9 февраля 1918 года Добровольческая армия, нанеся последний, но тяжелый удар наступавшему противнику, вечером под прикрытием темноты незаметно покинула Ростов. Большевики, наблюдая решительные действия армии днем, совершенно не ожидали отхода добровольцев, и не только не преследовали их, но даже долго не решались войти в Ростов, опасаясь какой-нибудь хитрой засады. Так напугали их.

Снег крутился в воздухе, и леденящий ветер пронизывал насквозь плохо одетых добровольцев. Эти ужасные норд-осты сопровождали армию в течение всего этого ледяного похода и дали ему его название.

Измученные непрерывными боями, голодные, обледенелые добровольцы с радостью увидали приветливые огоньки Аксайской станицы, где предположен был ночлег. Вдруг остановка. Что такое? К генералу Корнилову, шедшему пешком во главе армии, подлетели посланные из станицы:

– Господин генерал, Аксайская станица постановила – не допускать к нам добровольцев, так что потрудитесь проходить мимо станицы.

Глаза Корнилова сверкнули.

– Если через час для армии не будет приготовлен ночлег и ужин, я смету станицу с лица земли. Поняли?

– Так точно, ваше превосходительство. Поняли. Не извольте беспокоиться.

– Первая батарея вперед, – пронеслось по рядам.

Казаки исчезли.

Подошли к станице. У дверей встретили приветливые хозяева. На столе кипел самовар, и богатые казаки не поскупились на угощение. Ночь прошла спокойно. На другой день, утром, добровольцы перешли по льду через Дон и благополучно прибыли в станицу Ольгинскую около 30 верст к востоку от Ростова. Здесь они остановились на несколько дней.

Большевики грабили магазины Ростова, расправлялись, по старым счетам, с неугодными им жителями, ужасными пытками вымучивали у состоятельных лиц деньги и драгоценности, реквизировали направо и налево у богатых и бедняков все, что нужно им было и что ненужно. Начался сплошной пьяный разгул, прерываемый, для развлечения, расстрелами и пытками. О добровольцах временно как бы забыли, и, несмотря на настойчивые приказания немцев, солдаты не хотели покинуть богатый и теплый Ростов.

Конечно, Корнилов этим воспользовался. Выставив сторожевые охранения, армия спокойно реорганизовалась. Мелкие воинские части были соединены в более крупные, и образовались три отряда: 1) Офицерский полк, поглотивший в себе мелкие офицерские образования, под командой генерал-лейтенанта Маркова; 2) Партизанский отряд – под командой генерал-майора Богаевского и 3) Корниловский полк, под командой подполковника Неженцева; к этому полку присоединялись часто и оставшийся временно Юнкерский батальон, Чехословацкий инженерный батальон и др., под общим командованием обыкновенно генерал-майора Казановича. В конных частях насчитывали до 200 сабель, но больше половины были пешими. Всех добровольцев, строевых штабных, нестроевых чинов, врачей и сестер милосердия числилось до 4000 человек.

Подтянулись и отставшие добровольцы; прибыли из Новочеркасска раненые, кто только способен был к передвижению; подошли остатки чернецовских партизан, не пожелавших остаться с казаками; подвезли из Аксайской станицы патроны, снаряды и прочее военное снабжение, доставленное туда вперед по железной дороге. Из взятых за плату конных подвод составлен был большой обоз, на который и решено было погрузить прежде всего раненых, а затем и все свое небогатое военное имущество. Остальное, что не могло вместиться в обоз, сожгли.

Орудий у добровольцев было восемь – трехдюймовок, а снарядов к ним около 600. Патронов приходилось около 200 на винтовку. Броневые автомобили бросили еще по дороге в снегу. Медикаментов и перевязочных средств осталось так мало, что через неделю, если бы не захватили этих запасов у большевиков, перевязывать раненых было бы нечем. Всех денег было 6 миллионов рублей.

Между тем в Ростовской и Новочеркасской кассах Государственного банка хранилось около 200 миллионов казенных денег. Но ни Каледин, ни добровольческие вожди не считали себя в праве пользоваться этими суммами; они распределили между Донским войском и добровольческой армией лишь 25 миллионов рублей акцизного сбора, поступившего с Донской же области. Все остальные деньги достались большевикам.

Несмотря на тяжелое положение, армия не унывала. Добровольцы отдохнули. Станица была полна оживлением; сыпались шутки, слышался смех, раздавались песни. Все бодро смотрели вперед, веря в своих испытанных вождей. Но вождям было не до смеха. Они сознавали всю тяжесть, почти безвыходность положения.

Одни. Одни во всем свете. Кругом, и спереди, и сзади, и справа, и слева, – только враги. Ни одного друга, ни одного союзника. Нет тыла, куда можно было бы отступить в случае катастрофы; нет баз, из которых можно было бы черпать снабжение и получать пополнение людьми. Надо уходить, уходить немедленно. Враг проснется от разгула и уничтожит без следа последние кадры будущей армии, а с ней и Россию.

Но куда идти и для чего? Донская область была избрана для создания армии, конечно, по известным соображениям. Русская земля велика; везде, казалось бы, можно было найти место для сбора добровольцев. Однако собрались на Дону. Но если необходимо оставить область, то, значит, место было избрано неудачно; соображения, на которых был основан выбор, казались неосновательными?

* * *

Командующий армией созвал военный совет для разрешения вопроса о дальнейших действиях армии. На заседание совета прибыл из станицы Старочеркасской походный атаман Донского войска генерал Попов. Он отступил в станицу из Новочеркасска с 2000 казаков, оставшихся верными правительству. Генерала Попова сопровождал его штаб.

На совете выяснен был целый ряд вопросов, смущавших вождей армии и вызывавших их колебания, – относительно современного положения и дальнейшей деятельности Добровольческой армии.

Решено было вести обе армии, и добровольческую, и казачью, в южные безлюдные степи на границах Донской области, Астраханской и Ставропольской губерний. Там, вдали от железных дорог, легко было бы отбиться от большевиков, чувствовавших себя неуверенно без броневых поездов. Без дорог, без тяжелой артиллерии силы бы сравнялись. В маневренной войне большевики теряли все свои преимущества, а добровольцы выигрывали, имея искусных и опытных вождей.

Армии должны были следовать дорогами, параллельными друг другу, но разными, чтобы не обременять чрезмерно население и продовольствием своим, и средствами передвижения грузов. Все, казалось, предусмотрено. А если не удастся?

– Если не удастся, – сказал Корнилов, – мы покажем, как должна умереть русская армия.

* * *

Через день армия выступила из Ольгинской. Первый переход, около 25 верст, прошел без всяких приключений, и добровольцы остановились ночевать в станице Хомутовской. Рано утром, кто еще спал, кто умывался, вдруг: трах, трах.

– Что такое?

Та-та-та – ответили пулеметы, и свинцовые шмели зажужжали по станице.

Выскочили на улицу. По направлению от противника шел разъезд конного дивизиона.

– Что, щеголи, проспали? – посыпались насмешки добровольцев.

Несчастные «щеголи», в рваных полушубках, благоразумно промолчали. Нужно было видеть их истрепанных коней, чтобы понять, в чем дело. Беглым шагом вышли дежурные роты Офицерского полка и рассыпались в цепи перед станицей. Впереди мелькала белая папаха командира полка генерала Маркова. Снаряды сыпались на станицу как из мешка. Пулеметы подвигались все ближе и ближе. В обозе суета. Спешно запрягают коней; те пугаются выстрелов, бросаются, путаются в постромках. Начальство ругается. Вот выдвинулся санитарный обоз; на рысях прошел политический отдел.

Бум, бум, бум – заговорили, наконец, и добровольческие трехдюймовки.

На душе сразу стало легче. Пулеметы противника стыдливо умолкают, попали, значит, в самый раз. Вышел из станицы артиллерийский парк, и потянулось интендантство. Ружейная пальба удалялась. Противника, видимо, отгоняли; но артиллерийский огонь усилился. Обстреливали выход из станицы, где поневоле группировались повозки.

По счастью, у большевиков не было гранат, и они обстреливали станицу шрапнелями, поставленными на удар, и тем же способом, к удивлению, крыли и дорогу. Снаряды зарывались глубоко в подтаявшую землю, и площадь поражения была ничтожной. Тут оправдалось верное правило для движения обоза – идти по дороге в линию. Действительно, на самую дорогу не попал ни один снаряд; все ложились справа и слева. Ранены были и то всего несколько человек, те, которые из боязни обстрела сворачивали с дороги. Бой смолкал, и обоз быстро двигался по направлению к станице Кагальницкой.

Но впереди – переход через железную дорогу – Донскую ветку. А что, если большевики окончательно проспались и выслали наперерез броневые поезда? Кругом голая ровная степь: ни кустика, ни ложбинки. Ясный день. Переезд через железную дорогу один, никуда не сунешься. Перестреляют, как куропаток.

Послали вперед конницу – взорвать справа и слева от переезда железнодорожный путь, хоть не так близко подойдут броневики. Чу, выстрел, другой, третий. Впереди.

– Попались.

Промчался Корнилов с своим штабом и текинцами.

– И куда скачет. Непременно надо ему влезть в самую кашу.

Обоз остановился. Легко раненные и обозные из добровольцев приготовляли винтовки и укладывали поближе патроны. Томительное ожидание длилось полчаса. Перестрелка смолкла. Ложная тревога. Авангард, состоявший из молодежи – партизан, забавлялся расстреливанием телеграфных стаканчиков, чтобы прервать линию. За эту забаву получили несколько, но крепких слов.

