От сна, в котором Тарамис, королева Хаурана, пыталась найти забвение, ее пробудил чадный свет факела. Приподнявшись на ложе, она расчесала пальцами спутанные волосы и проморгалась. Неужто опять пришла Саломэ, неужто опять будут насмешки и изощренные пытки? Но тут она услышала радостный голос:

— Тарамис! О моя королева!

И столь неожиданным был этот зов, что она усомнилась в своем пробуждении.

За факелом угадывались силуэты, поблескивал металл. Над королевой склонились пятеро, но не смуглые от природы крючконосые лица были у них, а узкие, с ястребиными чертами и солнечным загаром.

Один резко опустился на колено перед одетой в лохмотья девушкой:

— О Тарамис! Мы нашли тебя, хвала Иштар! Я Валерий, неужели не помнишь? Разве не с твоих уст слетела хвала верному слуге, когда он одержал победу при Корвеке?

— Валерий… — пролепетала она.

И тут же из глаз брызнули слезы.

— Валерий! О нет, я сплю! Это новые козни Саломэ, это колдовство, это пытка!

— Нет! — ударил по каменным стенам полный страсти возглас. — Это к тебе на выручку пришли верные вассалы. И мы должны поспешить. Констанций выступил против Конана, который перевел через реку зуагиров, но три сотни шемитов остались оборонять город. Мы убили тюремщика и забрали ключи, и, хотя других стражей здесь вроде бы нет, медлить опасно. Идем!

Но королеву не держали ноги, и не слабость была тому причиной, а глубокое потрясение. Валерий поднял ее как младенца и заспешил вслед за факелоносцем к скользкой каменной лестнице. Она казалась бесконечной, но все же настал тот миг, когда беглянка и ее спасители очутились в широком сводчатом коридоре.

Не успели они сделать и двух шагов, как шедший впереди хауранец выронил факел и закричал в смертной муке. Мглу коридора разорвал голубой сполох, осветив на миг искаженное лютой злобой лицо Саломэ и скорчившуюся рядом с ней звероподобную тварь. А уже в следующий миг воцарилась мгла — вспышка ослепила недругов ведьмы.

Валерий с королевой на руках двинулся наугад. Словно в бреду, он слышал, как лютые когти и зубы раздирают человеческую плоть; слышал хрип умирающих товарищей и голодное ворчание монстра. Внезапно из его рук вырвали драгоценную ношу, и жестокий удар по шлему поверг его на пол.

Кое-как он поднялся на ноги, тряся головой, чтобы отделаться от синего пламени — оно все еще плясало в глазах. Когда наконец вернулось зрение, Валерий понял, что остался один в коридоре, покойники не в счет. Четверо лежали в собственной крови, черепа расколоты, вспороты животы. Ослепленные и оглушенные адским огнем, его спутники не оказали никакого сопротивления убийце. Королева исчезла.

Проклиная коварство ведьмы и собственную неосторожность, Валерий подобрал меч, стащил с головы шлем и бросил его на каменный пол. По лицу текла кровь из раны на темени.

Не успел он задаться вопросом, что предпринять, как услышал отчаянный зов:

— Валерий! Валерий!

Шатаясь и спотыкаясь от слабости, он побрел на голос. Едва повернул за угол, как в его объятиях очутилось тугое и жаркое тело.

— Игва! Ты с ума сошла?

— Я не могла не прийти! — всхлипнула девушка. — Прокралась вслед за тобой и спряталась под аркой во внешнем дворе. Только что я видела, как Саломэ вышла из дворца в сопровождении чудовища, которое несло женщину. Как тут было не догадаться, что ты не сумел вызволить Тарамис. О, ты ранен!

— Царапина… — Он высвободился из ее хватких рук. — Скорей говори, куда они направились.

— Через площадь, к храму.

Он побледнел.

— О Иштар! Это исчадие ада вздумало принести Тарамис в жертву своим обожаемым демонам! Игва, нельзя медлить. На южной стене много людей, они следят за битвой. Скорей беги к ним, скажи, что отыскалась настоящая королева, но самозванка тащит ее в храм. Беги же!

Заливаясь слезами, девушка унеслась прочь — лишь легкие сандалики простучали по каменной мостовой. Валерий же со всех ног полетел через двор, затем по улице и наконец — через широкую площадь, к огромному, некогда величественному зданию, высившемуся против дворца.

