с ревом накидывались на маленькое суденышко. Турлог, однако, ничего не боялся, да и лодочка шла так, как ни разу не ходила прежде. Она мчалась сквозь ревущий шторм, сквозь завесы летучего снега, и далькассийцу упорно казалось, что это Темный Человек подавал ему помощь. Без поддержки свыше он бы уже точно сто раз утонул. Как ни велико было его мореходное искусство, Турлог непрестанно ощущал незримую руку то на руле, то на веслах. И парус вместе с ним словно бы подтягивал некто, обладавший сверхчеловеческими умениями…

Когда же весь мир затягивала несущаяся белая пелена, в которой отказывало даже чувство направления, присущее гэлу, — ему упорно мерещилось, будто в ухо шептал неслышимый голос, подсказывавший верный курс. Турлог ощущал его каким-то краешком своего существа — и даже не особенно удивился, когда внезапно прекратился снегопад, ветер унес тучи, в небо выкатилась холодная серебряная луна — и он увидел впереди сушу и распознал силуэт острова Хелни. Более того, он уже откуда-то знал, что вон за тем мысом лежит уютная бухта, в которой отдыхает от морских походов боевой корабль Торфеля, а в какой-то сотне шагов от берега стоит и двор Светловолосого. Лицо Турлога исказила улыбка яростного торжества. Никакое искусство морехода не могло вывести его так точно к нужному месту, ему сопутствовала немалая удача… хотя погодите, могла ли идти речь об одной лишь удаче? Он прибыл именно туда, куда следовало, притом в очень подходящий момент. Каким образом все так совпало?

Крепость недруга стояла в какой-то полумиле, но скалистый мыс надежно защищал Турлога от глаз караульных. Он невольно поглядел на Темного Человека, лежавшего на носу лодки. Изваяние выглядело хмурым и непроницаемым, точно сфинкс. И гэл испытал странное чувство — все случившееся было его работой, а он, Турлог, послужил всего лишь пешкой в некоей игре. Что все-таки представлял собой этот идол? Что за мрачные тайны хранил в себе взгляд каменных глаз? И почему так жутко и яростно дрались за него маленькие смуглые воины?..

Турлог подвел свое суденышко к берегу и вошел в маленькую узкую бухту. Еще немного — и, бросив якорь, он выбрался на сушу. Бросив последний взгляд на Темного Человека, Турлог повернулся к морю спиной и стал быстро подниматься по склону мыса, стараясь по возможности ничем не обнаружить своего присутствия. Все было так, как он и предполагал. В полумиле от него виднелся стоявший на якоре длинный корабль Торфеля. А в ста шагах от берега виднелся длинный приземистый дом, сложенный из грубо обтесанных бревен. Такой дом назывался «скалли». Наружу проникали багровые отсветы — похоже, внутри жарко горели очаги. В тихом стылом воздухе слуха гэла отчетливо достигали клики торжества. Турлог аж зубами заскрипел. Они там пировали, отмечая боль и страдания, причиненные другим! Дома, превращенные в дымящиеся руины, убитых мужчин, обесчещенных девушек! Они, эти викинги, мнили себя повелителями всего мира, и не без оснований, — все южные земли беспомощно склонялись перед их грозным мечом. Все тамошние жители существовали только для того, чтобы обеспечивать им забаву. И поставлять рабов. Рабов!.. Турлога внезапно прохватила жестокая дрожь. Жажда немедленной крови достигла остроты физической боли, но он усилием воли подавил безрассудный порыв, грозивший отуманить его разум. Он ведь явился сюда не ради того, чтобы драться и мстить. Он собирался похитить у них девушку, которую эти люди силой увезли из отчего дома.

Для начала он тщательно осмотрелся, точно полководец, задумавший решительное сражение. И от него не укрылось, что прямо позади скалли стояла густая роща деревьев, а меньшие постройки — амбары и хижины слуг — располагались между главным домом и берегом. У края воды горел большой костер, и оттуда раздавался пьяный рев нескольких воинов, успевших основательно нагрузиться. Остальных беспощадный холод загнал обратно под крышу.

Турлог осторожно прокрался вниз по лесистому склону; кромка леса здесь изгибалась широким полумесяцем, плавно отступая от берега. Держась тенистой опушки, он подбирался к скалли кружным путем. Если бы он двинулся напрямик, его могли заметить дозорные, наверняка выставленные Торфелем. Боги, если бы сейчас у него за спиной, как когда-то, стояли воители Клэра! Тогда ему не пришлось бы по-волчьи красться в потемках! Железные пальцы до боли стиснули топорище, когда он воочию вообразил себе эту сцену. Стремительный бросок, невнятные вопли, льющаяся кровь, победно вскинутые далькассийские секиры… Турлог вздохнул. Он был одиночкой, изгнанником, объявленным вне закона. Никогда больше ему не водить на врага воинов своего клана…

Внезапно он упал в снег за небольшим кустиком и застыл в неподвижности. Оттуда же, откуда явился он сам, подходили люди. Только, в отличие от него, они громко и ворчливо переговаривались, а поступь у них была грузная. Скоро Турлог увидел обоих. Серебряные чешуйки броней ярко блестели в свете луны. Двое здоровяков-северян не без усилия что-то волокли к дому. Турлог присмотрелся… и, к своему немалому изумлению, узнал изваяние Темного Человека. То, что они явно обнаружили его лодку, весьма раздосадовало Турлога, но досаду и тревогу тут же вытеснило безмерное удивление. Оба северянина были не просто здоровяки, — через лес топали сущие великаны, обладатели железных рук и бугристых мышц. Но даже их пригибал к земле непосильный вес поклажи. Было похоже, что Темный Человек в их руках весил многие сотни фунтов… а ведь Турлог в одиночку его поднимал, как легкое перышко! Он чуть не выругался вслух, но вовремя спохватился. Должно быть, эти двое напились уже как следует, раз все у них валилось из рук!