Большевики еще не проспались и ограничились посылкой конного отряда с батареей для восстановления связи с противником. Этот отряд и атаковал Хомутовскую. Других войск, наперерез хода армии, послано не было, что и спасло добровольцев. Большевики потеряли удобный случай для нанесения жестокого удара армии, не имевшей иного пути, как через линию железной дороги у станции Злодейской. Два броневых поезда, слева и справа, могли бы если не закрыть совсем пути, то, во всяком случае, нанести тяжелое поражение армии с таким обозом. Случай был потерян. Но с тех пор армия за исключением крайней необходимости не переходила железную дорогу днем.

* * *

В этот день впервые держал свой боевой экзамен и обоз. И надо сказать, выдержал его недурно. Обоз, по сравнению с армией, был огромный, около 500 повозок, и тянулся, при подборе, версты на три, а в конце перехода верст на пять.

Армия, не имея никаких баз впереди, должна была везти с собой все. По дороге нельзя было ни на что рассчитывать, так как настроение населения было неопределенным. Брать же силой, и тем еще более возбуждать против себя казаков, было бы недальновидным. На первых переходах возили с собой не только печеный хлеб, но даже зерновой фураж и прессованное сено.

Потом оказалось, что за деньги можно было получить эти продукты беспрепятственно, в особенности в более южных станицах. Но тогда свободных повозок все-таки не оказывалось, а приходилось число подвод все увеличивать и увеличивать, так как, с продвижением армии вперед, росло, к сожалению, и число раненых. Оставлять же раненых по станицам, как приходилось делать потом, считалось невозможным. Противник с невероятной жестокостью добивал всех, кто попадал в его руки.

Такой огромный обоз был, конечно, большой обузой для армии. Но он был бы мертвым ее камнем, если бы не представлял некоторых отличий от обыкновенного военного обоза. Все знают особый термин – «обозная паника». Такая обозная паника, в некоторых армиях, была даже причиной жестоких поражений, когда обезумевшие от страха обозы неслись на строевые части, сминали их, запружали и ломали на своем бешеном ходу мосты, гати и т. п. Сегодня все данные для паники, и не только для обозных, были налицо.

Противник под прикрытием ночи подошел к Хомутовской совершенно незаметно. Конное охранение прозевало. Лошади были заморены, и разъезды высылались неаккуратно, да и части жались к станице. Большевики подкрались почти к самому селению и сразу открыли сильный артиллерийский и пулеметный огонь. В станице еще спали. Полусонным людям все представляется в преувеличенном виде, и легко было бы ожидать прямо повального бегства обозных куда глаза глядят.

Ничего подобного не наблюдалось; наоборот, во всех обозах, кроме интендантского, замечалась лишь спешная запряжка и погрузка; но все свое имущество обозы вывезли, никаких крупных поломок не произвели и нигде дорогу не забивали. Только начальник интендантского транспорта, подполковник X., не дождался нагрузки своего обоза и уехал вперед, а без него некоторые грузы оставили, и пришлось потом досылать за ними подводы из Кагальницкой. В тот же день он был смещен с должности.

Порядок в обозе соблюдался потому, что за этим строго следили все власть имущие, начиная с генерала Алексеева. Генерал по болезни не мог ехать верхом и следовал с обозом. Затем и сами обозные состояли по большей части из казаков, видавших виды, и из гражданских чинов, служивших в армии. Там можно было видеть на кучерском месте и полковника с ранеными ногами, и профессора донского политехникума, и члена Государственной Думы. Вот подобным составом возчиков только и объяснялось то, что обоз, выросший потом до 1500 повозок, не задушил армию.

На этом же переходе генерал Корнилов показал, что он может быть не только любимым, но и строгим вождем. У ворот железнодорожной казармы доброволец режет петуха. Корнилов проезжает мимо.

– Стой. Откуда взял? Купил?

– Никак нет, Ваше Высоко-ство.

– Что? Украл? Ограбил? Арестовать и под суд.

А доброволец был занятный. Красавец собой, безумно храбрый в боях, он известен был еще и по своему подвигу во время московского восстания. Пулемет, направленный от храма Христа Спасителя на Пречистенку и запиравший подход с этой стороны к Кремлю, бездействовал. Всех, кто пытался подойти к нему, сейчас же убивали. Офицер, сегодняшний грабитель, все-таки бросился к пулемету и хладнокровным, метким огнем отогнал нахлынувшую было толпу большевиков.

Офицер этот была дочь титулованного генерала – женщина-прапорщик, говорившая о себе всегда в мужском роде. Бросились к командующему и умоляли отменить приказ. Корнилов был непоколебим.

– За воинскую доблесть – честь ему и слава; а за грабеж – петля.

Вы не понимаете, что вы делаете, – добавил Корнилов. – Армия ничтожна по своим размерам. Но я скую ее огнем и железом, и не скоро раскусят такой орех. Если же офицеры начнут грабить, то это будет не армия, а банда разбойников.

Произвели расследование. Прапорщик откровенно рассказал, что в Хомутовской станице он уже поголодал; запоздал по службе, а когда приехал, армия уже все съела. Петуха он взял даром, но с удовольствием заплатил бы деньги, только в казармах не было ни души. Свидетели все подтвердили. Нашли: принимая во внимание смягчающие обстоятельства, грабителя следовало бы разжаловать в рядовые; но ввиду боевых заслуг можно наказание понизить до ареста. Командующий, выслушав доклад, покачал головой, но утвердил его.

Тем не менее и окрик командующего, и его разговор с ходатаями стали известны армии и произвели прекрасное впечатление. Любители легкой наживы поняли, что Корнилов шутить с ними не будет. Когда к армии стали приставать по дороге, под видом добровольцев, разные проходимцы, случались не только кражи, но и насилия.

С виновными Корнилов был беспощаден и, без всяких колебаний, утверждал смертные приговоры военно-полевого суда. Все добровольцы платили наличными деньгами за выпитое и съеденное и даже прибавляли хозяйкам за хлопоты. Вообще в армии старались поддержать порядок, возможно строгий, насколько позволяли условия вечно походной жизни. Начальников, не сумевших справиться с порученным им делом, Корнилов немедленно увольнял, невзирая на прежние заслуги.

– Отчего погибла царская Россия? – говорил Лавр Георгиевич. – От безвластия и произвола. Всякий делал что хотел. Никто из высших не наказывался не только за проступки, но даже за преступления. Низших суд миловал. Законы не применялись. Внедрялась полная анархия. За последнее время Россия была не государством, а просто толпой людей, не признававших никакой власти. Если мы хотим создать новую Россию, то прежде всего мы должны завести у себя порядок и законность. Нашей страной смогут управлять только те, которые сумеют искоренить анархические страсти во всем народе, сверху донизу. Это бесконечно трудная задача, и для выполнения ее требуется безграничная воля, неумолимая настойчивость и непреклонная решительность.

* * *

По дороге от станицы Кагальницкой на Мечетинскую и Егорлыцкую ничего особенного не произошло. Но переходы эти были невероятно мучительны. Днем, на солнце, сильно таяло, и черноземная дорога превратилась в вязкое, невылазное болото. Улицы в селениях сделались совсем непроходимыми.

И лошади, и люди прямо выбивались из сил. Повозки были нагружены тяжело для сокращения обоза. Приходилось разгружать, временно оставлять одни повозки на топких местах, а коней припрягать к другим, да и самим впрягаться, чтобы только вывезти воз из котловины. Между тем черноземная грязь невероятно липкая. Ступишь ногой в сапоге; вытянешь – нога босая; тащи сапог, да еще обеими руками.

Переходы большие – 25–30 верст. Станицы огромные – 10–15 тысяч жителей, но расположены редко, и хуторов по дороге мало. Измучились кони – ночуй на дороге в мороз, голодный и под леденящим ветром.

Все это приходилось переносить, и переносили без ропота и жалоб люди интеллигентные, состоятельные, избалованные, не привыкшие обходиться без прислуги. Денщиков на походе не было. И генерал и рядовой делали все сами. Утром встал, пои и корми коня; вычисти его и скорее вымой, потому что и кони, и люди напоминали собой крокодилов, вылезших из тины. Вычисти и самого себя, чтобы людей не пугать. Наскоро закусил, уже кричат: «По коням». Днем дела, походная служба; пожуешь чего-нибудь на ходу, покормишь коня у стога. Пришел на ночлег – обряди коня. Вычистил винтовку, ступай по начальству за приказаниями на другой день. Вернулся – опять к коню. Поел и только что разоспался, будят: твоя очередь коней караулить; прозевал – сведут коней; народ кругом без всякого начальства страшно избаловался.

И так изо дня в день. Поэтому приказ о дневке встречался с полным восторгом. Можно и доспать бессонные ночи, и починиться, смазать сапоги и сбрую, вообще привести себя хотя бы в некоторый порядок. О том, что происходит на белом свете, до добровольцев не доходило. Редко когда попадет в руки большевистская газета; тогда узнают о чем-нибудь, да и то в перевранном виде.

Зато слухов было сколько и каких угодно. Эти слухи и служили иногда очень плохую службу. Дошел до армии слух, будто на Кубани казаки, приняв советскую власть, уже раскаиваются в этом и жаждут освобождения. Добрые слухи всегда воспринимаются охотно и проверяются не так тщательно, как следовало бы. Штаб положился на пресловутую контрразведку и поручил ей проверить слух. Контрразведка проверила будто бы и докладывает: слух верный, на Кубани, как везде в России, ждут не дождутся каких-нибудь чужих избавителей.

Корнилов собрал совет. Долго спорили и обсуждали. Одна сторона требовала соблюдения соглашения с генералом Поповым и отрицала возможность столь быстрого перерождения казаков; другие настаивали на необходимости немедленно повернуть на Кубань, рассчитывая усилить армию недовольными казаками. Второе мнение одержало верх. Решили уведомить немедленно генерала Попова о новых намерениях и пригласить его присоединиться к добровольцам. Генерал Попов настаивал на первоначальном соглашении и отказался следовать с добровольцами по одному пути.

