Сказанное в конце предыдущей главы нуждается в пояснении. Самые недвусмысленные взгляды подают повод к ошибочным истолкованиям, если только такие истолкования служат для защиты чьей-нибудь «программы». Мы должны ставить точки над i, потому что, не видя таких точек, наши противники могут, по «недоразумению», принять i за фиту или ижицу. Всегда лучше самому сделать вывод из своих посылок, чем полагаться, в этом случае, на добрую волю другого. Кроме того, русские программные вопросы до такой степени исключительно приурочивались к нашей «самобытности», что нельзя считать напрасной тратой времени попытку рассмотрения этих вопросов с той точки зрения, с которой самобытность оказывается лишь славянофильством, или «без лести преданным», или взбунтовавшимся и перебежавшим в революционный лагерь. Верна или не верна такая точка зрения, правильно или не правильно рассуждают люди, ее держащиеся, – несомненно, во всяком случае, что несправедливо было бы упрекать их в повторении давно уже всем известных и давно уже многим надоевших «теорий».

Итак, что же именно делать «некоторой части социалистов», убедившейся в «исторической неизбежности русского капитализма»? Какую действительную пользу для дела русского рабочего класса можно извлечь из того обстоятельства, что начало социалистического движения почти совпало у нас с падением экономических порядков доброго старого времени? Вот вопросы, на которые мы необходимо должны ответить.

Мы не позабудем этой обязанности. Но слово принадлежит пока не нам; оно осталось, как помните, за г-ном Тихомировым, и он должен воспользоваться им по всем законам, божеским и человеческим. Мы довольно коротко и с большою для нас пользой ознакомились с общими основаниями его философско-исторической и социально-политической теории. Для вразумления непонимающих и для побиения «несогласно-мыслящих», г-н Тихомиров заставил пройти перед нами старуху-историю с ее «невероятными путями», западную Европу с ее капитализмом и наконец матушку Русь с ее китайской неподвижностью и поземельной общиной. Он уяснил нам и прошлое, и настоящее. Но можем ли мы удовольствоваться этим? Откажемся ли мы заглянуть в будущее?

Что сулит России это будущее?

Нам казалось, что прежде всего – торжество буржуазии и начало политической и экономической эмансипации рабочего класса. Такой исход казался нам самым вероятным, ввиду многих и многих фактов. Мы исследовали современное положение нашего народного хозяйства и решили, что не спасут его старинных основ никакие реформы. Но мы рассуждали так, забывая, что «история человечества идет подчас самыми невероятными путями». Г-н Тихомиров твердо помнит это основное положение своей философско-исторической теории, и потому в своих экскурсиях в область будущего он не смущается невероятностью изображаемой им картины. Последуем же за ним и посмотрим, не окажется ли народовольская революция действительнее народнических реформ.

На нашей дороге нас ждет, во-первых, очень приятное известие. России предстоит революция, «мы идем к катастрофе». Это очень приятно, хотя, право, невольно чувствуешь страх, когда г-н Тихомиров начинает разъяснять смысл и без того грозной картины высоким «штилем» во вкусе старика Державина. Попытки правительства затормозить революционное движение страны «только ускоряют наступление того страшного и торжественного момента, когда Россия с размаху (!) войдет в полосу революционного разрушения, как низвергается река», и пр. Хорошо пишет г-н Тихомиров! Но соловья не накормишь баснями, хотя бы это были басни самого дедушки Крылова. Спора нет: «полоса революционного разрушения» была бы счастливой полосой в истории нашего отечества; но нам все-таки интересно узнать, что может принести России революция, что «нас ждет за этой таинственной чертой, где бурлят и пенятся волны исторического потока»?

«Начало социалистической организации» – отвечает г-н Тихомиров, вопреки мнению «некоторых», полагающих, что нас ждет «царство капитализма».

Как игру судьбы постичь! Вот уж поистине невероятная старуха эта история! Водила она, водила «Запад» по всевозможным мытарствам своих «путей» – и все-таки до сих пор еще не развязала его с капиталистическим производством; нас же она оставляла в покое, не двигала с места в течение целых столетий, а теперь сразу хочет перенести в высший класс своей школы. За какие же это добродетели? Не за то ли, что мы все это время смирно сидели и не приставали к ней с теми нескромными вопросами, на которые такой большой мастер «свободоязычный» Запад?

Впрочем, мы сами начинаем впадать в непозволительное «евободоязычие». Наш скептицизм совсем неуместен ввиду того, что история любит подчас пройтись невероятным путем, как Хлестаков любил иногда «прочитать что-нибудь смешное». Credo, quia absurdum!

Признавая вполне вероятными самые невероятные прихоти взбалмошной старухи, мы все-таки позволим себе спросить, – какими средствами обладает история для выполнения обещания, сделанного за нее г-ном Тихомировым? Через какие страны проходит путь, ведущий нас к «началу социалистической организации»?

Как отвечает на этот вопрос наш автор, что говорит редактируемый им «Вестник»?