Тут один из них заговорил, и при звуке гортанного выговора у Турлога шевельнулись волоски сзади на шее. Так ощетинивается злой пес при виде врага.

— Поставь-ка его! — сказал викинг. — Во имя погибели Тора, ну и тяжела же эта хреновина! Надо передохнуть…

Второй что-то буркнул в ответ, и они начали осторожно опускать статую наземь. У одного из них все-таки соскользнула ладонь, и Темный Человек тяжело бухнулся в снег. Первый воин так и взвыл:

— Олух, ты же его мне на ногу уронил! Чтоб ты сдох — мне лодыжку сломало!..

— Да он у меня прямо из рук вывернулся! — заорал в ответ второй. — Говорю тебе, эта дрянь живая!

— Значит, ее надо убить! — зарычал охромевший. И, вытащив меч, со всего маху рубанул по лежавшему изваянию. Вылетел густой сноп искр, и клинок разлетелся вдребезги. Второй воин рявкнул от неожиданной боли — стальной осколок располосовал ему щеку.

— В этой штуке дьявол сидит! — закричал его напарник, отшвыривая осиротевшую рукоять. — Смотри, ее даже не поцарапало!.. Ладно, берись, поднимаем — затащим в дом, а там пускай Торфель разбирается…

— Лучше бросим прямо здесь, — утирая со щеки кровь, отозвался второй. — Смотри, из меня льется, как из зарезанной свиньи! Пошли, скажем Торфелю, что вражеских кораблей в море не видно. Он за этим нас посылал, а не каменных истуканов таскать!

— А про лодку ты забыл, где мы этого истукана нашли? — пробурчал первый. — Какого-то шотландского рыбака занесло сюда штормом, и теперь он, похоже, прячется в лесу, точно крыса. Давай, не ленись! Идол, дьявол, что там еще — мы несем его к Торфелю!

Рыча от усилия, они снова взвалили статую на плечи и двинулись дальше, причем один все постанывал, припадая на поврежденную ногу, а второй то и дело тряс головой, потому что кровь норовила затечь ему в глаза.

Опасливо приподнявшись, Турлог проводил их глазами… Странный холодок гулял туда-сюда у него по спине. Каждый из этих двоих уж точно не уступал в силе ему самому. И тем не менее, они едва справлялись с поклажей, которую он перетаскивал без большого труда. Покачав головой, Турлог продолжил свой путь…

Наконец он добрался туда, где лес подступал к скалли ближе всего. И понял, что настала пора главного испытания. Ему предстояло как-то пересечь открытое место, достигнуть строения и вновь спрятаться, оставшись незамеченным. На его счастье, в небесах опять собирались тучи. Когда одна из них скрыла луну и воцарились потемки, Турлог, низко пригнувшись, тихо и быстро перебежал заснеженную поляну. Всего лишь тень, очень быстро затерявшаяся среди таких же теней…

Внутри дома, где орали и пели, стоял оглушительный шум. Турлог стоял под стеной, распластавшись по грубо обтесанным бревнам. Бдительность викингов явно пребывала не на высоте. Впрочем, каких врагов следовало опасаться Торфелю, водившему дружбу с большинством морских разбойников Севера? Да и будь у него здесь враги, кто из них отважился бы явиться в непогожий вечер вроде нынешнего?..

Оставаясь всего лишь неприметной тенью среди теней, Турлог заскользил вдоль стены дома… Заметив боковую дверь, он очень осторожно приблизился, но тут же отпрянул и вновь прижался к бревнам. Кто-то возился внутри, открывая щеколду. Потом дверь распахнулась, и наружу не то чтобы вышел — скорее, вывалился здоровенный воин. Он гулко захлопнул за собой дверь… и заметил Турлога.

Бородатый рот раскрылся было для крика, но завопить воину не удалось. Руки гэла метнулись к его горлу и сомкнулись на нем, как волчий капкан, так что наружу вырвался лишь придушенный хрип. Одна рука воина перехватила запястье Турлога, вторая вытащила кинжал и пырнула снизу вверх… Однако удара не получилось — воин уже терял сознание, и кинжал безобидно проскрежетал по кольчуге изгнанника, после чего упал в снег. Северянин обмяк в хватке Турлога, его горло было попросту смято железными пальцами гэла. Турлог презрительно отшвырнул прочь мертвое тело, плюнул убитому в лицо и вновь повернулся к двери. Щеколда внутри не встала на место, и дверь стояла полуоткрытая. Турлог заглянул внутрь и увидел безлюдную комнату, заставленную пивными бочонками. Гэл беззвучно вошел и прикрыл за собой дверь, но не стал ее запирать. Следовало бы спрятать тело убитого, но он не представлял себе, как это сделать. Оставалось уповать на удачу — труп лежал в глубоком снегу, может, никто и не заметит его…

Турлог пересек комнату и обнаружил, что она выводила в следующую, развернутую параллельно внешней стене. Это также была кладовая, и в ней тоже никого не было. Комната соединялась с главным залом проемом, который вместо двери перекрывала своеобразная занавеска из шкур. О том, что по ту сторону располагался именно главный зал, свидетельствовали звуки хмельного веселья. Турлог осторожно выглянул в щелку…

