Киммерийца разбудил звук тихо-тихо приоткрывшейся двери… Варвар проснулся — но не так, как какой-нибудь цивилизованный человек, который еще некоторое время валяется в полусне, с трудом продирая глаза и не особенно понимая, на каком свете находится. Конан пробудился сразу и полностью и столь же мгновенно распознал потревоживший его звук. Уже готовый к немедленному действию, он увидел, как начала медленно открываться внешняя дверь… Щель, сквозь которую виднелось звездное небо, постепенно расширялась, а потом звезды заслонила громадная черная тень. Покатые плечи, уродливая шишковатая голова…

Конан невольно ощутил пробежавший по спине холодок. Он ведь отлично помнил, как запирал эту самую дверь! Ну и каким, интересно, образом она теперь отворялась, если не при посредстве магической силы? И что за существо могло носить на плечах безобразную башку вроде той, что угадывалась в двери?.. Киммериец разом припомнил все россказни о проделках нечистой силы, которых успел наслушаться в зуагирских шатрах, и его пробило холодным потом.

И вот чудище неслышно проскользнуло вовнутрь. Оно двигалось на полусогнутых ногах, неуклюжей обезьяньей походкой… И вдруг ноздрей киммерийца коснулся очень знакомый запах. Именно тот запах, что описывали ему зуагиры, по словам которых от нечисти еще и разило.

Незаметно и медленно Конан подобрал под себя ноги, поудобнее передвинул меч… Когда он нанес удар, это был смертоносный удар тигра, охотящегося в ночи. Никакой демон не сумел бы опередить пружинно-стремительного броска… Клинок мелькнул и воткнулся в живую плоть, рассекая мышцы и кости. Раздался сдавленный вскрик, на пол тяжело рухнуло тело. Конан нагнулся над упавшим, держа в руке окровавленный меч… Дьявол, животное или человек — вторгшийся к нему совершенно точно был мертв. Конан это чувствовал, как чувствуют варвары и дикие звери… Потом киммериец выглянул во дворик сквозь полуоткрытую дверь. Там никого не было. Зато уличные ворота стояли распахнутые.

Конан прикрыл дверь, но не стал ее запирать. Пошарив впотьмах, он отыскал и зажег лампу. Масла в ней было мало, но на минуту-другую, уж верно, хватит! Не теряя времени даром, Конан склонился над телом, что распростерлось на полу в луже густеющей крови.

Это был чернокожий гигант, совсем обнаженный, если не считать набедренной повязки. В одной руке он еще сжимал сучковатую дубинку. Курчавые волосы были оттянуты во все стороны наподобие рожек и укреплены засохшей глиной. Вот, значит, отчего маячившая в дверях голова показалась Конану такой чудовищно безобразной! Начиная кое-что понимать, киммериец раздвинул толстые красные губы убитого — и хмыкнул, увидев, что зубы чернокожего были искусственно заострены.

Так вот куда таинственным образом пропадали из дома Арама Бакша несчастные чужестранцы… Вот что связывало черный барабан, гудевший за пальмовой рощей, и яму, полную обгорелых костей…

Человечина с тех костей была изжарена над костром, и звероподобные чернокожие утолили ею свой противоестественный голод. Лежавший на полу был рабом из племени людоедов, обитавшего в Дарфаре.

И таких, как он, в городе было полным-полно…

Нет, не то чтобы в Замбуле открыто приветствовали каннибализм. Однако теперь Конан понимал, почему горожане так прочно запирали на ночь свои жилища и даже бездомные нищие после наступления темноты избегали открытых улиц и руин, лишенных дверей. Конан содрогнулся от отвращения, ясно вообразив себе черные тени, крадущиеся в тишине ночных улиц… Они рыскали в поисках двуногих жертв, и такие, как Арам Бакш, услужливо открывали им двери.

Хозяин гостиницы не был демоном. Он был существенно хуже. Рабы-дарфарцы помимо людоедских наклонностей славились неистребимой тягой к воровству. Уж верно, Араму перепадала «малая доля» от их бесчестной добычи…

И за это он с ними расплачивался человеческой плотью.