Просим читателя не забывать, что программа «Вестника Народной Воли» «охватывает элементы, в некоторой мере нетождественные между собою». Каждый из этих элементов отстаивает свое существование, каждый стремится жить и развиваться, не всегда без ущерба для своего антагониста. Отсюда – противоречия и невозможность составить себе ясное представление о программе этого журнала. Очевидно одно: г-н Тихомиров не считает себя связанным не только тем, что говорит его соредактор, но даже и тем, что говорит он сам, в тех случаях, когда соло сменяется дуэтом, и к его голосу присоединяется голос почтенного П.Л. Лаврова. Так, например, по словам г-на Лаврова, партия «Народной Воли» «направляет все свои силы[168] (курсив наш) против главного врага, мешающего сколько-нибудь рациональному приступу к решению задачи», следующим образом формулированной одним из членов нашей группы[169]: – «помочь нашему рабочему классу выработаться в сознательную общественную силу, восполнить до некоторой степени недостаток его исторического опыта и вместе с ним бороться за освобождение всего трудящегося населения России». Если действительность соответствует тому, что говорит почтенный автор «Исторических Писем», то настоящая задача партии «Народной Воли» сводится к расчищению пути для русской социал-демократии будущего. Вместе с тем, роль названной партии оказывается чисто отрицательной. Она не подготовляет элементов для организации русской рабочей партии, но «направляет все свои силы против главного врага», мешающего не только решению, но даже и приступу к решению подобной задачи. Какого же врага имеет в виду г-н Лавров? Всякий согласится, что таким врагом может быть в настоящее время только абсолютизм, сковывающий все живые силы России; тем более должны признать это народовольцы, не один раз печатно высказавшие ту мысль, что в нашем отечестве не политический строй опирается на известного рода экономические отношения, а, наоборот, эти последние обязаны своим существованием абсолютизму. Но если это так, то «Народная Воля» борется ни более, ни менее, как за политическое освобождение своей родины, и «начало социалистической организации России» естественно отодвигается к тому времени, когда русский рабочий класс сложится, наконец, в сознательную общественную силу. Говоря иначе, партия «Народной Воли» есть партия конституционная, прежде всего и главным, если не исключительным, образом, так как в сторону разрушения абсолютизма она «направляет теперь все свои силы». Кажется так? Или, быть может, «Народная Воля» не отличается таким «пристрастием к конституции»? Но тогда как же понимать деятельность, сводящуюся к борьбе против абсолютизма для «возможного осуществления» в будущем социал-демократической задачи? Некоторые народовольческие писатели действительно не отличаются большим пристрастием к слову – конституция и уверяют, что партия их стремится к «народоправлению». Но между народоправлением и демократической конституцией разница так же велика, как между мокроступами и калошами, т. е. ограничивается заменой неуклюжего русского слова общепринятым иностранным. Кроме того, во всяком цивилизованном обществе, демократия или, если угодно, народоправление опять-таки предполагает хоть некоторую политическую подготовку народа, если только «народоправление» не означает правления кружка людей, спекулирующих на народную волю. Значит, и демократическая конституция – цель не столь еще близкая, и достижимая лишь путем сплочения производительного класса в особую демократическую партию. Но у нас в России «главный враг» мешает даже «сколько-нибудь рациональному приступу» к решению социально-политических задач рабочего класса. Значит, долой «врага»! Да здравствует «пристрастие» к политической свободе, а следовательно, и к конституции? Деятельность партии «Народной Воли» приобретает ясный и определенный смысл.

К таким логическим выводам приходим мы, читая библиографическую заметку П.Л. Лаврова. Здесь все ясно, хотя, быть может, и не все симпатично тому или другому читателю. К сожалению, библиографических заметок недостаточно для уяснения тенденций «социально-политического» журнала, и мы коснулись здесь заметки г-на Лаврова лишь потому, что она содержит прямой ответ нашей группе. Руководящие же статьи и непосредственные заявления редакции «Вестника» только запутывают вопрос о действительном направлении этого органа. Возьмите «Объявление» об его издании и прочтите строки, относящиеся к способу осуществления общих целей социализма: вы подумаете, что имеете дело с «убежденными» социал-демократами. – «Эти общие всем социалистам цели, – говорят гг. редакторы, – могут быть достигнуты лишь одним путем (заметьте это, читатель!): рабочий класс (городской и сельский) должен постепенно сплачиваться и организоваться в общественную силу, соединенную общими интересами и стремлениями к общим целям; эта сила в процессе сплочения должна постепенно подрывать существующий экономический и политический порядок, скрепляя, вследствие самой борьбы, свою организацию и вырастая в могуществе, пока ей удастся окончательно низвергнуть существующий порядок». Авторы «Объявления» прибавляют даже, что «в сознании необходимости этого пути сходятся социалисты-революционеры всех стран». Ввиду этого можно думать, что «русский социализм, как он выразился в партии Народной Воли», есть ни более, ни менее, как русская социал-демократия. «Объявление» выясняет, по-видимому, задачи народовольческой партии еще яснее, чем библиографическая заметка г-на Лаврова, и еще ближе, чем она подходит ко взглядам «мыслящих социалистов» всех цивилизованных стран. Известно, однако, что русские люди часто имеют две мерки, два критерия для оценки общественных явлений: один для «Запада», а другой для домашнего обихода. Никогда не отказываясь симпатизировать наиболее передовым идеалам «Европы», русский человек часто ухитряется прибавить такое многозначительное «но» к своему исповеданию общечеловеческой веры, что дорогие ему идеалы превращаются в нечто совершенно неузнаваемое. Само собою разумеется, что без такого «но» не обходится и занимающее нас «Объявление»; понятно также, что нельзя сказать ничего решительного о программе «Вестника», пока не совершится трудный переход ее с Запада на Восток. Взглянем же на «Объявление» с этой опасной стороны, и взглянем внимательно, так как авторы его русские суть, и ничто русское им, вероятно, не чуждо.

«Но программа русского социализма – читаем мы на той же V странице «Объявления», – в настоящую минуту, при данных условиях, не может ограничиться этими общими стремлениями социализма. Перед каждою общественною группою история поставила в наше время эти самые задачи в иной форме, сообразно экономическим, юридическим и культурным условиям среды. Партия Народной Воли убедилась, что перед подданными Российской империи эти задачи поставлены теперь неизбежно в форме необходимости изменения политического строя России для возможности дальнейшего здорового развития всякой прогрессивной партии, в том числе (курсив принадлежит нам) и партии социалистической»… Поэтому «рядом с социалистическими целями, составляющими сущность программы русской социалистической партии, в эту программу входит ближайшая задача: подготовить и ускорить изменение политического строя России».