Перед ним предстал пиршественный чертог — огромное помещение, служившее для пиров и советов, а хозяину скалли — еще и опочивальней. Сегодня в этом зале, под прокопченными стропилами, стояли столы с яствами и происходила безудержная попойка. Золотобородые великаны сидели и лежали на грубых скамьях, бродили по залу и валялись на полу. Они вволю хлебали пенистый напиток из рогов и кожаных кружек и огромными порциями поглощали ржаной хлеб с кусками мяса, которые откраивали поясными кинжалами от целиком зажаренных туш. Сцена разнузданного веселья странным образом не соответствовала убранству чертога, ибо по стенам были развешаны богатые трофеи и предметы искусства, говорившие о немалом мастерстве своих цивилизованных создателей. Здесь были чудесные ковры, сработанные норманнскими женщинами, богато отделанное оружие, помнившее руки принцев Франции и Испании, доспехи и шелковые одежды из Византии и с Востока — ибо корабли-драконы ходили далеко и отовсюду возвращались с добычей. А среди боевых трофеев висели охотничьи — видимо, чтобы подчеркнуть власть хозяина дома, распространявшуюся не только на людей, но и на зверье.

Современному человеку едва ли удастся вообразить себе чувство, которое Турлог О’Брайен испытывал к людям, веселившимся в доме. Для него это были дьяволы во плоти. Людоеды, населившие север только для того, чтобы нападать на мирные племена юга. Они считали всю землю своей добычей — приходи и бери что захочешь, бери и трать, как заблагорассудится. Турлог смотрел на них в щелку, и его разум горел, а душа корчилась в судорогах. Он ненавидел их так, как способны ненавидеть лишь гэлы, — эту их великолепную самонадеянность, их гордость и власть, их презрение ко всем иным племенам, их суровые и надменные взгляды… Вот именно, взгляды! Турлога всего более бесили эти глаза, взиравшие на остальной мир с презрением и угрозой.

Гэлы и сами бывали жестоки, но их посещали странные мгновения сострадания и доброты. У северян какая-либо чувствительность отсутствовала начисто.

Не следует удивляться, что зрелище их веселой пирушки подействовало на Турлога подобно пощечине. Чтобы окончательно свести его с ума, недоставало лишь одного, и эта последняя капля не заставила себя дожидаться. Во главе стола восседал Торфель Светловолосый — молодой, красивый, наглый, раскрасневшийся от гордости и вина. Следовало отдать ему должное, Торфель был и вправду очень хорош собой. Телосложением он напоминал самого Турлога, разве что был несколько крупнее, но на этом все сходство между ними кончалось. Турлог был необычно чернявым среди в общем-то смуглого и темноволосого племени; Торфель выделялся исключительно светлыми волосами даже среди белобрысых сородичей. Его волосы и усы были словно свиты из тонких золотых нитей, а светло-серые глаза так и сверкали, отражая огни. А рядом с ним… — вот когда ногти Турлога впились в ладони! — рядом с ним сидела Мойра, наследница О’Брайенов. Какой чужой выглядела она среди этих здоровенных мужчин и крепких желтоволосых женщин! Она была маленькой и хрупкой, а гладкие черные волосы отливали красноватой бронзой. Кожа у нее была белая, как и у них, но с таким нежным румянцем, каким не могли похвастаться даже первейшие красавицы Севера. Турлог разглядел, что пухлые губы Мойры поминутно белели от страха — девушка пыталась съежиться, спрятаться от жуткого шума и грубого веселья своих похитителей. Вот Торфель самым наглым образом обнял ее за плечи, она содрогнулась…

Перед глазами Турлога поплыл красный туман, стены зала заколебались… Он вновь совладал с собой, но это далось ему немалым усилием.

— По правую руку Торфеля сидит его брат Озрик, — пробормотал он едва слышно. — А по левую — Тостиг, датчанин, и про него говорят, будто он способен рассечь быка надвое этим своим громадным мечом… А вон там Хальфгар, и Свейн, и Освик, и сакс Этельстан… кажется, единственный человек в этой стае морских волков… Эй, а там, во имя всех дьяволов, еще кто? Священник?..

Это и вправду был седовласый священник. Он очень тихо и неподвижно сидел посреди шумного пира, перебирая четки. Турлог заметил, что его глаза то и тело вспыхивали жалостью, когда он находил взглядом ирландскую девушку во главе стола… Потом Турлог разглядел кое-что еще. В сторонке, на небольшом столике — красное дерево, богатая резьба… видно, украли где-то на юге — стоял Темный Человек. Знать, те двое покалеченных воинов все-таки приволокли его в дом. Заметив идола, Турлог испытал странное облегчение, и его кипящий разум начал мало-помалу успокаиваться. Вот только почему статуя, которую он помнил примерно пятифутовой, казалась теперь гораздо больше прежнего? Темный Человек возвышался над пировавшими — изваяние Божества, занятого непостижимыми размышлениями превыше разумения двуногих насекомых, ползающих и шумящих у ног… Как и прежде, при взгляде на Темного Человека Турлогу померещилась незримая дверь, распахнутая во внеземные пространства, и в лицо дохнул ветер, несущийся среди звезд… Темный Человек ждал… ждал — но вот чего? Быть может, каменные глаза статуи смотрели куда-то сквозь стены скалли, прозревая заснеженные просторы и громаду скального мыса, и видели там пять лодок, что скрытно, без весельного плеска, пересекали тихие темные воды?..

Но об этом Турлог Дуб, конечно, не догадывался. Он-то не видел ни лодок, ни молчаливых гребцов — смуглых, низкорослых мужчин с темными непроницаемыми глазами…

В это время шум прорезал громкий голос Торфеля.

— Эй, друзья! — Сразу воцарилась тишина, и юный морской король поднялся на ноги. — Сегодня, — прогремел он, — я беру себе невесту!