…Задув светильник, Конан снова открыл дверь и ощупал резные украшения на внешней стороне. Одно из них сдвинулось у него под рукой: оно и управляло засовом. Комната представляла собой ловушку для ничего не подозревающих странников. Только на сей раз в нее попался не беспомощный кролик, а саблезубый тигр.

Подойдя к двери, что вела в коридор, Конан отодвинул засов и попытался открыть ее. Ничего не получилось, и он вспомнил о железной полосе с другой стороны. Арам действовал наверняка, надежно отгораживаясь и от обреченных жертв, и от тех, кто за ними приходил. Никакие неожиданности ему были не нужны… Конан застегнул пояс с мечом и вышел во дворик, притворив за собой дверь. Он не видел никаких оснований откладывать окончательный расчет с хозяином этой таверны. Сколько бедолаг здесь оглушили во сне ударом дубинки и оттащили по пыльной дороге за рощу, к пиршественной яме? Пора было положить этому конец…

Во дворике киммериец помедлил. Барабан еще бормотал, и между стволами пальм нет-нет да и проникали багровые отсветы. Конану было известно, что поедание человечины не просто удовлетворяло извращенные аппетиты черных дарфарцев, на нем не в последней степени зиждилась их темная вера…

Судя по всему, стервятники уже собрались на пирушку.

«Ну уж нет, — сказал себе Конан. — Меня вы на вертел не насадите!»

Чтобы добраться до Арама Бакша, ему предстояло перелезть одну из внутренних стен. Их высота была предназначена защищать гостиницу от людоедов, но Конан был не каким-нибудь дарфарцем, выросшим среди болот, его мышцы еще в мальчишестве закалялись на отвесных обрывах и скалах суровой Киммерии… Он уже примеривался к стене, когда снаружи донеслось эхо отчаянного крика.

В следующий миг Конан уже стоял возле ворот и, прячась за створкой, вглядывался в уличные потемки. Крик донесся из глубокой тени, окутавшей лачуги на той стороне. Конан распознал сдавленное дыхание и безуспешную попытку закричать снова, как если бы чей-то рот зажимала широкая черная лапа… И наконец из темноты возникла тесная группка людей — трое здоровенных чернокожих тащили тоненькую, белую, извивающуюся фигурку. Киммерийцу хватило звездного света, чтобы различить светлую кожу, — особенно когда девушка каким-то судорожным усилием умудрилась вывернуться из неуклюжих лап похитителей и в чем мать родила бросилась по дороге назад к городу. Мгновением позже она свернула в темноту между домами. Преследователи неслись за ней по пятам. Вот все они исчезли во мраке, и вскоре оттуда вновь прозвучал крик невыносимой муки и ужаса…

Выведенный из себя этой откровенно зверской расправой, Конан кинулся через улицу.

Ни жертва, ни похитители не догадывались о его приближении, пока шуршание пыли под ногами варвара не заставило их обернуться, — и тут он налетел на них со всей свирепостью горного вихря. Двое чернокожих попытались было встретить его дубинками, но, как выяснилось, весьма недооценили скорость, с которой он надвигался. Один, едва успев замахнуться, полетел наземь с выпущенными кишками. Крутанувшись, как кот, Конан увернулся от дубинки второго, меч варвара свистнул в мгновенном ударе наотмашь. Голова людоеда завертелась в воздухе, обезглавленное тело, шатаясь, прошло еще три шага, заливаясь кровью и жутко шаря в воздухе расставленными руками… И наконец обмякло и распростерлось в пыли.

Уцелевший дарфарец закричал и попятился. При этом он отшвырнул от себя жертву, та, споткнувшись, покатилась по земле, а чернокожий в нерассуждающем ужасе ринулся прочь, в сторону города. Конан не отставал… Страх придал людоеду проворства, но, когда они уже подбегали к ближним домам, он ощутил за спиной близкое дыхание смерти и заревел, точно бык на бойне.