Пошли на Кубань одни, кратчайшей дорогой к кубанской столице – Екатеринодару. Туда еще ранее был послан генерал Эрдели для вербовки добровольцев; по достоверным сведениям, Екатеринодар занят еще войсками Кубанского казачьего правительства и успешно отбивается от большевиков. По дороге решили заглянуть также в Ставропольскую губернию, в село Лежанка, которое было очагом большевизма, влиявшим и на Донскую область. Там рассчитывали добыть снарядов, по старой памяти о первом добровольческом орудии, ухваченном из Лежанки в декабре.

* * *

22 февраля, на рассвете, армия выступила из Егорлыцкой в направлении на село Лежанка (Средне-Егорлыцкое тож). Погода разгулялась, и вместо леденящего норд-оста лицо обвевает теплый южный ветерок. Дорога начинает быстро просыхать. Верна пословица: осенью – час мокнет и неделю сохнет, а весной – неделю мокнет и день сохнет. На пригорках показалась даже пыль.

Перед станицей, впереди всех, строится Офицерский полк. Его командир, генерал Марков, возбужден и весел. Запахло, значит, порохом. Пришел рысью генерал Корнилов со своим конвоем из текинцев, и трехцветное знамя блеснуло на солнце. Идут с сумками за плечами две сестры Энгельгардт. Удивительно неутомимые девушки. Весь поход совершили они пешком, в мужских сапогах, по колено в грязи и совсем не пользовались повозками, как другие сестры милосердия. С трудом пролезая уличную слякоть, выкатилась на дорогу батарея. Кони все в пене еле отдышались на дороге за селом. Авангард двинулся, а за ним потянулся и обоз.

Прошли верст пятнадцать. Большой привал. Отдохнули, закусили, подкормили коней – и снова в путь. Взошли на пригорок.

Бум-бах! – на голубом небе закрутилось кольцо от разорвавшейся шрапнели и поплыло все выше и выше. То Лежанка приветствовала непрошеных гостей. Впереди лежала открытая равнина; за ней сверкала река, и на другой стороне ее, на возвышенном берегу, расположилось большое и богатое село. Там ждали армию и были спокойны, владея великолепной позицией для защиты. Артиллерия противника гремела, а пулеметы заполняли паузы. То была старая знакомая 39-я пехотная дивизия со своей артиллерийской бригадой, пополненная местными большевиками.

Густые цепи солдат расположились впереди реки и непрерывным огнем осыпали подходивших добровольцев. Казалось, ничто живое не перейдет эту долину смерти, открытую и ровную, как скатерть. Сердце сжимается за своих. Как можно такие позиции брать прямо в лоб?

Но добровольцы не рассуждали. Корниловский полк уже спустился и повел наступление. Где же, однако, Офицерский полк? Что они молчат? Пригорок закрывает от глаз спуск, куда пошел со своими генерал Марков. Вот, наконец, мелькнула его папаха. Что же это? Парад на Марсовом поле? Стройными, ровными, как по ниточке, линиями выходят офицеры на равнину. Зачем же тут какие-то лошади и что они везут? Ничего не понять. Хватились за бинокли. Глазам не верится. Артиллерия? Идет в атаку? Вместе с пехотными цепями? Вот заезжает орудие. С передков – бум, бум, бум – прямо в упор. На передки – и опять вперед и вперед.

Весь, казалось, огонь противника льется на эти цепи. Клубы дыма от шрапнелей свиваются в облако – так часто рвутся они, одна за другой. Вот падают один, другой, третий… Залегли, что ли? Не выдержали? Нет, эти уже не встанут. У офицеров перебежек нет. Молча, без выстрела, равняются цепи. Винтовки за плечами, с полным презрением к врагу, идут марковцы. Не гнутся они под пулями и смотрят прямо в глаза смерти. Дрожь пробегает по спине.

Все ближе и ближе. Наконец – винтовки на руку, бегом и… пошла работа. Что за каша у солдат? Бросая винтовки, скидывая на бегу шинели, а кто даже и сапоги, – бегут все сломя голову. Кто через мост; столкнулись, летят через перила; кто прямо в реку, не разбирая глубоко, не глубоко; вязнут, тонут… Но скорей, скорей, лишь бы не видеть этих ужасных глаз, полных гнева и презрения.

Воображение беглеца лихорадочно работает, совесть подсказывает:

– Что, узнал? Давно ли они были в твоих руках? Чуть не вчера рвал ты с них погоны и топтал в грязи; бил, мучил, плевал в лицо.

– А теперь? Теперь твоя очередь?

– Вот они, дьяволы.

– Заговоренные.

– Скорей, скорей, а не то смерть от одного ужаса. – И был ужас.

Этот ужас навек запечатлелся на лицах мертвецов; этот ужас не могли скрыть и мирные жители селения. Бледные, с трясущимися руками, они бросались на первый зов своих постояльцев. С перекошенными лицами, они чуть не душили своих плачущих детей, только бы не раздражить этих страшных пришельцев. Да, удар был нанесен жестокий. Не опоздай конница, посланная в обход, – ни один большевик не остался бы в живых.

Во второй приход добровольцев в Лежанку, через два месяца, жители рассказывали, что преследуемые тогда солдаты были в невероятной панике. Верстах в двенадцати от села они побросали все: оружие, обозы, артиллерию; перерезали постромки у запряженных лошадей и ускакали, кто успел. Если бы добровольцы дошли тогда до этого места, добыча была бы колоссальной. Но надо вспомнить, что еще до боя армия сделала в этот день переход около 25 верст; а кавалерия только в этом селе получила, наконец, свежих коней.

Слух об этом тяжелом поражении большевиков разнесся далеко кругом и предшествовал добровольцам на всем Ледяном походе. При этом рассказывалось нечто невероятное о стремительности офицерских атак, о беспощадной их жестокости.

Не раз потом, на Кубани, казачки, ознакомившись ближе с добровольцами и увидав, что это люди как люди, изумленно спрашивали их:

– Да вы ли это были в Лежанке? Или другие?

Те ничего сначала не понимали. Хозяйки объясняли, что добровольцы, по рассказам, представлялись им не в виде людей, а каких-то чуть не одноглазых чудовищ, пожирающих живых детей.

Все это было последствием действительно ужасного боя; но в этом бою, однако, не погибали не только ни женщины, ни дети, но не пострадал ни один мирный житель. Пленных солдат, правда, не было.

* * *

Бой под Лежанкой имел большое значение. Он показал армии ее силу, но обнаружил также и некоторые недостатки. Здесь столкнулись лицом к лицу, грудь в грудь два мира – большевистские солдаты и добровольцы-офицеры. 39-я дивизия была воинскою частью, не так давно вернувшейся с фронта. Правда, дивизия была перестроена на большевистский лад; главную роль играли комиссары и начальство из солдат; но были и офицеры, конечно, уже третьего сорта, из тех, кому все равно, где служить, за что сражаться, лишь бы получать жалованье.

Дивизия недавно имела даже успех под Ростовом, вытеснив из Батайска две-три сотни добровольцев. Это окрылило ее.

– Шапками закидаем это офицерье, – бахвалились солдаты, поджидая добровольцев на превосходной позиции.

Давно ли несметные силы турок и курдов в панике бежали от них и очищали область за областью перед неодолимым натиском дивизии. А тут каких-то две-три тысячи, да и кого? – буржуев? Без снарядов, без патронов? Пусть попробуют – выдерем зубы.

Да, перед ними была горсточка буржуев. Но кто были эти буржуи? Половина состояла из офицеров, из лучших офицеров армии, так оскорбленных в своем достоинстве этими же солдатами. То был первый призыв в Добровольческой армии. Явились все, кто страдал за попрание русской воинской чести и всем сердцем стремился смыть своей кровью с родины ее позорное пятно. С невероятными трудностями и опасностями пробрались они к генералу Алексееву; днем и ночью работали, чтобы создать армию, закончить войну с немцами, – и опять мешают! И кто? свои же; те же самые солдаты, которые в бессмысленной ярости расстреливали их с тыла, когда офицеры фронта, образовав ударные полки, стремительно бросались на немцев.

Нижними чинами в армии были инженеры, адвокаты, земские и городские деятели, журналисты и, главным образом, учащаяся молодежь – юнкера, студенты, гимназисты и кадеты всех кадетских корпусов, откуда и пошло название добровольцев – «кадеты». Эти «буржуи» были также первого призыва. Их влекло в армию тоже чувство любви к родине, но они пришли не с фронта, а из центра страны. Они были разорены, оторваны от своих семейств, и многие прошли через руки страшных большевистских «чрезвычаек». У одного разорили дотла и сожгли на глазах любимое родовое гнездо-имение; у другого замучили отца, брата, и всех ограбили до ниточки. Они видели, как православные церкви превращены были в кинематографы. Они знали из большевистских же газет, что их матери, жены и сестры – социализированы, то есть выданы на полное поругание китайцам и латышам – этим бессмысленным преторианцам «свободнейшей в мире республики». А кто сделал это? Разве не те или не братья тех, кто стоит сейчас перед ними?

И теперь, когда они готовы были забыть все, во имя долга перед родиной, кто же встал между ними и немцами? Кто защищал от них векового русского врага?

В безумном гневе сжимается в руках винтовка.

– Вперед, вперед – лишь бы добраться до этой солдатни.

Тут не до разведки, тут не до подготовки боя.

– Вперед, вперед, мы им покажем.

И показали.

Одним из крупных недостатков в организации армии, обнаруженным в этом бою, было отсутствие отличительных знаков на одежде для добровольцев. Штаб в свое время не подумал об этом весьма важном вопросе. По счастью, не было печальных случаев взаимного обстрела. Но много солдат ушло безнаказанно только потому, что офицеры-пулеметчики перестали обстреливать мост, не зная, где кончаются большевики и где начинаются преследующие их добровольцы. Командующий просто приказал немедленно надеть на околыши фуражек и на папахи кусок белой материи. Корнилов не любил комиссий и подкомиссий «с соответствующими окладами содержания».