Нужно сознаться, что уже это первое «но», сопровождающее изложение «общих социалистических целей русской социалистической партии», отличается большою неясностью и неопределенностью. Настоящее уравнение со многими неизвестными! Читатель остается в полном недоумении относительно того, что понимает редакция под «изменением политического строя России»? «Народоправление» ли это, упоминаемое гг. Тихомировым и К.Т., или низвержение «главного врага» и т. д., т. е. попросту падение абсолютизма? И почему эта «ближайшая задача» стоит «рядом с общими социалистическими целями», а не вытекает из них в порядке логической последовательности? Обо всем этом можно только догадываться. Многие из наших догадок будут вероятны, но ни одна не будет бесспорной. В самом деле, редакция говорит, что желательное для нее «изменение» должно дать «возможность дальнейшего здорового развития всякой прогрессивной партии, в том числе и партии социалистической». Какие же это другие «прогрессивные партии»? Очевидно, буржуазные. Но «здоровое развитие» буржуазных партий в области политики немыслимо без соответствующего ему «дальнейшего здорового развития» в сфере экономической. Значит, буржуазное развитие будет прогрессивным для России явлением? По-видимому, именно это выходит из слов редакции. Что касается до нас, то мы, с некоторыми, весьма, впрочем, существенными оговорками, готовы согласиться с этим мнением. Но дело не в нас, а в одном из авторов «Объявления», г-не Тихомирове, который, как мы уже знаем, рекомендует своим читателям «не сотворять себе кумира из частного предпринимательского капитала». Из сказанного им о том, что именно «сумеет такого рода капитал сделать для России», – выходит, что «дальнейшее здоровое развитие» буржуазных партий будет для нее, пожалуй, чистым убытком. Да и «Объявление» торопится заявить, что социалистическая партия (как и все другие партии, заметим мы мимоходом) считает себя представительницею истинного и единственно возможного прогресса».

Значит, нет никаких других прогрессивных партий? Но тогда при чем же здесь их «дальнейшее здоровое развитие»?

Если, по мнению русской социалистической партии, «изменение политического строя России» должно произойти в интересах прогрессивных партий, и в то же время никаких других прогрессивных партий, кроме социалистической, не существует, то названное «изменение» совершится исключительно в интересах этой последней. Другими словами, предстоящая революция должна повести, по крайней мере, к торжеству уже упомянутого «народоправления», т. е. к политическому господству «рабочего класса, городского и сельского». Но ведь «социалисты-революционеры всех стран» сходятся «в сознании» той истины, что рабочий класс может лишь «постепенно подрывать существующий экономический и политический порядок», а, следовательно также, «постепенно» приближать время своего господства. Точно так же «социалисты революционеры всех стран» согласны, по словам редакции, в том, что к социалистической революции можно прийти «лишь одним путем» – путем постепенного сплачивания и организации рабочего класса в «общественную силу» и т. д. Может быть, «Вестник Народной Воли» видит в такой организации главную задачу русских социалистов? Но мы знаем уже, что в современной России, по мнению г-на Лаврова, существует некий «главный враг», мешающий «сколько-нибудь рациональному приступу к решению такой задачи». А пока не решена эта задача, невозможна и социалистическая революция, невозможно и народоправление. Значит, не их имеет в виду редакция, говоря об «изменении политического строя России»? Но что же, наконец, понимает она под этим таинственным изменением? Не ту ли самую конституцию, «пристрастие» в которой «несколько непонятно» г-ну Тихомирову? Каким прогрессивным партиям создает «Народная Воля» «возможность» дальнейшего «здорового развития»? Не партии ли «частного предпринимательского капитала»? Как все ясно было на Западе, и как все потемнело на Востоке! И все это затмение получилось, благодаря одному только «но», сопровождающему изображение «общих целей социализма». Что за таинственная сила в этом коротеньком словечке? Дело очень просто.

Именно с интересующего нас пункта и начинается тот процесс, благодаря которому составные элементы программы «Вестника» оказываются «в некоторой (и даже очень значительной) мере нетождественными между собою». Восток вступает в борьбу с Западом, как только оканчивается изложение «общих целей социализма» и единственного пути, ведущего к их осуществлению. И эта-то борьба, глухая и скрытая в начале, – доходит до полного разгара в статье «Чего нам ждать от революции?». Запад берется в ней «под сомнение». По поводу его истории г-на Тихомиров вдается в длинные и довольно «рискованные» рассуждения о «рискованных» и «невероятных путях» истории вообще, и в конце концов указанный «Объявлением» единственный путь к победе социализма – превращается в стереотипное издание программы покойного «Набата», дополненное лишь некоторыми иллюстрациями самобытности г-на Тихомирова. Все изменяется до неузнаваемости, все превращается в свою противоположность по эту сторону маленького «но», отделяющего западную территорию редакционного миросозерцания от восточной, или, вернее, взгляды, находящиеся в общинном владении редакторов, от взглядов, составляющих частную собственность г-на Тихомирова. И вся эта транссубстанциация совершается с помощью нескольких новых «но», выловленных из статей П.Н. Ткачева. Само собою разумеется, что аргумент, неубедительный в устах редактора «Набата», не станет убедительнее на страницах «Вестника Народной Воли». Но встреча со старым знакомым всегда приятна, и уже по одному этому мы не устояли бы перед искушением остановить внимание читателя на аргументации г-на Тихомирова.

Как истинный последователь Бланки, – или, вернее, Ткачева – г-н Тихомиров, приступая к обсуждению тех или других революционных вопросов, прежде всего стремится поставить на место исторического развития свою собственную волю, заменить инициативу класса инициативой комитета, превратить в дело тайной организации – дело всего рабочего населения страны. Не легко совершать такие фокусы на глазах людей, хоть немного затронутых пропагандой современного социализма, хоть на половину убежденных в том, что «освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих». Поэтому наш автор и старается доказать, что дело Исполнительного Комитета будет всенародным делом не только в смысле интереса, но также в смысле воли и сознания. Вынужденный согласиться, что историческое развитие мало способствовало до сих пор выработке социалистического сознания и революционных (а не бунтовских только) тенденций в русском народе, – он с тем большим усердием убеждает нас в прочности, непоколебимости доисторических форм русского быта и миросозерцания.

Экономическая революция, к которой близится Запад, после продолжительного и трудного движения, оказывается очень близкой к нам, благодаря нашему вековому застою. Но так как некоторое знакомство с историей может вызвать сомнение в подобной близости, то читателям и ставится на вид, что исторические пути «бывали иной раз слишком кривыми и наиболее рискованными из всех, какие можно придумать». Своеобразность излюбленной нашими бакунистами схемы русского общественного развития становится, таким образом, как бы некоторым ручательством за ее вероятность. Подобным же образом обходится необходимость придания классового характера борьбе за экономическое освобождение рабочих.