Измеряя мрамор отчаянными прыжками, он взвился по широким ступеням, промчался между колоннами портика… Судя по всему, обреченная пленница отчаянно сопротивлялась. Понимая, что за судьба ей уготована, Тарамис дралась изо всех сил, насколько было к тому способно ее гибкое юное тело. Один раз ей удалось даже вырваться из лап страхолюдного жреца, но ее снова схватили…

Теперь ее тащили через обширный неф. Уже виднелся жуткий алтарь и за ним — громадная металлическая дверь, покрытая изображениями самого развратного свойства. Множество народа прошло сквозь эту дверь, но только в одну сторону, возвращалась всегда лишь Саломэ. Тарамис из последних сил хватала ртом воздух, в пылу борьбы чужие руки сорвали с нее последние тряпки, скрывавшие наготу, и она билась в руках обезьяноподобного жреца, словно белокожая нимфа в волосатых лапах сатира. Саломэ не без удовольствия наблюдала за ее тщетными попытками вырваться. Все вместе они двигались к ужасной двери, а из потемок под сводами за ними наблюдали богомерзкие изваяния, ни дать ни взять одушевленные противоестественной жизнью…

Задыхаясь от ярости, Валерий с мечом в руке несся через храмовый зал… Услышав предостерегающий крик Саломэ, череполицый жрец оглянулся, отбросил Тарамис, выхватил широкий, замаранный кровью нож и устремился навстречу юному хауранцу. И вот тут оказалось, что резать беспомощных, ослепленных колдовской вспышкой людей — одно, а биться с крепким и жилистым молодым хайборийцем, воспламененным ненавистью и праведным гневом, — совсем другое!

Взметнулся окровавленный нож… но прежде, чем он смог опуститься, длинный, тонкий, отточенный клинок Валерия со свистом распорол воздух, и кулак с ножом отлетел прочь, сопровождаемый фонтаном крови из обрубленного запястья. В ярости Валерий располосовал поверженного жреца еще несколькими ударами, с равной легкостью рассекавшими кости и плоть… Покатилась по полу обтянутая желтой кожей голова, следом рухнул разрубленный почти надвое торс…

Расправившись с супостатом, Валерий крутанулся, проворный, точно лесной кот, ища взглядом Саломэ… Похоже, в тюремном коридоре ведьма успела израсходовать свой огненный порошок. Она склонялась над Тарамис, намотав на руку пышные локоны сестры… Другая рука заносила кинжал.

Валерий бешено закричал и всадил меч ей в грудь с такой стремительной силой, что лезвие выскочило из спины. Страшно завизжав, ведьма упала и забилась в конвульсиях, хватаясь за обнаженный клинок. Валерий выдернул его, покрытый дымящейся кровью… В глазах Саломэ больше не было ничего человеческого. Пугало и упорство, с которым она цеплялась за жизнь, толчками вытекавшую из раны, рассекшей багровый полумесяц у нее на груди. Корчась в агонии, колдунья царапала и кусала каменный пол…

Отведя взор от тошнотворного зрелища, Валерий нагнулся и вновь поднял на руки вконец обессилевшую королеву. И, спотыкаясь, побежал к выходу, прочь от извивающейся в муках Саломэ.

Выскочив под портик, он остановился на верху храмовых ступеней… Площадь перед ним кишела народом. Кто-то прибежал сюда, привлеченный невнятными призывами Ивги, другие покинули стены, напуганные зрелищем войска, идущего к городу из пустыни: людям всегда кажется, что в центре города безопасней, нежели на окраинах. Куда только подевалась молчаливая отрешенность жителей города! Площадь бурлила, кричала и переговаривалась, а откуда-то издалека доносился звук сокрушаемого камня и дерева…

Потом в толпу врезался отряд угрюмых шемитов. Это были стражи северных ворот, направлявшиеся к южным, на помощь своим товарищам. При виде юноши на ступенях храма они натянули поводья, останавливая коней, и уставились на белое девичье тело, обмякшее у него на руках. Вслед за ними начал поворачивать головы и народ. Валерий отчетливо видел, как у людей буквально падали челюсти.

— Вот ваша королева!.. — во все горло закричал молодой хауранец, пытаясь перекрыть шум.

Толпа ответила недоумевающим ропотом. Никто ничего не понимал. Валерий закричал снова, но объяснить что-либо людям было свыше его сил.

Шемиты двинулись к храму, копьями прокладывая путь сквозь людское скопище…

В это время безумие возобладало, ибо из темноты храма за спиной у Валерия явилось еще одно действующее лицо, и поистине страшен был его вид! Тонкий, белый женский силуэт, густо перечеркнутый алым… Люди испуганно закричали. Валерий только что объявил их королевой девушку, которую держал на руках, между тем вторая, стоявшая, пошатываясь, между колоннами, выглядела совершенным подобием первой. Горожане не знали, что и думать. Валерий оглянулся, увидел ведьму, и кровь застыла у него в жилах. Меч пронзил ее насквозь, попав прямо в сердце. Ей давно полагалось бы испустить дух — по всем законам естества она должна была умереть!.. И все-таки она стояла здесь, перед ним, и жизнь все не покидала ее!..