* * *

Нагнав страху ставропольским большевикам в Лежанке, армия повернула на юго-запад и вошла в пределы Кубанской области. Все слухи об остром недовольстве казаков советским режимом и их готовность восстать оказались «преждевременными». Большевики действовали весьма осмотрительно и, стараясь повсеместно распространить свои учреждения, тем не менее остерегались вводить у казаков коренные реформы. Нигде не оскорбляли они религиозного чувства кубанцев, очень щепетильных в этом отношении.

Казачья молодежь была увлечена советскими учениями, отбилась, как жаловались старики, от рук, бездельничала, не работала, а только шаталась с митинга на митинг да проклинала буржуев, о которых, однако, не имела никакого понятия. Пожилые казаки были уже обеспокоены слухами, что на Тамани иногородние, при содействии советов, отнимают лучшую землю у станичников и делят ее между собой. Но это беспокойство не переходило границ брюзжания, а рассказам добровольцев о неистовствах большевиков в центре государства они просто не верили. Борьба советов с казачьим правительством Кубани еще не окончилась, и большевики были осторожны.

Казаки, как и на Дону, думали: посмотрим – и оставались совершенно нейтральными. Они были приветливы к добровольцам, гостеприимны, многие отказывались даже от денег за продовольствие; но в армию они не вступали, за небольшими исключениями.

Что было делать? Возвращаться назад? Но в Екатеринодар уже дали знать о своем предстоящем походе. Тогда не было еще известно, что большевики посланных перехватили. Решили идти дальше, надеясь на иные настроения в других местах, где, опять по слухам, советы уже распоясались.

Кратчайшую дорогу на Екатеринодар запирала станция Тихорецкая, железнодорожный узел с большими мастерскими, – самое крупное гнездо большевизма в этой части области. Там собраны были большие силы с броневыми поездами. Корнилов решил обойти Тихорецкую, тем не менее делали вид, что армия идет туда. Расспрашивали везде про Тихорецкую, разузнавали открыто о дорогах, ведущих на станцию, но под шумок разведывали и о способах и путях обхода.

Направившись из станицы Незамаевской по Тихорецкой дороге, армия ночью повернула в другую сторону. Сделав огромный переход, Корнилов, неожиданно для противника, подошел к Владикавказской железной дороге у станицы Ново-Леушковской верстах в 20 на северо-запад от Тихорецкой и там беспрепятственно перешел железнодорожную линию. Обычные взрывы пути по обеим сторонам перехода через железную дорогу привлекли внимание железнодорожных большевиков, и те дали знать на Тихорецкую о появлении добровольцев, но было уже поздно. Подошедшие с обоих концов броневые поезда не могли ничего сделать. Пути были хорошо испорчены; подвинуться ближе было нельзя, а с дальней дистанции снаряды не долетали, и орудия большевиков лишь салютовали армии.

Пройдя около 100 верст по Кубанской области, армия не встречала сопротивления и безостановочно двигалась к Екатеринодару вдоль железной дороги, по тракту, верстах в десяти на западе от линии. В каждой станице Корнилов созывал сходы, сам выступал на них с речами, но безуспешно. Огромные станицы, с несколькими тысячами жителей, давали 10–15, а самое большее 30 добровольцев. Жатва не созрела; большевики остерегались.

Пройдя беспрепятственно через станицы Старо-Леушковскую и Ирклиевскую, армия под станицей Березанской имела короткий бой и заняла селение.

Здесь Корнилов отечески наказал жителей. Те выслали еще в предшествовавшую станицу Ирклиевскую свою депутацию и приглашали армию к себе. Между тем, вырыв окопы, они встретили добровольцев огнем из винтовок и пулеметов. После боя, при входе армии в станицу, местное начальство поднесло Корнилову хлеб-соль, но командующий отвернулся и проехал мимо. Затем он вызвал стариков и приказал им объяснить свое вероломство. Те сослались на иногородних и на свою молодежь. Иногородние уже ушли. Корнилов велел собрать молодежь на площадь и приказал отцам выпороть своих сыновей нагайками, что они и исполнили с превеликим удовольствием.

2 марта подошли к станице Журавской и там узнали разные новости, весьма тревожные. Оказалось, что два дня тому назад в 10 верстах от станицы Журавской, при железнодорожной станции Выселки, происходил бой между екатеринодарскими войсками и большевиками. Большевики нанесли правительственной армии сильное поражение. Последствием боя было отступление казачьих войск к самому Екатеринодару; а по слухам Екатеринодар даже эвакуирован. Победители до сих пор находятся в поселке при станции и сегодня еще был от них разъезд на хуторах.

Командующий приказал Корниловскому полку немедленно выгнать большевиков из Выселок, что и было исполнено почти без потерь. На ночь в Выселках была оставлена кавалерия, которая, по какому-то недоразумению, вдруг покинула поселок и пришла на Журавские хутора. Этим воспользовался противник и, получив подкрепление, прочно засел в Выселках. Пришлось на другой день вновь брать поселок; но за ночь большевики вырыли окопы и встретили посланных на них партизан сильным и упорным огнем. Молодежь понесла большие потери. Пришлось послать на подмогу офицерские части, и генерал Марков жестоко отомстил бывшим победителям. Бросив все свое добро, большевики разбежались.

На станции добровольцы раздобыли себе сахара, в котором очень нуждались. Корниловский же полк долго щеголял в дамском белье; целая партия этого добра была захвачена в вагоне и, за неимением мужского белья, добровольцы облеклись в кружева и прошивки. Здесь же был найден инженером Половцовым большой враг армии: хорошо снабженные материалами вагоны вспомогательного поезда для восстановления железнодорожных повреждений. В вагоны наложили горючего материала, облили керосином и торжественно сожгли. По железным дорогам в то время ездили только большевики, и блуждающим по степям добровольцам каждый вагон и паровоз были враждебны.

В поселке нашли нескольких казачьих офицеров; один из них только что приехал из Екатеринодара. Все подтвердили, что правительственная армия, под командой генерала Покровского, оставила столицу и двинулась куда-то, кажется, на юг, в предгорья Кавказа. Для проверки этих сведений в тот же день были посланы переодетые офицеры.

* * *

Известие об уходе армии генерала Покровского из Екатеринодара поставило Добровольческую армию в тяжелое положение. Быть почти у цели своего похода, в каких-нибудь 80 верстах от Екатеринодара, и увидать всю бесплодность перенесенных жертв и лишений? Шли в надежде соединиться с большой, по слухам, армией и предпринять крупные операции по очищению Кубани от большевиков, и вместо этих широких планов пришлось думать вновь о своем спасении.

Впереди, верстах в 12, по дороге к Екатеринодару, расположена при железнодорожной линии большая станица Кореновская, одна из баз большевистской армии. Там, по собранным сведениям, стоял отряд около 15 тысяч пехоты, кавалерии и артиллерии.

Корнилов решил атаковать Кореновскую, как бы продолжая свой путь на юг. Он рассчитывал найти в станице необходимые армии военные припасы, которые значительно сократились за предшествовавшие бои. Военная добыча в этих боях была невелика.

4 марта, утром, армия покинула Журавские хутора, и через несколько верст авангард уже вошел в соприкосновение с противником. Начался бой по всей линии. В центре вели наступление корниловцы и встретили упорное сопротивление красных. Станица была укреплена несколькими рядами окопов. Очевидно, большевики заранее подготовили позицию, чтобы задержать и остановить здесь победоносное до сих пор шествие армии Корнилова.

Артиллерия противника действовала превосходно. Удачно выбрав наблюдательные пункты, открывавшие широкий горизонт, артиллеристы замечали каждое передвижение добровольческих частей и немедленно крыли их метким огнем. Бой затянулся, и положение становилось серьезным. Отступив к самой станице, большевики встречали атаки добровольцев непрерывным огнем из винтовок и пулеметов, скрываясь сами в окопах. Корниловцы вели энергичное наступление, но, взяв один ряд окопов, встречали вновь сосредоточенного противника, превосходившего числом в несколько раз. Артиллерия добровольцев, не имея большого запаса снарядов, расходовала их весьма осторожно и не могла поддерживать пехотные цепи непрерывным огнем. Движение корниловцев вперед замедлилось.

– Усилить огонь, – отдан приказ артиллерии.

Взят еще ряд окопов.

– Снарядов больше нет, – докладывают Корнилову.

– Послать за ними в обоз, – был ответ.

На правом фланге противника выдвинулся вперед бронированный поезд.

– В артиллерийском парке осталось только 30 шрапнелей, – докладывают из обоза.

Противник перешел в контратаку. Густыми цепями поднялись из окопов красные и ринулись на редкие линии корниловцев. Те подались назад.

– Центр прорван, – докладывают Корнилову.

Необходимо послать на подмогу, а резервов больше нет. Мимо командующего проходит кучка легко раненных юнкеров человек 10–12, возвращающихся с перевязки в строй.

– А это разве не резерв? – спрашивает Корнилов. – Полковник Тимановский, примите командование.

Полковник Тимановский, раненный за японскую и германскую кампанию 17 раз, невозмутимо покуривая свою неизменную трубочку, исполняет приказ. Опираясь на палку, хладнокровно ведет он свою армию для заполнения прорыва; по дороге к ним присоединяется гусар Лопуховский с люисовским пулеметом. Лопуховский вскакивает на стожок сена и оттуда поливает в упор наседающие цепи. Большевики останавливаются.

– В тылу показалась густая пыль, – доносят из обоза. – Подходит отряд, очевидно с кавалерией.

– Построить вагенбург, – отдается приказ. – Выслать в тыловую цепь всех способных действовать оружием.