Противопоставление России Западу и здесь с успехом разрешает все трудности. На Западе существуют классы, резко разграниченные экономически, сильные и сплоченные политически. Самое государство является там результатом классовой борьбы и ее орудием в руках победителей. Поэтому овладеть государственной властью там можно, лишь противопоставив классу класс, лишь победив победителей. У нас – не то, у нас отношение общества к государству прямо противоположно западноевропейскому. У нас не борьба классов обусловливает данный государственный строй, а, наоборот, этот строй вызывает к жизни те или другие классы, с их борьбой и антагонизмом. Если бы государство решилось изменить свою политику, то, лишенные его поддержки, высшие классы были бы осуждены на гибель, а народные начала первобытного коллективизма получили бы возможность «дальнейшего здорового развития». Но правительство Романовых не хочет и не может отказаться от своих дворянско-буржуазных традиций, между тем как мы и хотим, и можем сделать это, мы одушевлены идеалами экономического равенства и «народоправления». Поэтому долой Романовых, и да здравствует наш комитет! – вот неизменная схема российско-якобинской аргументации, встречается ли она в оригинале, т. е. в «письме к Фридриху Энгельсу» или в «списке», т. е. в статье «Чего нам ждать от революции?».

Мы говорили уже, что основные посылки ткачевской программы заимствованы из того же источника, из которого черпали свою политическую мудрость и русские анархисты. Бакунинские теории легли в основу учений обеих фракций. Но этим не ограничилось, как известно, влияние Бакунина. Он имел учеников и на «Западе», т. е. в тех самых странах, которые так охотно противопоставлялись им России. И замечательно, что западные последователи автора «Государственности и анархии» приписывают государству такую же преобладающую роль в истории отношений своих, «западноевропейских», классов, какую гг. Ткачев и Тихомиров отводят ему лишь в России, так сказать, «не в пример» прочим странам. «Уничтожьте правительственную диктатуру, – говорит Артур Арну, обращаясь к французским рабочим, – и у вас останутся только подобные друг другу люди, только экономические силы, равновесие которых немедленно восстановится, вследствие самого простого закона статики… Итак, государством, одним только государством, причиняется ваша нищета и слабость, равно как сила и дерзость ваших врагов»[170]. Западные анархисты рассуждают в этом случае смелее и последовательнее русских бакунистов и ткачевистов. В истории решительно всех стран доводится ими до нуля значение того экономического фактора, который, по мнению их русских «компаньонов», осужден на бездействие только в России. Отличительная черта русской самобытности превращается, таким образом, в космополитический призрак анархического невежества. Объективное условие развития одной страны оказывается субъективным недостатком, логическим промахом «некоторой части социалистов» всех цивилизованных народов.

Утрачивая, вследствие этого, значительную долю своей самобытности, рассуждения русских якобинцев не лишаются, однако, своей поучительности. Не говоря ничего нового о том, как надо смотреть на нашу действительность, они собственным примером прекрасно показывают, как не надо смотреть на нее, как не надо истолковывать ее характерные стороны.

По обычной манере русских якобинцев, г-н Тихомиров старается доказать своим читателям, что – как выражался когда-то Ткачев – «переживаемый нами момент особенно благоприятен для социальной революции». Он подвергает анализу современное соотношение всех общественных сил на русской почве и приходит к тому выводу, что из предстоящей революции ничего, кроме «начала социалистической организации России», выйти не может. За доказательствами ему не пришлось идти далеко. «Письмо к Ф. Энгельсу» представляет собою концентрированный экстракт российско-якобинской аргументации, сохранивший в течение целых десяти лет всю прелесть свежести и новизны для многих и многих читателей. Стоит только развести этот экстракт в горячей воде красноречия, и из него получатся все свойственные г-ну Тихомирову ожидания от революции. Приглядимся поближе к этому упрощенному способу приготовления «новой» программы. Начнем с «фактора» политического.

Что заключается на этот конец в ткачевском консерве?

Читатель помнит, конечно, обширные выписки, сделанные нами выше из «Открытого письма к Фр. Энгельсу». Он не забыл ткачевской уверенности в том, что хотя «у нас нет городского пролетариата, но зато у нас совсем нет буржуазии. Между страдающим народом и угнетающим его государством у нас нет никакого среднего сословия». Это-то отсутствие буржуазии и ложится в основу всех политических рассуждений г-на Тихомирова.

По его словам, наша буржуазия ничтожна в экономическом, бессильна в политическом смысле. Что же касается народа, то у него «есть некоторые пункты, на которых он не может разбиться на группы, а, напротив, всегда представляется вполне единодушным» (стр. 251). Первым из этих пунктов оказываются «представления относительно верховной власти». Дело в том, что «верховная власть, по воззрениям народа, есть представительство общенародное, а отнюдь не классовое. Только несокрушимою прочностью такого убеждения поддерживалась власть самих царей». Этим-то убеждением в общенародном характере нашей верховной власти и укрепляется вера г-на Тихомирова в недалекое торжество народоправления. Переход к последнему от самодержавия царей «не составляет чего-нибудь оригинального (?). Французский народ так же точно от идеи о самодержавном короле, способном говорить l’état c’est moi[171], перешел без затруднения (?!) к идее о peuple souverain[172]. Господство самодержавного народа там не могло фактически установиться, благодаря силе буржуазии»; у нас нет буржуазии, поэтому ничто не мешает у нас торжеству народоправления, «если только самодержавие не продержится достаточно долго для того, чтобы дать буржуазии время окрепнуть до такой степени, которая необходима для организации всего нашего производства на капиталистических началах». Но «едва ли Россия в современном хаотическом состоянии может ждать, пока буржуазия сложится сама настолько, чтобы уметь привести этот хаос к какому-нибудь порядку, хотя бы даже буржуазному»… Потому, «если мы доживем до крушения существующего строя раньше этого, то буржуазия не имеет никаких данных захватить политическую власть».

Мы видим отсюда, что «переживаемый нами момент», действительно, очень благоприятен для социальной революции: с одной стороны – «едва ли Россия может ждать», а с другой – и власть-то захватить, кроме народа, да, пожалуй, революционной партии, решительно некому. П.Н. Ткачев был совершенно прав, говоря, что социальная революция будет «теперь или очень не скоро, быть может, никогда». Но в таком случае неправ был П.Л. Лавров, называвший это уверение спекуляцией на невежестве русских читателей.

Мы видим также, что по вопросу о «политическом факторе» разогревшие ткачевских доводов не причинило больших хлопот г-ну Тихомирову. Ему оставалось только дополнить частным примером общие рассуждения П.Н. Ткачева о силе западной – и бессилии русской буржуазии. Таким примером и послужила для него великая революция, благодаря которой французский народ, наверное, сделался бы самодержавным, если бы этому не помешала сила буржуазии.