— Ах ты, адская тварь… — Конан всадил меч между смуглых лопаток с такой мстительной силой, что половина клинка вышла наружу из груди. Чернокожий издал последний крик и повалился лицом вниз, невольно помогая киммерийцу высвободить меч.

Стало тихо, только шелестела под ветром листва… Конан тряхнул головой, точно лев гривой, и зарычал сквозь зубы. Сейчас он с удовольствием убил бы кого-нибудь еще, но никакие зловещие тени более не таились в потемках, и дорога под звездами оставалась пустой. Топоток за спиной заставил его стремительно обернуться, но это была всего лишь спасенная девушка. Бросившись к нему, она обхватила его руками за шею, сама не своя от пережитого ужаса.

— Тихо, тихо, милая, — проворчал он. — Все в порядке. Как это ты угодила им в лапы?

Она только всхлипывала, тщетно пытаясь выговорить нечто внятное, а Конан между тем, присмотревшись к спасенной, начал быстро забывать про Арама Бакша и все с ним связанное. Девчонка была белокожей и черноволосой — явно дитя смешанной крови, как водилось в Замбуле. Рослая, гибкая, прекрасно сложенная… Звездный свет давал Конану отличную возможность должным образом оценить высокую грудь и стройные ножки, норовившие подкоситься от изнеможения и страха. В свирепых синих глазах разгорелся огонек восхищения, Конан приобнял девушку за талию и попытался ободрить:

— Хватит трястись, малышка, больше тебя никто не обидит.

Прикосновение его крепкой руки подействовало успокаивающе. Девушка убрала с лица роскошные растрепавшиеся волосы и пугливо оглянулась через плечо, прижимаясь к киммерийцу в поисках утешения и защиты.

— Меня… меня схватили на улице, — кое-как выговорила она наконец. — Подкараулили… сидели в засаде… под темной аркой… такие черные, словно огромные хищные обезьяны!.. Помилуй меня, Сет, — думаю, долго они мне будут по ночам сниться…

— А что, собственно, ты в такой поздний час на улице делала? — поинтересовался Конан, думая больше о шелковистой коже под его осторожными пальцами.

Девушка провела ладонью по волосам и подняла на него недоумевающие глаза. Кажется, она и не замечала, чем там занята его рука.

— Мой любовник, — сказала она. — Мой любовник выгнал меня на улицу посреди ночи. Он сошел с ума и решил меня убить. Я убежала от него, и тогда меня схватило это зверье…

— Красотка вроде тебя запросто сведет кого угодно с ума, — заметил Конан, пропуская между пальцами блестящие локоны.

Девушка тряхнула головой, словно прогоняя дурной сон. Она более не дрожала, ее голос окреп.

— Меня едва не погубил гнев жреца… Тотразмек, высший жрец Ханумана, пожелал назвать меня своей… пес!

— Ну и стоит ли его за это ругать? — усмехнулся киммериец. — Я бы даже сказал, вкус у старой гиены отменный…

Она пропустила неуклюжий комплимент мимо ушей. Самообладание быстро к ней возвращалось.

— Мой любовник, он… это молодой старшина туранских солдат. Гневаясь на меня, Тотразмек опоил его отравой, помутившей рассудок. Когда несчастный схватил меч и попытался меня зарубить, я выскочила на улицу. Чернокожие схватили меня и потащили в… Ой, что это?!

Но Конан не только успел услышать то же, что и она, он еще и начал действовать. Бесшумно, как тень, он скользнул вместе с девушкой за ближайшую лачугу, в тень разросшихся пальм. Там они и стояли в напряженном молчании, слушая, как делается громче насторожившее их бормотание. Вскоре сделались различимы отдельные голоса: по дороге со стороны города двигалась вереница примерно из десяти чернокожих. Девушка вцепилась в руку Конана и всем телом прижалась к нему, он почувствовал, что ее снова начало трясти.

Теперь гортанные голоса людоедов стали различимы, и Конан смог понять, что они говорят.

— Наши братья уже собрались около ямы, — говорил один. — Нам нынче не повезло; одна надежда, что с нами поделятся…

— Арам обещал нам человека, — отозвался другой, и Конан вновь мысленно пообещал этому самому Араму кое-что весьма нехорошее.