Оцепенелая змея обоза оживает. Звенья свиваются. Повозки становятся рядами, и беззащитный до сих пор обоз превращается в четырехугольное живое укрепление – вагенбург, – последняя опора на случай неудачи боя. Все чины армии, шедшие с обозом, около 100 человек без различия положения и возраста, берут винтовки и выходят из вагенбурга. К ним присоединяются и раненые, способные двигаться. Отойдя на несколько сот шагов назад, они рассыпаются в цепи и залегают. Два последних пулемета ставятся в центре. Вот и вся тыловая защита.

Между тем в центре боя наступление противника усиливается резервами. Корниловцы не выдерживают и подаются еще назад. Тяжело раненные стреляются. Не имеющий револьвера с мольбой смотрит на отступающих своих. Глухой выстрел. Исполнен страшный обет – не оставлять своих живыми. К противнику подходят новые резервы. Положение делается критическим. Участь боя решается. Снарядов и патронов больше нет, с тыла обойдены.

* * *

В то время как корниловцы вели бой в центре, на правом фланге упорно отстаивались партизаны, под командой генерала Богаевского. Левый фланг занимал Офицерский полк. Сделав большой обход, Марков подошел к станице с другой стороны. Быстро выбили офицеры противника из передовых окопов и погнали к станице вдоль железной дороги. Красные, отстреливаясь, отступали. На их защиту вылетает броневой поезд. Искусно маневрируя, он избегает обстрела артиллерии, и его многочисленные пулеметы сметают, кажется, все кругом. Офицеры остановились.

«Штаб – за работу», – командует генерал Марков. Штаб Офицерского полка немногочислен: молоденький, но видавший виды капитан – адъютант; врач, он же казначей, – Родичев и заведующий оружием – инженер Жемчужников. Этот штаб писал не много донесений и отношений; все текущее делопроизводство полка и весь архив помещались за голенищем адъютанта; но в бою штаб не отходил от командира и был его последним резервом. Штаб работает чуть не под самым поездом. Один тащит обломок рельса, два несут шпалу, – и через две минуты путь загроможден, – на рельсах горка всякой дряни.

Поезд замедляет ход. Офицеры с пулеметами бросаются на него в атаку. Броневик раздумывает и сначала медленно, а потом все скорее и скорее уходит и больше не показывается. Красные, видя неудачу броневика, отступают на рысях. Еще нажим, и все в панике бежит в станицу. Офицеры врываются за ними и штыками выбивают их из хат. «Товарищи» пытаются скрыться за рекой, запружают гать и целыми сотнями летят в воду, скошенные пулеметами. Станица занята.

Торжествующее «Ура!» офицеров доносится до центра боя. Красные победители в недоумении останавливаются. Их задние ряды уже обстреливаются с тыла марковцами и бегут мимо станицы. Измученные корниловцы оживают.

– Наши обошли. Вперед.

Бой кончился. Обоз вытягивается снова в линию и исчезает в станице. Зловещая пыль в тылу относится в сторону вечерним ветерком, и из нее выходят три сотни брюховецких казаков, шедшие на соединение с добровольцами. Казаки, очевидно, выжидали результатов боя. Из станицы их гнала злоба на иногородних, здесь уже не стеснявшихся в социализации казачьего добра; но идти к добровольцам, когда они ведут такой сильный бой, было рискованно. А вдруг их разобьют? Куда же деться казакам? Но:

– Не зная броду, не суйся в воду, – решили станичники и послали своих на разведку.

Теперь с песнями, под несмолкаемое «Ура!» добровольцев они гордо входили в Кореновскую.

Армия была в восторге. Блестящая победа над врагом, в пять раз сильнейшим, засевшим на укрепленной заранее позиции, воодушевила добровольцев. Огромная военная добыча была как нельзя более кстати, ввиду полного истощения боевых припасов. Красные оставили несколько орудий, вполне исправных, тысячу снарядов, до ста тысяч патронов, много винтовок и другого военного имущества. А тут еще в добавление пришел и первый казачий отряд; две сотни были конными. До сих пор вся конница добровольцев не превышала этого числа.

На большевиков Кореновский бой также произвел огромное впечатление. Они совершенно не ожидали такого исхода. Они рассчитывали встретить отряд, истомленный долгим походом, измученный предшествовавшими тремя боями. Эти бои следовали один за другим без передышки, и, по донесениям большевистских командиров, добровольцы понесли жестокие потери. Но, вместо «остатков разбитых банд», как писали в их листках, большевики встретили стройные части, дисциплинированные железной рукой и полные боевой инициативой. Не имея возможности сказать всю правду, их начальство прибегло ко лжи и впало в другую крайность. В большевистских газетах появилось описание боя в таком приблизительно виде:

«Наш передовой отряд под Кореновской потерпел неудачу, столкнувшись со всем авангардом корниловских банд, состоящих из 20 000 добровольцев».

Они не понимали, что, преувеличивая силы противника, тем самым они его рекламировали.

* * *

Остатки красных добежали до следующей станицы Платнировской. Там, встретив подкрепление из Екатеринодара, они остановились и принялись за окопы. Через день, темной ночью, из Кореновской бесшумно выступили добровольцы. Запрещено было курить и громко разговаривать. Выслав заслон к Платнировской, армия свернула с екатеринодарского тракта, перешла железнодорожную линию и направилась на юго-восток, по дороге к станице Усть-Лабинской.

Корнилов избрал очень рискованный путь. Добровольцы вошли внутрь треугольника, образуемого железнодорожными линиями, соединяющими Екатеринодар, Кавказскую и Тихорецкую. Эти вершины треугольника были крупными базами противника. Там находились сильные гарнизоны и стояли броневые поезда. Малейшая задержка на ходу, и армия могла быть задержана, а это предрешало ее гибель.

На рассвете вошли в Раздольную, в 12 верстах от Кореновской и в таком же расстоянии от Платнировской. Задав корм коням, расположились закусить и отдохнуть после бессонной ночи. Но это были лишь сладкие мечты. Шрапнель – одна, другая, третья, – и загорелся арьергардный бой. Большевикам дали знать об уходе добровольцев, и те бросились в погоню.

Армия двинулась вперед, оставив партизан и кавалерию отгрызаться от наседавшего противника. Генерал Богаевский не подпускал красных к обозу, переходя неоднократно в контратаку. Но неприятельская артиллерия все время крыла транспорты шрапнелями. Прошли так верст пятнадцать. Стой.

И завязался авангардный бой с войсками, вышедшими навстречу добровольцам из станицы Усть-Лабинской. Обоз свернулся и замер. Бой разгорается.

– Пришлите снарядов, – требуют партизаны с тыла.

– Давайте патронов! – кричат присланные из авангарда.

А шрапнели несутся и сзади, и спереди, и с боков. Прямо перед армией, пересекая тракт, лежит железнодорожная линия, связывающая Екатеринодар с Кавказской. Далеко белеют дымки паровозов, спешно подвозящих и справа и слева эшелоны пехоты и артиллерии на помощь усть-лабинским большевикам. Налево – болото. Сзади платнировский отряд. Направо – пожалуйте в Екатеринодар.

Окруженная со всех сторон армия тем не менее не ограничивает своих действий пассивной обороной, а смело бросается на врага. Корниловцы и Офицерский полк, соперничая между собой в доблести, сминают усть-лабинцев и гонять их в станицу. Но красные подваливают по железной дороге с обеих сторон и сжимают фланги.

Добровольцы бьют направо и налево, эшелон за эшелоном, и неудержимо наступают вперед. Офицерский полк захватывает батарею. Повернув орудия, офицеры встречают метким огнем один из броневых поездов, спешивший на помощь к расстроенным «товарищам». Не ожидая найти так близко артиллерию противника, поезд быстро уходит, а «товарищи», в полном ужасе, – за ним. Корниловцы врываются в станицу. Большевики бегут за Кубань. Добровольцы преследуют их по пятам и также переходят через мост.

Тем временем к самой станице скрытно подходит новый эшелон пехоты, выброшенный из поезда за несколько верст от места боя. В селении остались только Корнилов со штабом и небольшой конвой.

– Мы пережили несколько скверных минут, – говорили потом штабные.

По счастью, успели повернуть часть корниловцев, и штаб был спасен. Не останавливаясь ни на минуту, обоз пробегает через станицу, и к ночи армия уже за Кубанью, прикрытая рекою с тыла. Еще восемь верст перехода, и добровольцы расположились на ночлег в станице Некрасовской.

Лишь тут сказалось утомление армии от непрерывных переходов с ежедневными боями. Все повалились где стояли, и станица замерла. Не спится лишь вождям армии. Заботы гонят сон.

– Теперь ушли; счастливо вывернулись из проклятого треугольника. Дальше что? Куда идти? В горы? А кто кормить будет? Голод. Смуты. Все пропадет.

Легкий скрип двери.

– Кто там?

– Дежурный, Ваше Пр-ство. Потрудитесь выйти на минутку.

Генерал вскакивает с кровати и спешит за дежурным на крыльцо.

– Прислушайтесь, Ваше Пр-ство.

Мертвая тишина. Небо ясно, и лишь на западе темнеют какие-то облачные полосы. Но вот тучка вспыхнула, и через несколько минут как будто проворчал отдаленный раскат грома. Еще и еще раз.

– Да, несомненно, они там. Ночной бой. Разбудите командующего.

Но командующему самому не спится. Он слышит шепот и выходит на террасу.

– Что тут у вас?

– Покровский и Эрдели дерутся там.

Новая вспышка указывает место боя на юго-западе. Никто из разведчиков, тайно посланных отыскать хотя бы следы армии генерала Покровского, не вернулся. Местные жители давали показания друг другу противоположные; армия пропала, и только теперь это ночное безмолвие открыло важную тайну.