«Счастливы люди, у которых есть абсолютный принцип, – говорил Н.Г. Чернышевский. – Им не нужно ни наблюдать фактов, ни думать: у них заранее готово лекарство для всякой болезни и для всякой болезни одно и то же лекарство, как у знаменитого доктора, каждому пациенту говорившего – purgare et clystirizare[173]… Подобными талисманами обладают многие. Для «значительного лица», к которому обратился Акакий Акакиевич по поводу пропажи шинели, талисманом было «распечь». Для экономистов отсталой школы таким же талисманом служит прелестный девиз: «невмешательство государства». Наконец, прибавим мы от себя, для «русских социалистов», не менее отсталой школы, роль этого талисмана играет «буржуазия». Ссылка на ее слабость или совершенное отсутствие решает все самые трудные вопросы прошедшего, настоящего и будущего времени. Г-н Тихомиров занимает не последнее место между счастливыми обладателями этого философского камня. Почему во Франции не установилось «самодержавие народа»? Потому что этому помешала «сила буржуазии». Почему у нас оно установится, когда народ «разочаруется в самодержавии царей»? Потому что у нас слаба буржуазия. Почему на Западе единственным путем для осуществления «общих всем социалистам целей» является медленный и постепенный путь организации рабочего класса, городского и сельского, «в сознательную общественную силу», между тем как у нас «говорят иногда», что «захват власти революционерами» может послужить исходным пунктом «революции», которая, в свою очередь, послужит исходным пунктом «социалистической организации России»? Опять-таки, потому, что у нас очень слаба сильная на Западе буржуазия. Purgare et clystirizare, – как упрощается теория медицины, как облегчается медицинская практика этим талисманом! К сожалению, общественные вопросы несколько сложнее вопросов медицины, и потому даже родственные мольеровскому доктору публицисты должны были бы запастись более хитрыми талисманами. Можно держать пари, что ключ, находящийся в распоряжении «русских социалистов», не отопрет им дверей ко многим историческим вопросам. Почему испанский народ, разочаровавшись «в самодержавии царей», не перешел «без затруднения» к идее о самодержавном народе? Положим, Испания есть одна из самых «западных» стран Европы, но ведь и сам г-н Тихомиров не решится приписать большой силы испанской буржуазии в особенности начала нынешнего столетия. К тому же и «принципы общинного землевладения» были и остаются, как это показали недавние исследования г-на Лучицкого, гораздо более распространенными в Испании, чем в какой-либо другой еретической стране. Как ни бейся, а тихомировским ключом не отопрешь этой двери!

Мы позволим себе прийти на помощь «русским социалистам» в этом затруднительном обстоятельстве. Если ум хорошо, а два еще лучше, то с таким же правом можно сказать, что два талисмана лучше одного, хотя бы и хорошего. Так вот, почему бы им не прибавить к «буржуазии» еще какого-нибудь не менее магического слова, скажем, католицизма, протестантизма или вообще не православного вероисповедания. Положим, этот талисман не нов и довольно-таки поистерся в руках славянофилов консервативного направления, но все-таки он едва ли не универсальнее «буржуазии». Ведь большой еще вопрос, точно ли у нас нет буржуазии и точно ли она, – если и есть, – «слабее» буржуазии всех западных стран, всех периодов «разочарования народа в самодержавии царей»; православие же составляет несомненный, «истинно и крепко русский» признак, совершенно чуждый европейскому Западу. С его помощью очень легко было бы решить вопрос о том, что помешало «фактическому установлению господства самодержавного народа» в Испании двадцатых годов, вовсе не имевшей сильной буржуазии. Довольно было бы сослаться на католичество. Право, попробовали бы, господа!

Впрочем, мы далеки от мысли унижать значение тихомировского талисмана; мы не только знаем цену ему, но и сами хотим попробовать применить его к делу. Почему на Западе «мыслящие» социалисты знают, о чем они говорят, и не вносят тихомировской путаницы в разбираемые ими вопросы? Не потому ли, что «западная» буржуазия сильнее нашей? Очень на то похоже! Там, где сильна буржуазия, велико и экономическое развитие страны, ясны и определенны все социальные отношения. А там, где ясны социальные отношения, нет места и фантастическому решению политических вопросов; вот почему «на Западе» только совсем уже безнадежным в умственном отношении людям свойственна та «анархия мысли», которая характеризует часто даже «убежденных и мыслящих социалистов» России. Итак, если г-н Тихомиров пишет из рук вон плохие публицистические статьи, то в этом нужно винить не его, а слабость нашей буржуазии. Читатель видит, что любимый ключик нашего автора открывает подчас очень хитрые ларчики.