— Арам всегда держит слово, — подал голос третий. — Мы многих заполучили из его таверны… Что ж, мы хорошо ему платим! Я сам отнес ему десять штук шелка, которые утащил у хозяина… Клянусь Сетом — добрый был шелк!

Шаркая плоскими ступнями, дарфарцы миновали спрятавшихся, и их голоса постепенно стихли вдали.

— Нам повезло! Трупы тех троих валяются не на виду, — проворчал Конан. — Если они вздумают проверить Арамову особую комнатку, они там еще одного собрата найдут… Пошли-ка отсюда!

— Да, да, пошли отсюда скорей! — взмолилась девушка. Кажется, она снова была недалека от истерики. — Мой бедный возлюбленный где-то бродит по улицам совершенно один… Его тоже могут схватить!

— Ну тут у вас и обычаи, — буркнул Конан, ведя девушку к городу задворками, где было потемней. — Почему бы горожанам не взять да не прекратить эту чуму?

— Дарфарцы — ценные рабы, — ответила девушка. — К тому же их так много, что, если запретить им охоту за столь желанной добычей, восстание может стать опасным. С другой стороны, замбулийцам отлично известно, насколько опасны улицы ночью, и они стараются не покидать хорошо запертых домов… если только не происходит чего-нибудь неожиданного, вот как со мной сегодня. Чернокожим все равно, кого пожирать, но обычно им попадаются только чужестранцы… а судьба чужестранцев жителей города не слишком волнует. Поэтому Арам Бакш и ему подобные продают людоедам только заезжих. С горожанином такое проделать Арам бы никогда не посмел!

Конан не нашел подобающих слов — только плюнул. А потом он вывел свою спутницу на дорогу, которая успела стать улицей. По сторонам тянулись дома с погашенными огнями. «Ну и хорошо, — подумалось ему. — Прятаться в потемках — как-то это не по мне…»

— Куда тебя проводить? — спросил он, отмечая про себя, что против его руки на своей талии девушка по-прежнему не возражала.

— Ко мне домой, — ответила она. — Я тотчас подниму слуг и велю им искать моего любовника. Я совсем не хочу, чтобы город… жрецы… чтобы вообще кто-нибудь проведал о постигшем его безумии. Он… Это молодой полководец, которого ждет блестящее будущее. Если нам с тобой удастся его отыскать, полагаю, ему можно будет вернуть здравый рассудок…

— Если нам с тобой удастся его отыскать? — переспросил Конан. — С чего это ты взяла, будто я готов ночь напролет носиться по улицам, разыскивая какого-то лунатика?

Она кинула на него взгляд — и верно истолковала огонек, горевший в синих глазах. Ясно было: он пойдет за ней, куда бы она его ни повела. Любая женщина угадывает это мгновенно. Но обязательно притворится, будто не поняла!

— Ну пожалуйста… — со слезами в голосе взмолилась она. — Мне больше не к кому обратиться за помощью… А ты был так добр ко мне…

— Ну ладно, — пробурчал он наконец. — Ладно, что с тобой делать! Как хоть его зовут, негодяя-то твоего?

— Его? Алафдаль. А я — Забиби, танцовщица. Мне приходилось танцевать перед правителем города, сатрапом Джунгир Ханом, перед его возлюбленной Нефертари и всей высшей городской знатью. А потом меня возжелал Тотразмек… и сделал невинным орудием своей ненависти к Алафдалю. Дело в том, что я попросила у него любовное зелье… Могла ли я постигнуть всю бездну его низости и коварства! Он дал мне зелье и велел подлить его Алафдалю в вино, он клялся, что стоит Алафдалю выпить его, как он крепче прежнего полюбит меня и станет исполнять всякую мою прихоть… Я все сделала, как он мне сказал, но под действием напитка мой возлюбленный впал в безумие… Я уже рассказывала тебе… Проклятие Тотразмеку, этому поганому отродью змеи и… А-а-ах!