* * *

Простояв два дня в станице Некрасовской, армия отдохнула. Правда, этот отдых был относительным. С утра до вечера станица обстреливалась артиллерийским огнем из хуторов, лежащих за рекой Лабой. Но кони поели, люди отоспались, а ждать было некогда. Надо возможно скорее соединиться с екатеринодарской армией, пока она не отошла далеко или, что могло случиться, пока она не разбита и не рассеяна.

Пошли по хуторам и черкесским аулам. Утром били армию артиллерией на месте ночлега, а днем армия била красных на поле. Назавтра та же очередь. Замечательно одно: не было случая, чтобы армия не ночевала в том селении, которое было назначено приказом, отданным накануне вечером. Армия всегда была окружена со всех сторон отрядами большевиков. Но каждый день добровольцы сметали все, стоящее на их пути, много ли, мало ли было выслано им навстречу. Выдерживали подряд по два боя в день, но ночевали там, где было приказано.

Когда генералу Маркову, обыкновенно командовавшему авангардами, докладывали, что противник очень многочислен, он отвечал: «Не считай, а бей; это – рвань, а не солдаты». Не считали и били; рвались вперед и трепали во все стороны, как волки в стаде овец. Зазнались до того, что бой считался равным только тогда, когда большевики раз в пять превосходили числом; и все-таки их били, если не силой натиска, то искусным маневрированием.

Армия подвигалась быстро и часто, совершенно внезапно меняла направление. Имея мало карт, офицеры при первой возможности снимали коши предполагаемого пути с карт их счастливых владельцев; но через переход бросали эти коши – армия пошла совсем в другую сторону. Эти прыжки сбивали противника, и нигде не успевали большевики сконцентрировать такие силы, чтобы могли задавить армию просто той громадной численностью, которая была в их распоряжении.

Перейдя реку Белую в селении Царский Дар, добровольцы встретили упорное сопротивление больших сил красных, расположившихся за рекой, на возвышенности. Свернули обоз в котловине и бросились в атаку.

Но всему есть границы. Казалось, тут положен был предел и воинской доблести. Великолепные позиции, занятые противником, и численное его превосходство сломили стремительность офицерских атак. Все было послано в цепи. Конвой командующего дрался уже чуть не с начала боя. Все легко раненные офицеры и чины обоза, кто был помоложе, снимались с повозок при переходе через мост, строились и уходили в поле. Последняя защита обоза, охранная рота из инвалидов, давно уже в цепи. Несчастный обоз кроют перекрестным огнем и с фронта, и с тыла. На генерала Богаевского, бывшего с партизанами в арьергарде, также наседает упорный враг и давит превосходными силами.

К правому флангу противника подходит подкрепление с артиллерией. Шрапнели летят на обоз и с третьей стороны. Спешно работает артиллерийский парк, непрерывно отпуская патроны и снаряды нетерпеливым посланным из частей. Измученные врачи и сестры перевязывают под непрерывным огнем десятки раненых, бредущих, поддерживая друг друга, со всех сторон. Над самыми головами рвется шрапнель, и две сестры, санитар и пять раненых падают на землю, пораженные пулями. Пулеметы противника такают все громче и громче.

– Послать музыкантов, – передается приказание по обозу; и этот последний резерв армии уже использован.

Казалось – все потеряно. Но отчаянный натиск офицеров разрывает, наконец, на минуту сомкнувшееся железное кольцо, и обоз рысью устремляется в свободное пространство. Пули и шрапнели летят в него со всех сторон.

Вдруг радостное «Ура!» несется в воздухе: прискакал джигит из армии генерал Покровского; екатеринодарцы дерутся верстах в пятидесяти от армии. Недоумевающий враг приостанавливается, и победа его бесплодна. Обоз уже в станице Рязанской и, не задерживаясь, переходит через мост, оставив реку за собой.

Армия в черкесских аулах. Движение ее замедляется. На каждом шагу дорогу прерывают реки и речки, стремящиеся с предгорий Кавказа. Зыблющиеся мостики, на высоте пяти-шести сажень, ненадежны. Повозки тянутся с интервалами. Кавалерия идет прямо вброд, и только кони фыркают от брызг ледяной воды.

Дорога пошла лесами; обоз медленно движется по узкому пути; колеса вязнут в непросохшей глине. Прошли, где с боями, где беспрепятственно, аулы Габукай, Несшукай, Понежукай, Вочепший и Гатлукай. Черкесы встречают приветливо. Вход в аулы указывается белыми ленточками в знак миролюбия их жителей.

Но это миролюбие не спасло их от большевистских зверств. Скот у них угнали, сакли поразорили, даже ульи пчел уничтожили, разрубая их топорами, чтобы поскорее достать мед. Собрав в один аул цвет черкесской молодежи под видом мобилизации, «товарищи» внезапно накинулись на них и всех перебили. Эти груды изуродованных трупов черкесы показали добровольцам, они не смели хоронить их без приказа. В бешенстве сжимаются кулаки и даются клятвы не щадить этих зверей.

Черкесы молча стоят кругом; но в каждом ауле к армии присоединяются мстители за свою кровь, поклявшиеся отплатить врагам. Постепенно из черкесов была образована особая конная часть, превратившаяся впоследствии в шестисотенный черкесский полк. Черкесы были храбры и смело бросались конной атакой на врага. Но артиллерийский огонь действовал на них угнетающе, и они вначале совершенно терялись под сильным орудийным обстрелом. Потом привыкли и, в свою очередь, пугали большевиков, бросаясь на них с каким-то особо пронзительным визгом. Пощады врагу они не знали и пленных никогда не приводили.

Большим недостатком черкесов была их беспечность. Ночью они все спали, включая и часовых. Их бранили, наказывали; ничего не помогало.

– Твоя боится, – говорили они, – не спы, а моя не боится, мы спать будэм.

Спали, платились за это своими головами и все-таки спали.

* * *

В черкесских аулах пришлось немного поголодать. Здесь кончились роскошные кубанские равнины, и глинистые предгорья Кавказа не были так плодородны. К тому же и черкесы плохие земледельцы; хлеба было совсем мало даже для самих хозяев. Их главное занятие – скотоводство: большие стада буйволов и овец находят себе прекрасный корм в перелесках, на полянах и по речным долинам. Торговля скотом доставляла им все необходимое: и хлеб, и соль, и всякие продукты промышленности. Большой доход давал им также и лес, который они разрабатывали и свозили на Кубань, где лесной растительности нет. Землю из-под срубленного леса у черкесов брали в аренду армяне и греки из Трапезонда. Они выкорчевывали пни, разрабатывали землю сначала ручными кирками и сеяли на ней табак. На свежей земле, никогда не бывшей под обработкой, табак давал великолепные урожаи в течение нескольких лет и щедро отплачивал за тяжкие труды по обработке среди корней и каменьев.

За время войны и междуусобий все эти промыслы пали. Большевики разграбили скот, угнали лошадей, и черкесы остались безо всего, что необходимо было для их жизни. Голодали хозяева, голодали и постояльцы, хотя черкесы и делились с ними последним, соблюдая законы гостеприимства.

Добровольцы запаслись всякими мясными продуктами еще на покинутых большевиками хуторах, но все эти запасы пропали даром. Оказалось, что черкесы, как правоверные магометане, не могли готовить в своей посуде живности, зарезанной не по их законам и не их резниками.

Великолепный жирный гусь, потерявший свою голову при нечаянной встрече с казачьей шашкой, был, с магометанской точки зрения, – поганью. С великой грустью кидали добровольцы и безусловно поганых молочных поросят. Сохрани Бог было обидеть бедняков черкесов и осквернить их посуду и самый очаг нечистым. Корнилов никогда не простил бы этого. Пожевали кукурузных лепешек, подтянули пояса – и опять пошли вперед, навстречу неизвестной судьбе.

Аул Шенджий, 14 марта. Балконы и изгородки усеяны добровольцами. Все смотрят на дорогу по направлению к станице Калужской. Из предместья доносится громкое «Ура!». По дороге идет конная сотня. На папахах наискосок зеленая лента с мусульманским полумесяцем. То черкесский отряд сопровождает командующего екатеринодарской армией генерала Покровского, прибывшего на свидание с генералом Корниловым. Рядом с генералом – милейший И. Г. Эрдели. Сзади офицерская сотня.

– Сотня, стой.

Генералы входят в помещение штаба. Общее радостное оживление. Среди прибывших много знакомых еще по Германской войне. Взаимные расспросы о близких:

– Где Иванов?

– Убит в Пашковской.

– А Тюмрюков?

– Командует сотней. – И т. д.

Оказалось, что екатеринодарская армия, окруженная большими силами противника в Екатеринодаре, вышла из него за Кубань, чтобы не быть отрезанной от гор Кавказа, куда могла укрыться в случае неудачи. Перейдя реку, армия блуждала в окрестностях столицы, поджидая Корнилова, о приближении которого имелись сведения. Большевики бросились за екатеринодарцами в погоню, но маленькая армия отбивалась от них, хотя и с большим трудом. Тщетно вызывал генерал Покровский через радиостанцию: «Корнилов, Корнилов…» Полное молчание. У добровольцев беспроволочного телеграфа не было. Потеряв надежду на соединение с Корниловым, кубанская армия решила уйти в предгорья Кавказа, к селению Горячий Ключ. Там местные условия способствовали бы обороне от большевиков, так как подступы к селению преграждались горным хребтом.

Последние бои не были удачными, один из отрядов армии оказался отрезанным и почти весь погиб. Недовольство вождями вызвало брожение среди кубанцев, которое грозило очень печальными последствиями. Но это упавшее настроение сразу сменилось радостными надеждами, когда к ним прорвался, наконец, разъезд корниловцев. Теперь они стоят в станице Калужской.

– Смирно! – раздается команда.