Не составляя чего-нибудь «оригинального», доводы г-на Тихомирова поражают, тем не менее, своею «рискованностью». Откуда заключил г-н Тихомиров, что верховная власть есть, по народным понятиям, «представительство»? Мы полагали до сих пор, что нынешние «представления народа относительно верховной власти» объясняются тем, что он не имеет решительно никакого понятия о представительстве. Подданные персидского шаха, египетского хедива и китайского императора имеют такие же нелепые предрассудки относительно своей верховной власти, как и русские крестьяне. Следует ли отсюда, что персы, египтяне и китайцы с такою же легкостью перейдут к «идее о peuple souverain»? Если так, то чем более удаляемся мы на Восток, тем более приближаемся к торжеству народоправления. Далее, – почему думает г-н Тихомиров, что, «разочаровавшись в самодержавии царей», народ наш может стать лишь сторонником своего собственного самодержавия? Разве ошибочное понятие о сущности абсолютизма гарантировало когда-нибудь отдельную личность или целый народ от ошибочных представлений о сущности ограниченной монархии или буржуазной республики? «Против государства классового, если только этот характер его делается сколько-нибудь заметным, единодушно станут миллионы народа» – говорит г-н Тихомиров. Но в том-то и дело, что сознание недостатков настоящего еще не дает народу правильного понятия о будущем. Разве абсолютная монархия не была у нас, как и везде, «классовым государством»? Ведь сам г-н Тихомиров признает в нашей истории «существование дворянства, как сословия действительно господствующего», по крайней мере, с «указа о вольности». И разве народ не объяснял именно влиянием и даже прямым заговором бар и чиновников всех невыгодных для него постановлений нашего законодательства, всех произвольных и стеснительных распоряжений администрации? А если это так, то классовый характер нашей монархии был очень заметным. Полагаем, что протест против классового государства проходит красною нитью через всю нашу историю. Против него, действительно, «восставали миллионы», хотя, к сожалению, далеко не так «единодушно», как это предсказывает г-н Тихомиров относительно будущего. И что же вышло из этих протестов? Уничтожили они «классовое государство», привели они народ к тому убеждению, что действительная «верховная власть» не соответствует его политическим идеалам? Если нет, то что же гарантирует нас от продолжения той же печальной истории и при конституционной монархии? Разочарование народа «в самодержавии царей»? Но от чего же спасет оно народ, чему оно помешает? Ведь слабая сторона политического миросозерцания народа заключается, по словам г-на Тихомирова, в выводах, а не в посылках. Если верить нашему автору, то русский народ хорошо знает, какою должна быть верховная власть; он требует, чтобы она была «представительством общенародным», и путается лишь в тех случаях, когда ему приходится определить, – соответствует ли его идеалам данный вид государственного устройства? Заметив одну ошибку, он может впасть в другую, не менее печальную и грубую. Он может не знать, при каких условиях его собственные верховные права перестанут быть пустым и лицемерным словом, завесой, прикрывающей политическое господство высших классов. Допускает ли г-н Тихомиров, что русский народ действительно может не знать упомянутых условий? Что касается нас, то мы нимало не поколеблемся ответить на этот вопрос утвердительно: не только может, но даже, наверное, не знает. А если не знает, то будет ошибаться, а если будет ошибаться, – и поскольку будет ошибаться, – не осуществит и приписываемых ему Тихомировым идеалов, т. е. не будет самодержавным. Г-н Тихомиров считает подобные политические неудачи народа возможными лишь на «Западе» и немыслимыми на его излюбленном Востоке, в странах, спасенных заботливой историей от язвы капитализма. Это было бы резонно и утешительно, если бы политические представления народа не были бы тесно связаны с экономическим его развитием. К сожалению, связь эта несомненна, и народ разочаровывается «в самодержавии царей» лишь там, где экономические отношения его утрачивают свой первобытный характер и становятся более или «менее буржуазными; но одновременно с этим начинает приобретать силу и буржуазия, т. е. становится невозможным и непосредственный переход к самодержавию народа. Г-н Тихомиров утешает нас, правда, соображениями о самобытном развитии России. Но, во-первых, никакие исторические особенности данной страны не избавляют ее от действия общих социологических законов, а, во-вторых, мы знаем уже, что экономическая действительность современной России вовсе не подтверждает политических парадоксов редактора «Вестника Народной Воли». Разочарование народа в самодержавии царей только начинает казаться вероятным, между тем как возрастающее разложение общины и проникновение в народную жизнь буржуазных принципов стало уже несомненным и неоспоримым фактом.

Что если такого рода параллель удержится и в будущем? Ведь, ко времени полного разрыва народа с царизмом, буржуазия может стать всесильной. Откуда же возьмется у нас тогда «народоправление»?

Заметим г-ну Тихомирову, что мы противополагаем народное самодержавие господству буржуазии единственно потому, что ему самому угодно было сделать это. В сущности же мы думаем, что такое противоположение может иметь смысл только в исключительных случаях. Политическое самодержавие народа вовсе не защитит его от экономического порабощения и не исключает возможности развития в стране капитализма. Цюрихский кантон есть один из самых демократических и в то же время один из самых буржуазных кантонов Швейцарии. Демократическая конституция становится средством социальной эмансипации народа только в том случае, когда естественный ход развития экономических отношений делает невозможным продолжение господства высших классов. Так, например, в передовых странах производство все более и более принимает коллективный характер, между тем как индивидуальное присвоение его продуктов предпринимателями вызывает целый ряд болезненных потрясений во всем общественно-экономическом организме. Народ начинает понимать причину этих потрясений, и потому, наверное, воспользуется, рано или поздно, политическою властью для своего экономического освобождения. Но вообразим иной фазис общественного развития, представим себе страну, в которой крупная промышленность только стремится еще к господству, между тем как товарное производство уже легло в основу ее хозяйства; другими словами, перенесемся в страну мелкой буржуазии. Какие экономические задачи должен будет решать «самодержавный народ в этом случае»? Прежде всего и исключительно – задачу обеспечения интересов мелких индивидуальных производителей, так как именно этот класс составляет большинство народа. Но, идя по этой дороге, не минуешь ни капитализма, ни господства крупной буржуазии, так как сама объективная логика товарного производства заботится о превращении мелких индивидуальных производителей в наемных рабочих, с одной стороны, и буржуа-предпринимателей, с другой. Когда совершится такое превращение, рабочий класс разумеется воспользуется всеми политическими средствами для смертельной борьбы с буржуазией. Но тогда взаимные отношения общественных классов станут резко определенными, место «народа» займет рабочий класс, и народное самодержавие превратится в диктатуру пролетариата.

Отсюда следует, что степень подготовки данного народа к истинной и неподдельной демократии определяется степенью его экономического развития. Определенность экономических отношений обусловливает не меньшую определенность в группировке политической, антагонизм труда и капитала вызывает борьбу рабочих партий с буржуазными. Развитие же производительных сил приближает эту борьбу к концу и обеспечивает торжество пролетариата. Так было и есть во всех «западных» странах.

Но славянофильствующим революционерам не хочется, чтобы точно так же было и в России. Подобно тому, как русский крестьянин не любит писаных законов и стремится обделать всякое дело по-своему, «по душе», русский интеллигентный человек боится законов исторических и апеллирует к самобытности, к «субъективному методу в социологии» и т. п., т. е. в сущности к той же «душе». Рассматриваемая с точки зрения «души», история получает совершенно своеобразную окраску. Она представляется не чем иным, как рядом интриг злых против добрых, причем наступлению «царства божия» на земле мешает только сила первых и слабость вторых. Само собою понятно, что именно, вследствие своей испорченности, злые не могут установить между собою прочного и продолжительного союза. Они борются не только с добрыми, но «и между собою, образуют фракции и факции, вырывают друг у друга «кормило правления». Это междоусобие в лагере злых идет, разумеется, на пользу добрых, для которых особенно выгодным оказывается тот «момент», когда одна фракция злых уже не в силах удержать власть в своих руках, между тем как другие фракции еще недостаточно сильны для ее захвата. Тогда счастие становится возможным и близким, и нужно только небольшое усилие со стороны добрых, чтобы установить, по крайней мере, «народоправление». Добрый и чувствительный по существу, «русский социализм, как он выразился» в статьях П.Н. Ткачева и г. Тихомирова, любит льстить себя тою надеждою, что в «переживаемый нами момент» Россия находится именно в этом периоде междуцарствия злых и порочных, истощения абсолютизма и бессилия буржуазии.