Воины так захлопали в ладоши, что содрогнулись продымленные стропила. Турлог тихо выругался, от ненависти его чуть не выворачивало наизнанку.

А Торфель подхватил девушку и с этакой грубоватой нежностью поставил ее на стол подле себя.

— Разве не подходящая невеста для викинга? — прокричал он. — Правду сказать, чуток застенчива, но ничего, еще освоится…

— Все ирландцы — трусы! — закричал Освик.

— Ага, и порукой тому — Клонтарф, а также шрам на твоей роже, — прогудел Этельстан. Дружеская поддевка заставила Освика сморщиться, зато толпа гостей просто взревела, охваченная грубым весельем.

— Берегись, Торфель, нрав у нее наверняка непростой, — подала голос дерзкая красотка, сидевшая среди воинов. — Ирландские девки царапаются, как кошки!

Торфель рассмеялся как человек, привыкший уверенно подчинять себе кого угодно.

— Я возьму березовую палку и преподам ей урок, если вдруг что. Но довольно! Час уже поздний… Эй, жрец! Иди-ка сюда и пожени нас!

Священник поднялся с явной неохотой.

— Дочь моя, — сказал он. — Эти язычники силой доставили меня сюда, чтобы я совершил в их безбожном доме христианский брачный обряд. Ты по доброй воле идешь за этого человека?

— Нет, нет! Господи, нет! — вскрикнула Мойра, и в ее голосе прозвучало такое отчаяние, что у Турлога выступил на лбу пот. — О святой отец, прошу тебя, избавь меня от подобной судьбы! Они вытащили меня из дома… сразили брата, который пытался меня отстоять… Этот вождь увез меня, как невольницу! Как животное, не имеющее души!..

— Тихо! — рявкнул Торфель и шлепнул ее по губам. Далеко не в полную силу, но из уголка нежного рта протянулась вниз струйка крови. — Во имя Тора, больно ты много воли взяла! Я намерен жениться, и никакой писк паршивой девчонки не остановит меня. Смотри, пакость неблагодарная, я раздобыл жреца и женюсь на тебе по вашему христианскому обряду, и все ради твоего глупого суеверия! Не зли меня, не то передумаю и возьму тебя как рабыню, а не как жену!

— Дочь моя, — неуверенным голосом продолжал священник, боясь не столько за себя, сколько за Мойру. — Дочь моя, подумай хорошенько! Этот мужчина предлагает тебе очень многое — больше, чем предложат другие. И, по крайней мере, он собирается честь честью заключить брак, дав тебе почтенное положение законной жены…

— Вот именно, — прозвучал низкий голос Этельстана. — Будь умницей, скажи «да» и наслаждайся. В наших северных домах сидят по лавкам немало южанок…

«Ну и что мне теперь делать?» — до боли в висках ломал голову Турлог. По идее, ему оставалось только одно: дождаться, покуда окончится церемония и Торфель удалится в опочивальню с юной женой. Тогда он прокрадется за ними и похитит ее, по крайней мере, все для этого сделает. После чего… Нет, так далеко лучше было не загадывать. Он уже совершил все, на что был способен. Он и дальше расшибется ради Мойры в лепешку. Жаль, он вынужден был делать все в одиночку — у изгнанника не было друзей даже среди бродяг, подобных ему самому. А самое скверное — он не мог не только добраться до Мойры, но и как-либо сообщить ей о своем присутствии. Это значило, что ей придется вытерпеть церемонию бракосочетания, не имея ни малейшей надежды на избавление — надежды, которую, возможно, подарило бы ей известие, что он здесь…

Что-то заставило Турлога покоситься на Темного Человека, который все так же угрюмо и одиноко возвышался над пиршественными столами. У его подножия новое спорило со старым — язычество схлестнулось с христианством, — и Турлог вдруг явственно осознал, до какой степени то и другое в глазах Темного Человека было новшеством, мимолетным и преходящим.

Быть может, каменные уши Темного Человека в это время внимали тихому скрипу, с которым коснулись берега лодочные кили? Шипению быстрого ножа в темноте и негромкому бульканью, с которым течет кровь из рассеченного горла?.. Что до людей внутри скалли — они слышали только шум собственного веселья. А те, что веселились у костров снаружи, распевали громкие песни, не подозревая о молчаливой смерти, которая уже стягивала кругом них свои кольца…

— Довольно! — снова закричал Торфель. — Давай, жрец, пересчитывай свои бусины и поскорей бормочи все, что у вас принято! А ты, девка, стой смирно — будем жениться!

Он сдернул девушку со стола и поставил на пол перед собой. Мойра вырвалась из его рук, ее глаза горели огнем. Все-таки в жилах пленницы текла горячая гэльская кровь, и заглушить ее голос было непросто.

— Ты, ублюдок желтоволосый! — выкрикнула Мойра. — Ты вправду вообразил, будто принцесса Клэра, кровная родственница Брайена Боры, послушно сядет на лавку в доме варвара и станет плодить ему белобрысых щенков? Нет! Я нипочем не пойду за тебя замуж!

— Значит, будешь моей рабыней! — взревел Торфель, ловя ее за руку.

— Не достанусь я тебе и рабыней! — отбросив весь страх, с отчаянным торжеством прокричала она. Быстрым, как мысль, движением выхватила кинжал из ножен, висевших у него на поясе…

И вогнала бритвенно-острое лезвие себе под сердце.

Священник закричал так, словно это ему, а не ей достался удар. Сорвавшись с места, он бросился к Мойре и подхватил ее, падающую, на руки.

— Да пребудет на тебе проклятие Господа Всемогущего, Торфель! — вскричал он, и его голос прозвенел, точно боевая труба.