На золотистом кровном скакуне подъезжает Корнилов. Поздоровавшись с конвоем, он в кратком горячем слове приветствует давно желанное соединение армий и зовет всех на новые подвиги во имя великой родины. Бурный восторг овладевает всеми, и радостное оживление царит в ауле. Теперь все вместе. Силы удвоились.

– В Екатеринодар, в Екатеринодар!

А соединенная даже армия не превышала пяти тысяч, считая все, что было в обозе, то есть раненых и больных, врачей, штабных и штатских, число которых значительно увеличилось с беженцами из Екатеринодара. Но радость объединения, имена известных всем генералов, непрерывные удачи добровольцев – все это так воодушевляло, что люди забыли о существовании науки арифметики.

* * *

На следующий день, 15 марта, добровольцы двинулись из аула на соединение с екатеринодарцами. Обоз армии должен был идти в станицу Калужскую, где расположился генерал Покровский, а строевые части направились к станице Ново-Дмитриевской. Эта станица была местной базой большевиков. Красных предполагалось атаковать совместно с генералом Покровским, который со своей армией должен был подойти с другой стороны по направлению к станице Григорьевской.

День был пасмурный; шел мелкий дождик; низкие облака неслись, гонимые вечным норд-остом. Становилось все холодней и холодней. Тщетно укутывались добровольцы в свои лохмотья. Дождь промочил насквозь их убогую одежду, а в дырявых сапогах хлюпала ледяная вода. Прошли так половину пути. Норд-ост рассвирепел; его порывы слились в сплошную бурю. Дождь превратился в ледяные иглы, больно бившие по лицу.

Верхняя одежда смерзлась и связала движение рук и ног. Лошади также покрылись ледяной корой и еле передвигали ноги. Добровольцы замерзали на открытых отрогах Кавказа. Наконец вместо дождя стал падать снег гуще и гуще, и все затмевает степной буран.

Сгорбленная фигура приткнулась у подножия дерева, и снег заносит ее своей белой пеленой. Подходит санитар и расталкивает ее.

– Оставьте, не могу больше, я умираю, – шепчут побелевшие губы, и из глаз молоденькой сестры льются бессильные слезы.

– Нельзя, сестра, замерзнете. – И санитар силой поднимает ее и ведет дальше под руку.

Трах – рвется граната у самой дороги, и как бы встряхивает понурый отряд.

Роты подходят к речке, окаймлявшей станицу Ново-Дмитриевскую. Об армии Покровского сведений нет, и посланные разъезды не нашли никого, кроме неприятельских дозоров. Красные уже осведомлены о приближении добровольцев и встречают их огнем с гребня берега.

Что делать? Маленькая речка от дождя превратилась в бурный поток и снесла все мосты. Под непрерывным огнем неприятеля выбирается место, где течение не так быстро. А вдруг тут-то и глубоко?

Генерал Марков приказывает двум пленным большевикам идти в воду – исследовать брод. Те, еле ворочая языком от холода, отказываются. Револьвер к носу, и красные уже в речке; барахтаясь и спотыкаясь, переходят они, по грудь в воде, на другой берег.

– Посадить пехоту на крупы коней и марш, – командует Марков.

Добровольцы не могут сами сесть верхом – вся одежда превратилась в лед. Их подсаживают и поочередно перевозят через поток. Менее терпеливые бросаются сами в эту кашу из снега и воды, держа над головой винтовки и патроны.

– Пропал табачок, – горюет неисправимый курильщик.

Артиллерия добровольцев молчит. Орудия вмерзли в грязь при остановке, и их бросили. Неприятельский огонь неистовствует, и грохот орудий вырывается из завываний бури.

Добровольцы лезут на крутой, обледенелый откос берега. Скользят, падают; метель слепит глаза, руки коченеют от холодной как лед винтовки; вперед, вперед, на эти бьющие в упор пулеметы!

Вот кучка офицеров уже на гребне и ударила в штыки. Красные, не видя, сколько врага, бросают все и бегут через станицу. Добровольцы преследуют их, а другие очищают хаты. В середине станицы даже не знали, что армия уже вошла, и много красных захватили врасплох; они не думали, чтобы в такую погоду можно было вести серьезное наступление, а за шумом бури, засевши в теплые хаты, вероятно, не слыхали и звуков боя в самой станице.

Генерал Корнилов со штабом вошел в селение вместе с передовыми отрядами и, по обыкновению, направился на площадь, к станичному управлению. Оттуда их встретили огнем из винтовок, и только после перестрелки командующий армией завоевал себе право на убежище от метели.

– Только наши баричи, – говорил генерал Марков, – могут драться в такой сатанинской обстановке.

Пока шел бой под Ново-Дмитриевской, обоз тянулся по дороге в Калужскую. Несчастные раненые и больные, как ни были они укрыты одеялами и халатами, реквизированными в последней станице Рязанской, испытывали страшный холод. Одежда, обледенев, коробилась, и дьявольский ветер пробирал насквозь.

Грязь была невылазная, и кони еле-еле плелись по размокшей, липкой глине с косогора на косогор. Только в сумерки подобрались к станице отсталые повозки, а все расстояние было 16 верст. Поздно вечером начальнику снабжений генералу Эльснеру доложили, что одна повозка с четырьмя ранеными не пришла и никто их не видел.

Немедленно послали верховых на розыски; те всю ночь искали повозку, прошли по дороге вплоть до Шенджия и лишь на обратном пути, на рассвете, заметили в стороне от дороги пропавших. Повозка стояла среди реки. Обледенелые раненые были без движения и без языка. Потом они рассказали, что, разыскивая дорогу получше, несчастные возницы забрели в яму в реке, и усталые кони не смогли их вытащить. Кругом вода, а их криков о помощи не слышно было за бурей. Так и провели всю ночь под снежным бураном.

Милость Божья покровительствовала добровольцам. Десятки коней пали после этого ледяного перехода; но из раненых и больных умер только один. Многие жестоко простудились, но, похворав, оправились. Правду говорят, что человек – одно из самых выносливых животных.

Корниловские обозные по приходе в станицу, к своему величайшему удивлению, встречали на предназначенных им квартирах строевые части екатеринодарской армии. Кто же пошел на подмогу добровольцам? Никто. Правда, конные части все-таки были посланы, но вернулись, объявив, что реки разлились и кони не пошли в воду. В Корниловской армии подобное неисполнение приказания было немыслимым.

При реорганизации армии в станице Ново-Дмитриевской генерал Покровский, несмотря на свои колоссальные услуги Кубани, командования частью не получил. В станице Калужской в числе беженцев из Екатеринодара оказались бывший председатель Государственной Думы М. В. Родзянко и сын его Н. М.[125], бывший потом в армии начальником санитарной части.

* * *

В станице Ново-Дмитриевской армия приводила в порядок различные свои домашние дела.

С кубанцами было заключено соглашение, по которому их армия была подчинена Корнилову. Соединение армий требовало их реорганизации. Все оставшиеся еще мелкие воинские части были соединены в крупные единицы, и войска были сведены в три бригады: 1-я, под командой генерал-лейтенанта Маркова, состояла из Офицерского добровольческого и стрелкового Кубанского полка; 2-я, под командой генерал-майора Богаевского, – из Корниловского и Партизанского полков; и 3-я, под командой генерала от инфантерии Эрдели, – из всех конных частей – двух офицерских полков и одного черкесского.

Пришел в Ново-Дмитриевскую и соединенный обоз армии. Дорога была ужасная: выпавший снег растаял, все ручьи превратились в бурные потоки и уничтожили мосты. Помог переходу комендант армии полковник Корвин-Круковский – герой знаменитой в свое время «Козювки» на Карпатах, где он со своими стрелками день и ночь отбивал повторные атаки превосходных сил.

Полковник был не только храбрым воином и строгим командиром, но оказался и находчивым инженером. Из всякого, казалось бы, неподходящего материала: сломанной телеги, изгороди, соломы – он созидал, при содействии пленных большевиков, какие-то небывалые сооружения; называл их мостами и переводил через них обозы. Долго ли потом его постройки прославляли архитектора – неизвестно, но обозы соединились с армией.

Из Ново-Дмитриевской были посланы отряды, которые и заняли с боями ближайшие селения Смоленское и Григорьевское, куда пытались укрыться красные после боя 12 марта.

Долго простояла армия в этой станице. Но тут, в связи с полученными сведениями, решался целый ряд вопросов о дальнейших ее действиях. Никто не сомневался, что Екатеринодар падет. Разведчики приносили самые благоприятные вести. Гарнизон в столице будто слабый, всего несколько тысяч; артиллерии немного; большевистское начальство перессорилось и т. п. Отсюда делались и соответствующие выводы.

Весь вопрос заключался только в том, как атаковать Екатеринодар. Город стоял по ту сторону Кубани, и для перехода через реку был только один мост. Такой путь не мог считаться надежным; стоило подорвать мост, и вопрос исчерпан. Следует, очевидно, искать иных способов.

Подумали, порасспросили и нашли; но решение совета держали в самой строгой тайне, и никто его не знал. Под большим секретом передавали, что армия пойдет на кубанскую столицу все-таки прямо, кратчайшим путем, то есть через Георгие-Афипскую и вдоль железной дороги через Эйнем. Этот секрет сделался секретом полишинеля, что и требовалось. Конечно, он немедленно был сообщен и противнику.

Шпионы в армии были, и, к сожалению, они проникали во все места, где могли получить нужные им сведения. Когда их ловили, то, конечно, немедленно уничтожали. Казнили также и большевистских комиссаров, если по произведенному расследованию оказывалось, что они злоупотребляли своей властью. Мелких преступников наказывали нагайкой, в особенности за кражу и за стрельбу в воздух на стоянках. Кража лошади или насилие над жителями каралось смертью.