На предыдущих страницах мы не мало потратили труда на разрушение этой наивно-оптимистической стороны русского революционного миросозерцания. Но так как г-н Тихомиров все-таки будет более склонен согласиться с своим учителем, П.Н. Ткачевым, чем с нами, своим политическим противником, то мы авторитету редактора «Набата» противопоставим авторитет товарища нашего автора по редактированию «Вестника Народной Воли». Г-н Лавров не откажется, вероятно, от солидарности с мыслями, высказанными в руководящей статье № 27 «Вперед!». Автор этой прекрасной статьи утверждает, что «в России пышно и быстро разрастается капиталистический строй со всеми последствиями», что «этого не отрицают защитники современного порядка точно так же, как и его противники», и что, наконец, социалисты видят s этих явлениях лишь «фатальный процесс, который может излечиться только одним путем: самое развитие капиталистического строя должно вызвать и подготовить переворот, который унесет этот строй». Г-н Лавров может вполне основательно спросить г-на Тихомирова – куда же девались русский капитализм и русская буржуазия, несомненно существовавшие в период издания лондонского «двухнедельного обозрения»? И если ему удастся убедить своего товарища в том, что капитализм не иголка, и что он не мог затеряться в сутолоке русской жизни, то г-н Тихомиров и сам увидит, с какой стороны грозит опасность русскому «народоправлению», долженствующему будто бы непосредственно заменить собою царское самодержавие. Там, где «пышно и быстро развивается капиталистический строй со всеми своими последствиями», буржуазия всегда может иметь достаточно силы, чтобы помешать, – как это было по словам г-на Тихомирова, во Франции, – фактическому установлению «господства самодержавного народа».

Если автор цитируемой нами статьи № 27 «Вперед!» был прав, говоря о быстром развитии в России капитализма, то не прав г-н Тихомиров, полагающий, что именно современные наши экономические отношения в высшей степени благоприятствуют возможности положить «начало социалистической организации в нашем отечестве». Рассуждения его и в этом случае представляют собою лишь легкие вариации на ткачевско-бакунинские темы.

П.Н. Ткачев писал, как мы знаем, Энгельсу: «Народ наш невежествен – это… факт. Но зато он в огромном большинстве случаев проникнут принципами общинного землевладения; он, если можно так выразиться, коммунист по инстинкту, по традиции».

Верное эхо Ткачева, г. Тихомиров уверяет, что «в народных понятиях и привычках находится в наличности достаточно элементов для успешной организации его сил. Крестьянин умеет устроить свое самоуправление, умеет принять в мирское владение землю и общественно ею распоряжаться»[174]. Из факта существования общинного землевладения в России редактор «Набата» делал тот вывод, что, несмотря на свое невежество, народ наш стоит гораздо ближе к социализму, чем народы Запада. Редактор «Вестника Народной Воли» не решился последовать за своим учителем до таких крайних умозаключений, но он, разумеется, не преминул напомнить читателям, что «право народа на землю и общественный характер этого орудия труда сознается нашим крестьянином не менее отчетливо, чем сознается европейским пролетарием его право на фабрику проприетера». Плохо знакомый с исторической философией современного социализма, г-н Тихомиров никак не может понять той простой истины, что для социалистической революции важно не только сознание «европейским пролетарием его права на фабрику проприетера». Римские пролетарии также довольно ясно сознавали когда-то «свое право» на латифундии богачей, возникшие путем захвата государственных земель и экспроприации мелких собственников; но если бы им удалось реализировать свое право, то никакого социализма из этого никоим бы образом не вышло. Социалистическая революция подготовляется и облегчается не тем или другим способом владения, а развитием производительных сил и организацией производства. В придании этой организации общественного характера и заключается исторически-подготовительное значение капитализма, сведенное г-ном Тихомировым, со слов г. В.В., к «механическому сплачиванию рабочих». Ни П.Н. Ткачев, ни г. В.В., ни г-н Тихомиров, наконец, никто из народников и бакунистов не потрудился доказать нам, что русский народ так же «отчетливо понимает» необходимость общественной организации производства, как понимает ее «европейский пролетарий». А между тем в ней-то и все дело. Г-ну Тихомирову следует запомнить раз и навсегда, что не организация производства определяется юридическими нормами, а юридические нормы определяются организацией производства. Порукой в этом служит нам вся социальная история всех народов, не исключая даже диких и самобытных. А если это так, и если капитализм действительно не имеет у нас места, то, сравнивая Россию с Западом, нужно брать за точку исхода не следствие, а причину, не господствующий тип землевладения, а преобладающий характер земледелия, его организацию и – предстоящие в ней перемены: ведь от этих перемен зависят судьбы самих форм поземельного владения. Пусть же г-н Тихомиров попробует доказать нам, что в нашем земледелии господствует теперь та же тенденция, что и в крупной машинной промышленности капиталистических стран, т. е. стремление к планомерной организации в пределах, по крайней мере, целого государства. Если ему удастся эта попытка, то экономическая сторона его ожиданий от революции получит весьма серьезное значение. В противном же случае все его политико-экономические соображения и сопоставления сведутся опять-таки к избитому приему решения всех наших общественных вопросов, так сказать, по методу исключения буржуазии; начало же «социалистической организации России» потеряет всякую связь с «недалеким от нас моментом» предстоящей нам «катастрофы» и снова отодвинется в более или менее туманную даль.