Отойдя, священник бережно уложил Мойру на лавку…

Торфель остался стоять, он выглядел смущенным и удивленным. Какое-то мгновение царила тишина… И вот тут Турлог О’Брайен лишился рассудка.

— Лэмб Лэйдир Абу! — боевой клич О’Брайенов нарушил молчание, точно вопль подраненной пантеры. Все обернулись на крик — и осатаневший гэл вылетел из-за мехового занавеса, точно порыв бури прямо из ада. В эти мгновения им владела знаменитая черная ярость кельтской расы, перед которой бледнеет даже берсеркское безумие викингов. Его глаза горели, обметанные пеной губы судорожно кривились… Он ворвался в толпу, снося с ног воинов, застигнутых врасплох и неспособных толком сопротивляться. Его жуткий взгляд был обращен на Торфеля, стоявшего на другом конце длинного зала, но, неудержимо стремясь к нему, Турлог раздавал направо и налево невероятные по мощи удары. Так несется грозовой вихрь, оставляя за собой череду убитых и умирающих.

На пол полетели перевернутые скамьи, закричали люди, из перевернутых бочонков щедро полилось пиво… Как ни быстр был натиск гэла, сразу двое, обнажив мечи, загородили ему дорогу к Торфелю — Хальфгар и Освик. Впрочем, викинг со шрамом на лице даже не успел поднять клинка — свалился с раскроенным черепом. Меч Хальфгара Турлог принял на щит, ударил в свой черед — и острый топор рассек кольчугу и ребра, а потом и хребет.

После этого в зале воцарилась чудовищная неразбериха. Все выхватывали оружие и наседали с разных сторон, а посередине молча, с невероятной яростью и упорством рубился одинокий гэл. Турлог Дуб в своем боевом безумии напоминал раненого тигра. Он двигался так быстро, что не успевал уследить глаз. Хальфгар еще не успел упокоиться на полу, когда Турлог перескочил через оседающее тело и снова рванулся туда, где стоял Торфель. Молодой предводитель вытащил меч, но стоял словно в каком-то оцепенении, плохо понимая происходившее…

Толпа воинов ринулась между ними, отъединив одного от другого. Вздымались и падали мечи, одинокий топор далькассийца сверкал между ними, словно летняя молния. На Турлога нападали справа и слева, сзади и спереди. Вот, размахивая двуручным мечом, подскочил Озрик, а с другой стороны нацелил копье безвестный слуга… Турлог нырнул под занесенный клинок и ответил мгновенным двойным ударом — вперед-назад. Брат Торфеля свалился с рассеченным коленом, слуга же умер стоя — удар наотмашь вогнал чекан топора ему в голову. Турлог же выпрямился, чтобы шарахнуть щитом по лицу воина с мечом, нападавшего спереди. Шип, торчавший посередине, превратил лицо северянина в кровавое месиво. Гэл же обернулся, точно кот, чтобы проверить свой тыл, ибо явственно ощутил дыхание Смерти.

Краем глаза он заметил датчанина Тостига, заносившего громадный клинок… Турлога в это время притиснули к столу, он был в очень неудобном положении и понимал, что здесь его не спасет даже сверхчеловеческое проворство. Грозно просвистел длинный меч… и, нечаянно соприкоснувшись с изваянием Темного Человека, что высилось на столе, разлетелся на тысячу искристо-синих осколков. Оглушенный отдачей, Тостиг покачнулся, еще сжимая бесполезную рукоять… Турлог сделал выпад секирой, словно мечом. Верхний шип топора пришелся над глазом и вынес Тостигу мозги.

И в это самое мгновение прозвучал странный поющий звон, и сразу несколько человек взвыло от боли. Огромный воин, державший в руках занесенный топор, вдруг обмяк и тяжело повалился прямо на гэла — тот непроизвольным движением рассек ему череп и потом только заметил, что горло викинга насквозь пронзила стрела с кремневой головкой. По залу туда и сюда проносились словно бы огнистые вспышки. Они жужжали, как пчелы, и несли с собой быструю и неумолимую смерть. Рискуя жизнью, Турлог улучил мгновение и бросил взгляд через весь зал — в сторону главного входа. Сквозь дверь рвалось внутрь очень странное войско. Невысокие смуглые люди с черными блестящими глазами и бесстрастными лицами… На них почти не было доспехов, но в руках виднелись мечи, копья и луки. Длинные черные стрелы разили в упор, и северные воины валились, точно деревья в бурю.

Скоро по всему дому заходили багровые волны сражения. Разваливались столы, в щепки разлетались скамьи, трещали богатые занавеси, валились со стен охотничьи и боевые трофеи, а пол быстро затопляло кровавое озеро. Чернявых чужаков было меньше, чем викингов, но они напали врасплох, да и первые залпы стрел успели сравнять счет. Когда же дошло до рукопашной, оказалось, что малорослые воины нисколько не уступали светлобородым здоровякам. Тем паче что те были порядком-таки пьяны и не успели как следует вооружиться. Другое дело, норманны отбивались со всем отчаянным мужеством, свойственным этому племени. Однако первобытная ярость нападавших мало-помалу брала свое. А в хозяйском конце зала, где седоголовый священник пытался своим телом прикрыть умирающую девушку, бился Турлог Дуб. И его черное неистовство было превыше мужества и ярости, превыше всего.