Она судорожно вцепилась в руку киммерийца. Оба остановились. Они как раз добрались до квартала лавочек и магазинов — час стоял очень поздний, нигде не горело ни огонька. Зато на выходе из одного переулка угадывался человеческий силуэт. Мужчина стоял молча и неподвижно, опустив голову, но Конан поймал немигающий взгляд исподлобья, и ему стало жутковато. Не то чтобы он испугался оружия в руках у безумца. Безумие имеет свойство внушать страх само по себе. Даже храбрейшим…

Он заслонил собой девушку и вытащил меч.

— Только не убивай его!.. — взмолилась она. — Во имя Сета, не убивай! Ты же сильный — скрути его, и довольно!

— Попробую, — отозвался варвар, сжимая левую руку в пудовый кулак.

Стоило ему сделать шаг в направлении переулка, как туранец разразился жутким стонущим смехом и сам бросился на него. Он бешено размахивал мечом и подпрыгивал, всем телом вкладываясь в удары. Полетели синие искры — Конан парировал его выпады. Еще миг, и сумасшедший без чувств растянулся в пыли, сраженный, точно молнией, ударом страшного кулака.

Девушка тотчас бросилась к нему.

— Он не… Ты ведь его не…

Конан быстро перевернул поверженного и сноровисто ощупал.

— Я его не… — сообщил он девушке. — Кровь из носу течет, ну а чего ты хотела? Погоди немножко, очнется… Может, заодно и мозги встанут на место. Дай-ка на всякий случай я руки ему свяжу… вот так… его же поясом. Ладно, куда прикажешь тащить?

— Погоди! — Она присела на корточки подле мужчины, схватила и жадно ощупала его связанные руки. Мотнула головой — разочарованно и с недоумением… Потом снова подошла к гиганту киммерийцу и положила ладошки на его могучую грудь. Ее глаза показались ему двумя влажными черными самоцветами.

— Ты ведь мужчина, ты воин! Помоги же мне! Тотразмек должен умереть! Убей его ради меня!

— Ага, сейчас, — проворчал Конан. — Чтобы туранцы меня за это повесили?

— Ни в коем случае! — Нежные руки, оказавшиеся неожиданно сильными, обвили его шею, он ощутил напряжение и трепет стройного тела. — Гирканцам не за что любить Тотразмека. Его и жрецы Сета боятся… Власть этого ублюдка держится на суеверии и страхе. Я вот молюсь Сету, туранцы почитают Эрлика, Тотразмек же приносит жертвы Хануману Проклятому! Туранская знать опасается его темного могущества, его власти над людьми смешанной крови… опасается и ненавидит! Даже Джунгир Хан и его возлюбленная Нефертари! Если убить его ночью в храме, я уверена, сделавшего это не будут очень уж усердно искать…

Конан спросил недоверчиво:

— А магия?

— Ты боец, — был ответ. — Рисковать жизнью для тебя не впервой!

Киммериец кивнул.

— Ну… За подходящую плату…

— Ты получишь награду! — выдохнула она, приподнимаясь на носках, чтобы заглянуть ему в глаза.

От близости ее влекущего тела у него пробежал по жилам огонь, аромат ее дыхания кружил голову… Конан уже заключил было красавицу в объятия, но девушка гибко ускользнула, предупредив:

— Сперва просьбу мою исполни.

Ему понадобилось усилие, чтобы выговорить:

— Назови цену!

— Подними моего любовника, — велела она, и Конан, нагнувшись, без натуги закинул рослого туранца себе на плечо.

В этот момент ему казалось, что он бы и дворец Джунгир Хана с такой же легкостью перевернул. Девушка между тем нашептывала бесчувственному какие-то ласковые слова и, судя по всему, не лицемерила. Она явно любила своего Алафдаля, любила искренне и преданно. Может, они с Конаном и придут к некоей деловой договоренности, но на ее отношение к Алафдалю это ни малейшим образом не повлияет… Женщины — практичный народ, куда практичней мужчин. Алафдаль никогда ни о чем не проведает, а стало быть, и не будет страдать…

— За мной!