Достаточно ли сказанного нами? Если нет, то мы опять обратимся к помощи многоуважаемого П.Л. Лаврова. «Для огромного большинства русского народа, – говорит превосходная статья № 27 «Вперед!», – унаследованное чувство солидарности общинного мира или артели в разных ее формах ограничивается самыми тесными пределами, за которыми начинается область соперничества и борьбы за существование между голодающими и притесненными со всех сторон группами. В этом большинстве старинная традиция, что земля принадлежит земледельцу, старинная ненависть к ближайшим эксплуататорам народного труда… не могла формулироваться в сознание необходимости экономического коммунизма, этому большинству не может быть ясна громадная разница, которая произошла бы для будущего общества, если бы, при удачном народном взрыве, экономический переворот ограничился бы перераспределением имущества (нужно было бы сказать средств производства), а не безусловным признанием его общности». Цитируемый нами автор справедливо полагает, что перераспределение имуществ, вместо их общности, неизбежно поведет к выработке нового разделения классов, нового эксплуататорства и, следовательно, к воссозданию буржуазного общества в новой форме». И действительно, так называемое «всенародное право на землю» нисколько не обусловливает общности движимых средств производства, а потому допускает неравенство в их распределении и эксплуатацию бедных богатыми. Именно, разлагающее влияние движимой частной собственности и привело к разложению первобытных форм коллективизма.

Что скажет по этому поводу бывший редактор «Вперед!»? Продолжает ли он признавать справедливость только что приведенной аргументации или он «совершил» настолько «значительную эволюцию в своих социально-политических убеждениях», что разделяет теперь несовместимые с этой аргументацией взгляды П.Н. Ткачева и г-на Тихомирова?

Прямой и категорический ответ на этот вопрос имел бы в высшей степени важное значение. В самом деле, если сознание народом своего «права на землю» не может послужить достаточно прочным фундаментом для заложения «начала социалистической организации России», то все практические выводы г-на Тихомирова утрачивают всякий смысл и всякое значение. Если в народе неясно сознание насущнейших условий своего экономического освобождения, то немыслимо и самое освобождение, а следовательно, и захват власти революционерами не может «послужить исходным пунктом» ожидаемой г-ном Тихомировым антибуржуазной революции. Нужно, значит, говорить не о том, «чего нам ждать от революции», а о том, что нам делать для нее, как выяснить народу понимание ее задач, как предотвратить или направить на пользу народа торжество буржуазии, каким образом достигнуть того, чтобы «самое развитие капиталистического строя вызвало и подготовило переворот, который унесет этот строй»?

«Некоторая часть социалистов» советовала нашей «революционной молодежи» заняться пропагандой в среде промышленных рабочих. Г-н Тихомиров воспользовался всеми ошибками и всем невежеством наших полицейских статистиков, чтобы доказать непрактичность этого совета. По его мнению, численность рабочего класса наших промышленных центров слишком незначительна для того, чтобы на этом слое нашего трудящегося населения могли основываться какие-либо социально-революционные надежды. Из сказанного им по этому поводу можно было бы заключить, что наш автор стоит на старонароднической точке зрения, игнорирующей город и возвеличивающей деревню. Но и эта догадка основательна только отчасти. Г-н Тихомиров действительно возвеличивает деревню, но всякий внимательный читатель немедленно поймет, что деревне «не поздоровится от этаких похвал». В самом деле идеализация бывает различного рода и ведет за собою различные практические выводы. Народники недавнего прошлого идеализировали народ отчасти с тою целью, чтобы подвинуть самих себя и всю нашу интеллигенцию на революционную деятельность в его среде. Усильте эту идеализацию еще на одну степень, и вы придете к тому убеждению, что, благодаря своим общинным тенденциям, народ наш вовсе не нуждается ни в каких воздействиях со стороны социалистической интеллигенции. Роль последней становится, в таком случае, чисто разрушительной. Она сводится на устранение внешних препятствий, мешающих осуществлению народных идеалов. Именно с такой идеализацией народа мы встречаемся в статье г-на Тихомирова. «В революционный момент наш народ не может оказаться раздробленным, когда зайдет речь об основном принципе государственной власти, – решил наш автор. – Точно так же он окажется единодушным в экономическом отношении по вопросу о земле… Для того, чтобы собрать массы в огромную силу вокруг этих двух пунктов – не нужно никакой особенной пропаганды; нужно только, чтобы народ знал, о чем идет дело». Доведенная до крайнего своего выражения, идеализация народа лишает народническую деятельность всякого смысла и значения. Но зато тем более возрастает значение заговора. Социальная революция, – рассуждает заговорщик, – задерживается, благодаря влиянию современного правительства. Устраните это влияние – и в результате вашей разрушительной деятельности необходимо должно явиться «начало социалистической организации России». В политической борьбе «власть принадлежит тому, кто имеет возможность в каждый данный момент выставить на защиту своего дела наибольшее количество живой человеческой силы». Нет надобности осведомляться о том, из какого класса выходит эта сила. «Получать» ее «в свое распоряжение можно различно». Можно даже «покупать своих бойцов или выгонять на защиту свою посредством какого-нибудь экономического давления»[175]. Тем более можно вербовать их из каких угодно классов общества. Успех дела зависит лишь от искусного направления «полученных» сил сообразно целям заговорщиков. Вот почему г-н Тихомиров «говорит иногда» о захвате власти революционерами, как «об исходном пункте революции». Этот вывод логически вытекает из всех посылок нашего автора.

Вся беда в том, что посылки г-на Тихомирова не выдерживают критики, что в народе не все обстоит благополучно даже по вопросу о «двух главных пунктах», и что есть еще и другие пункты, игнорирование которых может привести революционеров лишь к тяжелому разочарованию. А вместе с посылками падают, разумеется, и выводы, дорогие г-ну Тихомирову, но мало благоприятные для успехов социалистического движения в России. Сентиментальный туман ложной и напускной идеализации народа исчезает, и действительность снова выступает перед нами со своими насущными требованиями. Мы видим, что невозможно надеяться на сколько-нибудь удачный исход русского революционного движения без «особенной пропаганды» в народной среде. Мы убеждаемся, что нашим революционерам невозможно довольствоваться программой Ткачева, и не мешает вспомнить о программе журнала «Вперед!». Но мы все еще не решили, в какой мере желателен разрыв их с традициями вашего бланкизма. Очень интересно было бы, в этом затруднительном случае, определенно узнать авторитетное мнение г-на Лаврова.