А над кровавым безумием молча стоял Темный Человек. Между выпадами и взмахами он иногда попадался Турлогу на глаза, и тогда гэлу казалось, будто изваяние еще прибавило в росте. Какие пять футов?.. Среди битвы громоздился каменный исполин. Его голова подпирала закопченные стропила громадного пиршественного чертога, он нависал, словно черная туча, над букашками, резавшими друг другу глотки у него под ногами… Гремели стальные клинки, лилась кровь — и, насколько мог осмыслить Турлог, Темный Человек пребывал в своей природной стихии. Он словно бы сам источал ярость и насилие. Его ноздрям сладок был железистый запах свежепролитой крови. И светловолосые трупы, что один за другим валились к подножию, были сродни жертвам в его честь.

Просторный зал содрогался в вихре сражения. Все рушилось, люди поскальзывались в кровавых лужах и, падая, умирали. С никнущих плеч слетали головы, еще хранящие последнюю яростную усмешку. Зазубренные копья возвратным движением выдирали из разверстых грудей еще пульсирующие сердца. Разлетались мозги, повисая на бешено занесенных секирах. Кинжалы били снизу вверх, вспарывая животы и вываливая прямо на пол чьи-то кишки. Шум и звон стоял такой, что не выдерживал слух. Пощады не просили и не давали. Вот раненый северянин свалил вместе с собой одного из темноволосых и, уже умирая, продолжал его душить, не обращая внимания на кинжал, который тот раз за разом всаживал в его тело…

Кто-то из пришельцев подхватил малыша, который с плачем выскочил из внутренних комнат, и ударом о стену вышиб ему мозги. Другой сгреб за золотые волосы женщину, швырнул ее на колени — и перерезал ей горло, но женщина все-таки успела плюнуть ему в лицо. Тот, кто надеялся услышать здесь крики страха или мольбы о пощаде, ждал бы вотще. Мужчины, женщины и дети умирали один за другим, отчаянно отбиваясь. Здесь не слышно было жалобного последнего стона — лишь всхлипы ярости или рык неутолимой вражды…

И надо всем высился на столе Темный Человек, недвижимый, словно гора, омываемая багровыми волнами смертоубийства. У его ног испускали дух и северяне, и дикари. Сколько раз ты взирал на кровавое безумие вроде теперешнего, о идол?..

Торфель и Свейн сражались плечом к плечу. Сакс Этельстан, чья белокурая борода стояла дыбом от наслаждения яростной битвой, расположился спиной к стене, и каждый взмах двуручного топора уносил чью-нибудь жизнь. Турлог обрушился на него, как морская волна, и гибким движением ушел от тяжеловесного замаха громадного лезвия. Вот когда сказалось преимущество более легкого ирландского топора: прежде чем сакс сумел развернуть свое неповоротливое оружие, секира далькассийца ударила, точно разъяренная кобра, — и Этельстан покачнулся, потому что свистящий топор пробил его нагрудник и зацепил ребра. Еще удар, и он рухнул, заливая пол кровью из рассеченного виска.

Теперь путь к Торфелю перекрывал Турлогу только Свейн. Гэл прыгнул вперед, словно пантера, но его опередили. Под взмах меча Свейна стремительной тенью скользнул предводитель темноволосых. Его короткий клинок сверкнул снизу вверх, проникнув под кольчугу… и Турлог оказался с Торфелем наедине.

Торфель не был трусом. Он смеялся, нанося удары, смертельная битва радовала его. А вот на лице Черного Турлога никакого веселья не было и в помине, лишь чудовищная ярость, от которой сводило губы, а глаза были как раскаленные угли, пылающие синим огнем.

Его первый же удар вдребезги разнес Торфелев меч. Молодой предводитель бросился на него, словно тигр, размахивая сломанным клинком. Турлог коротко и зло рассмеялся — зазубренное лезвие все-таки прошлось по его щеке. Стремительно припав к полу, он своим топором попросту отмахнул Торфелю левую ступню. Тот тяжело обрушился на пол, но потом вскинулся на колени, нашаривая кинжал. Его глаза туманила мука.

— Кончай уже, — прохрипел он, — не тяни!

Турлог вновь рассмеялся.

— Ну и где теперь твоя слава и власть? — сказал он северянину. — Ты, готовый силой взять за себя ирландскую принцессу… ты…

Ненависть лишила его дара членораздельной речи. Изо рта вырвался вой взбешенной пантеры, а руки высоко взметнули секиру — и она рассекла северянина от плеча до грудной кости. Еще один удар начисто снес голову. Сжимая в руке этот жуткий трофей, Турлог поспешил к лавке, где лежала Мойра О’Брайен. Священник поддерживал ей голову, пытаясь напоить девушку вином. Взгляд серых глаз, замутненных болью и слабостью, обратился на Турлога, и в них блеснуло смутное узнавание. Кажется, напоследок она даже попыталась улыбнуться ему.

— Мойра, кровиночка моя, — тяжело проговорил изгнанник. — Так уж вышло, что ты умираешь в этом чужом краю… Но птицы с холмов Куллейна оплачут твой уход, и вереск вздохнет оттого, что по нему больше не пробегутся твои ножки… Знай, тебя не забудут! В память о тебе обагрятся секиры, будут гореть корабли и рушиться укрепленные города. И, дабы твой дух не отправился безутешным в царство Тир-на-н-Оге, гляди — вот он, знак отмщения!

И он показал ей голову Торфеля, с которой еще капала кровь.

— Во имя Господа, сын мой! — дрожащим от ужаса голосом сказал ему священник. — Что ты творишь! Хватит непотребств в присутствии… разве ты не видишь, что она умерла? Пусть Господь в своем неизреченном милосердии помилует эту душу! Бедная девочка наложила на себя руки, но по крайней мере она умерла, как и жила — в чистоте и невинности!