— Цог!.. — завизжала она, качаясь как пьяная. — Цог!..

И в ответ на этот жуткий призыв из глубин храма низким громом прозвучало чудовищное кваканье. А потом затрещало дерево и гулко лопнул металл.

— Вот королева! — вскидывая лук, прокричал предводитель шемитов. — Стреляйте в преступника и самозванку!..

Но тут уже народ разразился угрожающим криком. Люди наконец-то распознали правду и поняли отчаянные призывы Валерия. Девушка, чья голова бессильно поникла ему на плечо, действительно была их истинная королева! Их любимая Тарамис!.. И они не собирались отдавать ее на расправу шемитским наемникам. Они с голыми руками накинулись на стражу, пуская в ход кулаки, зубы и ногти…

А наверху, на ступенях, ведьма Саломэ зашаталась и рухнула на мраморные плиты. Наконец-то до нее добралась смерть.

Мимо ушей Валерия просвистели стрелы — он кинулся за колонны, прикрывая королеву собственным телом. Шемиты отбивались от разъяренной толпы и понемногу продвигались в сторону храма. Валерий бросился было обратно внутрь… и, уже приготовившись прыгнуть через порог, замер на месте, крик ужаса и отвращения вырвался у него.

Оттуда, из сумерек, царивших в дальнем конце зала, вздымалось нечто бесформенное и громадное. И оно приближалось к Валерию, передвигаясь лягушачьими прыжками. На морде сверкали глаза, не принадлежавшие к этому миру, в полутьме блестели клыки и когти чудовища… Молодой хауранец в ужасе шарахнулся прочь, но тут совсем рядом свистнула очередная стрела, и Валерий понял, что оказался меж двух огней.

В отчаянии он огляделся… Четверо или пятеро шемитов прорубились-таки сквозь толпу и погнали коней вверх по ступеням, держа луки наготове. Валерий успел спрятаться за колонной, и головки стрел расщепились о камень. Бедная Тарамис без чувств висела у него в объятиях, и он не знал, теплилась ли в ней еще жизнь.

Шемиты готовились заново натянуть луки, когда дверной проем заполнила чудовищная тень… С воплями несусветного ужаса наемники развернули коней и очертя голову кинулись обратно в толпу — и внезапно та отхлынула прочь, гонимая страхом. Кто-то упал и оказался тотчас затоптан…

Но, казалось, жуткую тварь интересовал только Валерий — и девушка, которую он пытался спасти. Вот студенистое тело протиснулось сквозь двери, и монстр запрыгал прямо к ним. Валерий со всех ног кинулся прочь, чувствуя, как его накрывает кошмарная тень. Тень, выглядевшая сущим посрамлением природы, изваянным из самого сердца ночной тьмы, — черная и бесформенная, лишенная каких-либо внятных черт, кроме пристальных глаз и алчно ощеренных клыков…

В это время по площади неожиданной лавиной прогрохотали копыта: со стороны южных ворот явились растерзанные, окровавленные, разгромленные наемники. На всем скаку они вломились в толпу, а за ними… За ними, размахивая кровавым оружием, неслась победоносная конница, кричавшая на родном для хауранцев языке. Прежние изгои возвращались домой, и с ними скакало полсотни чернобородых наездников из пустыни, а возглавлял воинство великан в вороненой кольчуге.

— Конан!.. — из последних сил закричал Валерий. — Конан!!!

Великан отдал команду. Кочевники на полном скаку подхватили луки, натянули и спустили тетивы. Целая туча стрел пронеслась над площадью поверх людских голов и до самых перьев погрузилась в тело чудовища. Порождение мрака вздрогнуло, замерло, потом вскинулось на дыбы — бесформенная черная клякса на фоне белого мрамора колонн… И вновь жалящим облаком пронеслись стрелы. И еще. И еще… Страшная тварь безжизненным комом скатилась вниз по ступеням, мертвая, как и та, что вызвала его колдовством из вековой тьмы.

Подъехав к самому портику, Конан остановил коня и покинул седло. Валерий успел уложить королеву на мрамор лестницы — и сам в полном изнеможении поник с нею рядом. Люди столпились вокруг, но Конан рявкнул на зевак, отгоняя их, и бережно приподнял темноволосую голову Тарамис, устраивая ее у себя на облитом кольчугой плече.

— О Кром! — проворчал он. — Ну-ка, кто тут у нас? Не иначе, настоящая Тарамис! Боги свидетели, это она! Но, прах побери, кто же тогда лежит возле двери?..

Валерий ответил, с трудом переводя дух:

— Демоница, присвоившая ее облик.