И девушка устремилась по улице. Киммериец размеренным шагом поспевал следом, безвольное тело, обвисшее на плече, ничуть не отягощало его. Он еще успевал поглядывать по сторонам — не таятся ли там, в глубоких дверных арках, какие-нибудь нехорошие тени? Ничего подозрительного им, однако, не встретилось. Скорее всего, дарфарские людоеды уже собрались у костровой ямы…

Наконец девушка свернула в узкую боковую улочку и осторожно постучала в высокую дверь.

Почти тотчас же в верхней филенке двери открылось смотровое окошечко, мелькнула черная физиономия. Девушка приблизила к окошку лицо, что-то зашептала… Было слышно, как отодвигался тяжелый засов, и дверь отворилась. Масляная лампа, горевшая позади, озарила фигуру чернокожего гиганта. Конан невольно напрягся, но только на миг. Этот слуга был не из Дарфара. Нормальные зубы, коротко остриженное курчавое руно — Конан узнал облик племени вадаи.

По слову Забиби киммериец передал ему по-прежнему бесчувственного Алафдаля, и скоро юный полководец был бережно уложен на бархатный диван. Сознание не спешило возвращаться к нему. И то сказать, — удар, которым наградил его Конан, мог бы свалить с ног быка. Забиби склонилась над любимым, беспокойно сплетая и расплетая пальцы… Потом выпрямилась и поманила Конана за собой обратно наружу.

Дверь за их спинами закрылась, замки щелкнули… Закрылось смотровое окошечко, отсекая свет масляных ламп. Снова только звезды горели над головой. Забиби взяла Конана за руку, и от него не укрылось, что ее ладошка дрожала.

— Так ты не подведешь меня? — спросила она.

Конан тряхнул вороной гривой. Наверное, девушке он казался каменной глыбой, заслонявшей звездное небо.

— Тогда поспешим в храм Ханумана, — сказала она. — И да сжалятся над нашими душами боги!..

Двумя неслышными тенями заскользили они вдоль спящих городских улиц… Никто не произносил ни слова. Должно быть, девушка беспокоилась о возлюбленном и все представляла себе, как он лежит там без чувств в сиянии медных светильников; а может, в ужасе гадала о том, что могло ждать их впереди, в посещаемом нечистью святилище Ханумана. Мысли варвара были существенно приземленней. Он думал только о девушке, легко шагавшей с ним рядом. Одного запаха ее душистых волос с избытком хватало, чтобы сделать ее центром его размышлений и отогнать прочь все остальное!

Один раз впереди послышалось лязганье по камням подкованной обуви. Конан и девушка тотчас же укрылись в глубокой сумрачной дверной нише, пережидая, пока мимо них пройдут ночные дозорные-пелиштимцы. Воинов было десятка полтора, они шагали в плотном строю, держа копья наготове, и шедшие последними несли щиты за спиной — от предательского удара ножом сзади. Видно, даже им приходилось опасаться ночных охотников на людей!

Когда клацанье сандалий затихло в уличной дали, Конан с девушкой покинули свое укрытие и поспешили вперед. Еще немного, и они увидели перед собой приземистое здание с плоской крышей. Это и была их цель.

Храм Ханумана уединенно стоял посреди широкой площади. Сейчас эта площадь была тиха и безлюдна, лишь звезды смотрели на нее с небес. Святилище окружала мраморная стена, в которой как раз против входного портика зиял широкий разрыв. В проеме не было ни ворот, ни иного барьера.

— Стало быть, тут не отгораживаются от людоедов, — заметил Конан. — Как я погляжу, жрецы их не боятся!

Прижавшуюся к нему Забиби так и трясло.

— Людоеды сами боятся, — сказала девушка. — Все в Замбуле боятся Тотразмека. Даже Джунгир Хан с Нефертари… Идем же! Идем скорей, пока я остатков мужества не лишилась!..