Турлог опустил к полу топор и склонил голову. Безумный огонь дотла выгорел в его душе. Осталась только тьма и печаль, напоенная ощущением усталости и тщеты. Потом он обратил внимание, какая тишина воцарилась в разгромленном чертоге. Даже раненые не стонали — над покалеченными северянами успели потрудиться кинжалы смуглых маленьких воинов. Уцелевшие коротышки собрались кругом Темного Человека, стоявшего на столе. Священник тихо молился над телом умершей девушки и перебирал четки. Дальнюю стену зала понемногу охватывал огонь, но пожар никто не торопился тушить. Потом из кучи мертвецов, громоздившейся на полу, выпутался кто-то громадный. Это был сакс Этельстан; добивая раненых, дикари его каким-то образом пропустили. Откинувшись к стене, он неуверенно озирался. Из ран, нанесенных топором Турлога, текла кровь.

Гэл подошел к нему и хмуро проговорил:

— Мне не за что ненавидеть тебя, сакс. Однако кровь призывает кровь: ты должен умереть.

Этельстан молча посмотрел на него. Большие серые глаза смотрели серьезно и без страха. Он сам был сущим варваром — скорее язычником, нежели христианином, — и прекрасно понимал, что такое кровная месть. Турлог поднял топор, но в это время между ними, раскидывая худые руки, бросился священник.

— Хватит убийств! Именем Божиим повелеваю тебе — остановись! Силы Небесные, да неужто в эту страшную ночь пролилось еще недостаточно крови? Во имя Всевышнего — оставь мне этого человека!

Турлог опустил топор.

— Забирай, он твой, — сказал он священнику. — Не то чтобы я так уж боялся твоего проклятия или уважал твою веру… Просто ты показал себя мужиком. И, как мог, постарался ради маленькой Мойры…

Тут его сзади тронули за руку, и Турлог оглянулся. Перед ним, глядя бездонными черными глазами, стоял вождь темноволосых.

— Ты вообще кто? — спросил его гэл. Правду сказать, от усталости он не ощущал даже любопытства.

— Я Брогар, — прозвучало в ответ. — Вождь пиктов, о Друг Темного Человека.

Турлог спросил:

— Почему ты так меня называешь?

— Потому что Он отправился в плавание на носу твоей лодки и вывел тебя к Хелни сквозь снежную непогоду. А потом спас тебе жизнь, сломав длинный меч того датского воина.

Турлог покосился на хмурое изваяние, и ему в который раз померещился человеческий — или, скорее уж, сверхчеловеческий — разум, мерцавший во взоре каменных глаз. И уже не верилось, что всего лишь случайность притянула к статуе меч Тостига, занесенный для смертельного удара.

— Что он такое? — спросил гэл.

— Это единственный бог, который у нас остался, — торжественно проговорил пикт. — Это прижизненный образ нашего величайшего короля — Брана Мак Морна. Того, кто сумел собрать готовые оборваться нити пиктских племен и выплести из них могучее племя. Того, кто сумел отбросить бриттов и северян и сокрушить римские легионы. Это было много столетий назад… Мудрый колдун изваял эту статую во дни жизни и правления великого Морни, а когда тот погиб в последнем великом бою, изваяние приняло его дух. Теперь это — наш бог.

Много веков назад — прежде датчан, прежде гэлов, бриттов и даже римлян — мы повелевали западными островами. Тянулись к солнцу круги камней, которые мы возвели. Мы обрабатывали кремень, выделывали кожи и были счастливы. Потом пришли кельты и оттеснили нас в дикие земли, забрав себе юг. Но и на севере мы выжили, став только сильней. Затем Рим подчинил бриттов и навалился на нас. Но среди нас поднялся Бран Мак Морн — кровный наследник Брула Копьеметателя, друга Кулла, короля Валузии, что правил за много тысячелетий до того, как океан поглотил Атлантиду. Бран стал королем всего Каледона. Он сломил железную мощь римского войска, и разбитые легионы в страхе откатились на юг, за свою стену.

Когда Бран Мак Морн пал в бою, у нас снова начались усобицы. Опять пришли кельты и на развалинах Круитни воздвигли королевство Далриада. Когда скотт Кеннет Мак-Альпин разрушил королевство Гэллоуэй, вместе с ним, точно снег в горах по весне, исчезли последние остатки былой империи пиктов. Теперь мы, точно волки, живем на разрозненных островках, в скалистых горах и туманных холмах Гэллоуэя. Наше время миновало. Мы уходим… Но над Темным Человеком время не властно. Вот он, наш бог, наш великий король Бран Мак Морн, чей дух нашел вечное пристанище в каменном образе, изваянном при его жизни!

Словно во сне, Турлог увидел старого, невозможно старого пикта, очень похожего на того, в чьих мертвых объятиях он впервые увидел Темного Человека. Подойдя к статуе, старец снял ее со стола. Руки старика были подобны иссохшим ветвям, кожа обтягивала череп, делая его похожим на мумию, но он с легкостью нес изваяние, совсем недавно доставившее двум дюжим викингам столько хлопот…

Брогар словно прочитал мысли гэла.

— Лишь друг может прикасаться к Темному Человеку, не навлекая на себя опасности, — проговорил он негромко. — Мы поняли, что ты — его друг, потому что он ехал в твоей лодке, и тебя не постигла беда.

— А как вы об этом узнали?

Вождь указал на древнего старца.

— Это Гонар, великий посвященный и жрец Темного Человека. Дух Брана порою является в его сны и говорит с ним. Случилось так, что младший жрец по имени Грок со своими людьми украл изваяние и отправился с ним в море, взяв длинную лодку. Гонар сновидчески последовал за ними: лег спать и отправил свой дух в путешествие вместе с призраком великого Морни. Он все видел — и погоню, затеянную датчанами, и кровавую битву на Острове Мечей, в которой не осталось живых. Он видел, как появился ты и забрал Темного Человека, и понял, что дух Брана был тобою доволен. Горе постигает врагов Мак Морна! И удача сопутствует удостоенному его дружбы!