От души выругавшись, Конан сдернул плащ с плеч ближайшего воина и закутал им обнаженную королеву. И вот наконец дрогнули длинные пушистые ресницы, Тарамис открыла глаза и, явно не веря себе, уставилась на знакомое, покрытое шрамами лицо киммерийца.

— Конан, — ахнула она, и слабые пальчики стиснули его загрубелую ладонь. — Конан! Неужели я сплю?.. Она говорила мне, что ты умер, что тебя…

— Не дождутся! — Конан жестко усмехнулся углом рта. — Ты не спишь, королева. Хауран снова принадлежит тебе. Я разбил Констанция — там, у реки. Большинство негодяев даже не добежало до городских стен, я не велел брать пленных — кроме самого Констанция. Стража попыталась было захлопнуть перед нами ворота, но мы их высадили. Своих волков я оставил снаружи, взяв с собой только полсотни, а то как бы сгоряча не набедокурили в городе. Я решил, славные хауранцы с городской стражей вполне справятся сами…

— Какой кошмар мы пережили!.. — всхлипнула королева. — Мой бедный народ!.. Ты ведь поможешь мне восстановить все, что мы потеряли? Стань моим военачальником и первым советником, Конан!..

Конан рассмеялся, но все-таки отрицательно покачал головой. Поднявшись, он поставил королеву на ноги и махнул рукой отряду своих хауранцев, которые задержались на площади, не преследуя сбежавших шемитов. Воины немедленно спрыгнули с коней, готовые исполнять приказы своей ненаглядной, заново обретенной королевы.

— Нет, девочка моя, — обращаясь к Тарамис, проговорил киммериец. — Служба при твоем дворе осталась у меня в прошлом. Я теперь заделался зуагирским вождем, я обещал своим ребятам, что поведу их соскребать с туранцев лишний жирок, и не могу нарушить данного слова. Вот этот малый, Валерий, послужит тебе куда лучше, чем мог бы послужить я… Ну не создан я для жизни среди мраморных стен, что поделаешь!.. А теперь оставлю-ка я тебя и пойду завершать свои дела. В Хауране еще остались недорезанные шемиты…

Ликующая толпа расступалась перед Тарамис, образуя живой коридор. Валерий уже двинулся за своей государыней ко дворцу, когда нежная ручка несмело легла в его жесткую ладонь, и, обернувшись, молодой воин заключил в объятия верную Ивгу. Прижав девушку к груди, он осыпал ее поцелуями со всей страстью усталого рубаки, наконец-то прорвавшегося сквозь все тернии к миру и желанной награде.

Но не все люди подобны этим двоим, иные рождаются со штормовым ветром в крови, их дорога — сплошная череда войн и кровавых битв, и иного пути им не дано…

И снова вставало солнце. Древняя караванная дорога кишмя кишела всадниками в белых одеждах. Живая вереница тянулась от самых стен Хаурана далеко в степь. Возглавляя растянувшееся войско, Конан-киммериец смотрел с седла на измочаленный обрубок деревянного бруса, торчавший возле обочины. Теперь рядом с этим обрубком высился другой крест, и на нем, пригвожденный за руки и ноги, висел человек.

— Семь месяцев назад, — сказал ему Конан, — здесь был распят я, а ты, Констанций, сидел на коне.

Констанций ничего ему не ответил. Он беспрестанно облизывал посеревшие губы, глаза остекленели от боли и ужаса. Мышцы на поджаром теле натягивались и опадали, точно канаты.

— Как я погляжу, пытать других у тебя лучше получается, чем самому терпеть пытку, — проговорил Конан задумчиво. — Я угодил на крест в точности как ты сейчас, но выжил — благодаря счастливому стечению обстоятельств и выносливости, присущей нам, варварам. Вы же, цивилизованные люди, мягкотелы и не склонны зубами держаться за жизнь, как мы. Ты пытал меня и любовался собственной крутостью — поди-ка теперь выдержи то, что выдержал я! Думаю, ты испустишь дух еще до заката… Эй, Сокол пустыни, я оставляю тебя в обществе других птиц, живущих в песках!

И он указал на кружившихся стервятников, чьи тени скользили мимо них по земле. С губ Констанция сорвался нечеловеческий вопль ужаса и отчаяния…

Конан же подобрал повод и поскакал вперед — к реке, переливавшейся серебром в утреннем свете. Белые всадники у него за спиной пустили коней рысью. Проезжая мимо креста, они безразлично поглядывали на распятого, чья худая фигура черным силуэтом выделялась на фоне солнечного восхода. Детям пустыни не свойственны жалость и сострадание… Земля похоронным колоколом гудела под копытами коней. Хищные крылья голодных стервятников шелестели все ниже…