Видно было, что она очень боялась, но не теряла решимости. Конан вытащил меч и первым двинулся ко входу. Он помнил веселенькие обычаи восточных жрецов и вполне представлял себе, что незваный гость, дерзнувший проникнуть среди ночи в храм Ханумана, в любой миг мог встретиться с каким угодно чудовищным ужасом. А стало быть, их с Забиби шансы выбраться отсюда живыми были не особенно велики. И все же он шел вперед. Сколько раз прежде он рисковал жизнью? Подумаешь, еще раз…

Они вошли во внутренний двор. Беломраморные плиты мостовой чуть заметно мерцали под звездами. Широкие мраморные ступени вели наверх, к колоннаде портика. Громадные бронзовые двери стояли распахнутыми — их не запирали вот уже много столетий. Вот только сейчас никто не молился внутри, не воскурял благовоний. В дневное время мужчины и женщины еще отваживались робко заходить сюда, чтобы возложить свои приношения на черный алтарь обезьяньего бога. Но вот ночью… Ночью местные жители далеко обходили храм Ханумана, как зайцы — логово хищной змеи!

Бронзовые курильницы распространяли внутри храма мягкий и таинственный свет. У тыльной стены, за черным каменным алтарем, сидел истукан Ханумана. Его взгляд был направлен на входную дверь, сквозь которую много веков подряд входили его жертвы — их втаскивали сюда на увитых розами цепях. От самого порога к алтарю тянулась по каменному полу длинная, еле заметная канавка… Ощутив ее под ногой, Конан резко прянул в сторону, ни дать ни взять наступив на змею. Углубление в полу было вытерто ногами бесчисленных жертв, чьи судьбы завершились в мучениях на том страшном алтаре…

Неверный свет заставлял резную маску Ханумана кривиться в звериной усмешке. Идол сидел не по-обезьяньи, а подобно человеку — скрестив ноги, вот только сходства с человеком ему это не прибавляло. Он был изваян из черного мрамора, в глазах пламенели рубины — казалось, это рдели угли адских жаровен. Огромные лапы истукана лежали на коленях, ладонями вверх, растопыренные когтистые пальцы, казалось, готовились хватать и терзать. Ухмыляющаяся рожа, преувеличенные признаки пола — все отражало чудовищный цинизм извращенного, упадочнического темного культа.

Девушка обошла изваяние, направляясь к дальней стене. Нечаянно задев боком выставленное каменное колено, она содрогнулась и отскочила, словно ядовитая рептилия коснулась ее. Широкую спину идола отделяло от мраморной стены с вырезанными на ней золотыми листьями расстояние в несколько футов. За его левым и правым плечами виднелось по двери. Обе — из слоновой кости, перекрытые золотыми арками.

— Эти двери, — торопливо объяснила девушка, — ведут в два конца подковообразного коридора. Видишь ли, однажды я побывала внутри храма… — Судя по тому, какая дрожь cотрясла ее тело, воспоминания были и жуткими, и непристойными. — В вершине «подковы» находится вход в покои Тотразмека. Но где-то тут, в этой стене, есть еще тайная дверь, позволяющая проникнуть во внутренние помещения…

Ее пальцы проворно забегали по гладкой поверхности, на которой нельзя было различить ни щели, ни трещинки. Конан с мечом в руке стоял рядом и настороженно озирался. Тишина пустого храма давила на него, воображение в ярких красках рисовало все то, что могло ждать их за стеной… Конан чувствовал себя диким зверем, изготовившимся сунуть нос в ловушку…

— Ага!.. — Девушка наконец-то нащупала тайную пружину, и в стене разверзся черный прямоугольный провал. Но буквально тут же раздался отчаянный визг:

— Сет!!!

Конан мгновенно рванулся на выручку… И увидел, что его спутницу сгребла за волосы громадная уродливая лапа. Девушку, сбитую с ног, уже утаскивали в темноту. Конан хотел перехватить ее, но не успел. Его пальцы лишь скользнули по гладкой девичьей коже. Забиби исчезла в отверстии, и потайная дверь мгновенно захлопнулась. Стена снова казалась сплошной.

Лишь откуда-то из ее недр донесся приглушенный шум короткой борьбы, потом женский вопль… И наконец — смешок, негромкий, но такой, что у Конана кровь в жилах заледенела.