После разговора с пиктом Турлог вернулся к действительности, словно выйдя из транса. К нему уже подбирался жар от горящей стены. Колеблющееся пламя бросало тени и отсветы на лицо Темного Человека, которого его верные выносили из зала, и каменные черты казались совершенно живыми. Настолько, что мысль о душе давно погибшего короля, вселившейся в изваяние, уже не казалась невероятной. Должно быть, Бран Мак Морн любил свой народ исступленной любовью, не ведающей преград. И питал к его врагам столь же исступленную ненависть. Что, если кому-то вправду удалось вселить в мертвый камень живую ненависть и любовь, которые преодолели столетия?

Турлог поднял на руки почти невесомое тело погибшей девушки и понес его наружу из охваченного пламенем чертога. У берега стояло пять беспалубных лодок. Возле догоревших костров лежали бездыханные тела воинов, что так славно и шумно веселились, а потом умерли — очень внезапно и тихо.

— Как это вы сумели подобраться к ним незамеченными? — спросил Турлог. — И откуда вы пришли — в таких-то лодчонках?

— Мы привыкли жить скрытно, так что нам не занимать умения оставаться невидимыми, — отвечал пикт. — И потом, они были слишком пьяны. Мы же шли по следу Темного Человека и прибыли сюда с Острова Алтаря, что лежит возле края той земли, где живут скотты. Это оттуда Грок похитил священное изваяние.

Остров с таким названием был неизвестен Турлогу, но он отдал должное мужеству этих людей, взявшихся измерять открытое море на беспалубных суденышках. Подумав о своей собственной лодке, гэл попросил Брогара послать за ней воинов, и пикт уважил его просьбу. Ожидая, пока ее подгонят кругом мыса, Турлог смотрел, как священник перевязывал раны уцелевших. Пикты в полном молчании принимали его заботу — не жаловались и не благодарили.

Лодка, позаимствованная у рыбака, появилась из-за скал, как раз когда морские волны обагрил первый намек на рассвет. Пикты уже грузили в свои суденышки раненых и убитых. Турлог шагнул через борт и бережно опустил на доски бедную Мойру.

— Пусть спит в родной земле, — проговорил он угрюмо. — Нечего ей лежать на этом холодном чужом острове! А ты куда теперь отправишься, Брогар?

— Мы отвезем Темного Человека обратно на его остров и утвердим на алтаре, как тому надлежит быть, — сказал пикт. — Знай же, что он благодарит тебя устами cвоего племени… Теперь между нами кровная связь, гэл. Может случиться, мы еще выручим тебя в трудный час. Мы придем — как Бран Мак Морн, великий король пиктов, еще придет на выручку к cвоему народу когда-нибудь в грядущие дни…

Турлог повернулся к священнику.

— А ты, добрый Иеремия? Поедешь со мной?

Священник покачал головой и указал на Этельстана. Раненый сакс покоился на ложе, кое-как сооруженном из шкур, сваленных на снегу.

— Я останусь, чтобы позаботиться об этом человеке. Он опасно изранен…

Турлог огляделся по сторонам. Пожар обрушил стены скалли, превратив их в груду рдеющих углей. Люди Брогара подожгли и сараи, и длинный корабль. Дымное пламя уходило в постепенно светлевшее утреннее небо.

— Ты замерзнешь здесь или с голоду помрешь, — сказал Турлог священнику. — Едем со мной!

— Я сумею найти пропитание нам обоим, — ответил тот. — Не надо меня уговаривать, сын мой.

— Он язычник. И разбойник к тому же.

— Какая разница? Это человек, создание Божие. Я не брошу его умирать.

— Ну, значит, быть по сему, — сказал Турлог и стал готовить лодку к отплытию. Кораблики пиктов уже скрывались за мысом. Было еще слышно, как размеренно щелкали весла в уключинах. Люди в лодках не оглядывались на берег.

Турлог посмотрел на мертвецов, густо лежавших вдоль берега, на головни, оставшиеся от скалли и от корабля. В неверном освещении худенький седоголовый священник казался почти бесплотным, напоминая святого с миниатюры какой-нибудь древней рукописи. Да, его бледное усталое лицо было определенно отмечено более чем просто человеческой усталостью и печалью…

— Смотри! — неожиданно воскликнул божий служитель, указывая в сторону моря. — Океан весь из крови! Солнце восходит, превратив воду в кровь! О мой народ, мой народ! Кровь, пролитая во гневе, заливает алым самое море! Как же ты намерен его пересечь?..

— Добрался же я сюда в бурю, хлеставшую мокрым снегом, — не очень поняв смысл сказанного, ответил Турлог. — И теперь как-нибудь одолею…

Но священник покачал головой.

— Дело не в вещном море, которое есть лишь вода. Твои руки в крови, ты следуешь кровавым путем, но тебя невозможно в полной мере за это винить… Господи Всемогущий, когда же прекратится царство кровопролития?..

Турлог пожал плечами.

— Да уж навряд ли прежде, чем пропадет с земли наше племя.

Утренний ветер наполнил парус и погнал лодку вперед. Турлог правил на запад, словно тень, убегающая от рассвета. Вот и скрылся Турлог Дуб О’Брайен с глаз отца Иеремии, который следил за ним, прикрывая усталые глаза худой рукою, пока маленький парус не превратился в крохотную точку, плясавшую на неспокойных волнах синего океана…

Перевод М. Семеновой