В Ново-Дмитриевской в свободное сравнительно время военно-полевой суд разобрал целый ряд дел по старым еще счетам, и восемь человек были повешены на площади. Среди них были два добровольца, осужденные за насилие над женщинами. Это были персы из Корниловского полка, приставшие к армии по дороге.

Пользуясь досугом, добровольцы справляли свои дела. День и чуть не всю ночь работали кузнецы, перековывая лошадей и ремонтируя повозки. Все износилось, истрепалось по ужасным дорогам в весеннюю распутицу. Сапожники чинили остатки обуви, а сами добровольцы, смешно держа иглу вперед себя, зашивали свои лохмотья и чинили сбрую.

Все работали между ежедневными боями с большевистскими отрядами. Враг не спал и постоянно тревожил армию усиленными рекогносцировками. Шрапнели над станицей рвались с утра до вечера. Но к этому так привыкли, что никто не обращал внимания; только счет раненых увеличивался с каждым днем.

* * *

26 марта, утром, соединенные армии выступили из Ново-Дмитриевской, прямой дорогой, в Георгие-Афипскую, что и подтверждало как будто всем известный секрет. Вновь добровольцы увидели своего старого врага, железную дорогу, и броневые поезда послали им свои приветствия.

После упорного боя станица была занята, но броневой поезд подходил со стороны Екатеринодара на такую дистанцию, что мог обстреливать селение. Эта неприятность была последствием неточного исполнения приказания, данного полковником X. Он хотя и испортил предшествовавшей ночью железную дорогу, но не подорвал все мосты, которые были ему указаны, и тем не оградил станицу от обстрела броневиком. В тот же день полковник Х. был отставлен от командования частью.

Заняв Георгие-Афипскую, Корнилов остался там ночевать; но в тот же вечер конница вышла из станицы с не известным никому приказанием. На следующий день армия, взорвав за собой мосты, вышла из станицы, но взяла направление не на северо-восток, где находился Екатеринодар, а на северо-запад, на аул Панахес. Только в пути узнали действительный секрет Корнилова, и то тогда, когда посланный от генерала Эрдели доложил, что приказание, ему отданное, уже исполнено.

Генерал Эрдели захватил внезапным набегом оба берега Кубани у станицы Елизаветинской, вместе с паромной переправой. Там армия и должна была перейти Кубань. Этот план не был совершенно предусмотрен большевиками, хотя станица Елизаветинская расположена от Екатеринодара, по прямой дороге, всего в 16 верстах и должна была бы находиться под наблюдением.

Дорога в Панахес, проселками, была опять отвратительной – сплошная топкая грязь; много повозок с ценным военным имуществом было брошено, чтобы протащить остальное. Но никто не предполагал, что ожидает армию за аулом.

Поздно вечером измученные кони, слегка подкормленные в Панахесе, вошли с повозками в плавни. Это было нечто неописуемое. Плавни – просто глубокое болото, образовавшееся от разлива реки. Путь по плавням указывается темной полосой перемолотой колесами травы и грязи. Никакой настилки из хвороста или из бревен (знаменитые чертовы ребра), как делается на севере, не полагается. Повозки сейчас же увязли, а кони стали.

Началась самая мучительная работа. И кони, и люди, впрягшись в постромки, с невероятными усилиями протаскивали повозку на несколько десятков саженей и, совершенно измученные, останавливались. Передохнув несколько минут, снова принимались за тот же адский труд.

Все это происходило в темную, безлунную ночь в насыщенной болотными миазмами атмосфере. Вот лопнула постромка. Конь рвется вперед, путается в вожжах и становится поперек дороги. Тащи его назад, вяжи постромку; а упряжь вся мокрая, в грязи, руки скользят; насилу завяжешь узел. Вот, наконец, выбрались на местечко посуше; валишься на землю без сил, без воли и без мысли. Но не ночевать же тут – и снова в грязь. Впереди что-то ворочается.

– Стой.

Смотришь – брошенный конь; отлежался и силится встать, но не может. Помогай и ему, иначе не проедешь. Конь поднялся и плетется сзади – какое-то грязное, взъерошенное чучело. Лошади захрапели и стали. Перед ними огромная лужа, прямо озерко. Объезда не видать. Иди в лужу, исследуй путь. Подберешь фалды шинели и прешь прямо, на авось. Ледяная вода льется за голенища. Что-то чернеет. Опрокинутая повозка; а с боку только дышло торчит, телегу уже засосало. Упаси Боже. Прошел, пощупал ногами, где дно потверже.

– Съезжай прямо на меня.

– Да где ты?

– Тут, прямо.

– Где прямо? Ничего не видать.

– Да езжай на голос, черт.

И смех и грех. Кони пенят копытами воду и опять не идут. Тащись назад, весь в тине, как леший. До самой смерти не забудешь этой ужасной ночи. Но шли и шли измученные, ошалелые; кляли только штаб, что не поставил живых маяков на распутьях, и многие заблудились.

* * *

На берегу Кубани, против Елизаветинской, суета. 2-я и 3-я бригады уже переправились и второй день бьются под Екатеринодаром. Марковцы охраняют тыл переправы, отбивая бурные атаки матросов, подоспевших из Новороссийска.

Переправа шла медленно; пригнанный из соседнего имения второй паром оказался дырявым, и трос его не был в порядке. Но молодцы чехи из Инженерного батальона работали без устали. Срастили второй канат, законопатили паром, и перевозка ускорилась. Трос снова рвется; опять за работу.

Много помогли армии эти чехи еще ранее починкою непроходимых, казалось, гатей и разрушенных мостов. И сейчас же от топора и лопаты – за винтовку и смело в бой. Их начальники – горбатенький полковник Краль и подполковник Неметчик, всегда ровные и спокойные как в бою, так и за работой, были неутомимы. Не много чехов вернулось из похода; полегли костьми за родную им – единую Россию.

Третий день идет переправа. Круглые сутки работают паромы. В полном порядке, не задерживаясь, но и не обгоняя друг друга следуют повозка за повозкой. Начальство торопит, а паромы маленькие; возы тяжелые, и тросы ненадежны; поневоле переправа затягивается.

– Екатеринодар взят, – несется по обозу, и бурный восторг царит на берегу. Все оживленны, веселы.

К парому подлетает посланный от кубанского правительства.

– Очистите дорогу, – обращается он к дежурному офицеру, – сейчас подъедет правительство и Рада.

– В очередь, – спокойно отвечает распоряжающийся переправой.

– Помилуйте, это недопустимо. Войска войдут одни в столицу, без правительства?

– Шли бы раньше, без войск, – острят из толпы.

– Мы будем жаловаться командующему, – грозит посланец.

– Жалуйтесь.

Но ни сегодня и ни завтра войска не вошли в Екатеринодар. Слух оказался ложным. Большевиков было в десять раз больше, чем предполагал штаб. Все снаряды и патроны уже выданы из обоза, но их нет и на фронте.

– Соберите все, что осталось у обозных, – приказывает Корнилов.

Осматривается каждая повозка, и еще ящик поскакал на позицию.

– Еще патронов.

Но их уже нет. Инженер Половцов собирает в станице толпу ребят, с ними идет сзади цепей и в оставленных красными окопах находит еще несколько тысяч патронов. Пули свистят кругом, но дети не боятся. Большевики, заметив маленькую армию, кроют ребят шрапнелями. Половцов, боясь за своих помощников, выводит их из огня. Спешно подходит к переправе 1-я бригада. Генерал Марков недоволен.

– Вот теперь зовут – к шапочному разбору. Эх, штаб, штаб; давно бы взял город, а тут – торчи в болоте.

Пошла в бой и 1-я бригада. Чудеса храбрости показали офицеры. Дом за домом, квартал за кварталом – заняли половину города и вышли уже на главную улицу – Красную. У врага паника. Спешно грузятся красные на подводы и в поезда; лихорадочно эвакуируют свое награбленное имущество – все, что в данную минуту кажется наиболее ценным. Раненые, конечно, брошены. Завтра город очистят.

Но вдруг что-то мрачное и страшное ползет по рядам добровольцев. Люди бледнеют, руки опускаются, и винтовка валится на землю. Беззаветные храбрецы, закрыв лицо, рыдают как дети.

– Корнилов убит.

Эта ужасная весть несется в воздухе. Неприятель видит что-то недоброе и удваивает усилия. Отряд черноморцев вырывается с фланга, грозит отрезать армию от обоза.

Генерал Эрдели бросает всю конницу в атаку. Место топкое, поросшее кустами и деревьями. Черноморцы метким, прицельным огнем встречают кавалерию. Но месть, месть за убитого, – и полки несутся как бешеные. Рубят с плеча, топчут лошадьми, и отборное войско «товарищей» мечется в ужасе. Влезают в кусты, прячутся за деревьями, но везде достает их острая шашка, а пощады нет.

Триста всадников, однако, полегло на месте, и среди них красавец прапорщик, о котором упоминали раньше. Он пал в день смерти своего судьи. Защищая девственной грудью командира полка, баронесса Боде была сражена насмерть пулей в сердце.

Обходная колонна разбита, и грозная опасность для обоза, со всеми ранеными, миновала.

В ночь с 31 марта на 1 апреля намечен был общий штурм столицы. Но командующий был убит, и это страшное событие должно было повлиять на все дальнейшее. Л. Г. Корнилов был смертельно ранен и контужен большевистской гранатой, взорвавшейся в комнате, где он сидел один за столом, рассматривая карту окрестностей Екатеринодара. В момент взрыва в комнату входил адъютант Долинский со стаканом чая для генерала, но был выброшен газами взрыва. Прибежавшими штабными командующий был найден лежащим на полу в бессознательном состоянии. Через час, около 9 часов утра, 31 марта 1918 года, Л. Г. Корнилов, не приходя в сознание, скончался.

Его смерть произвела потрясающее действие на Добровольческую армию. Его боготворили добровольцы, беспредельно верили ему и беспрекословно исполняли его приказания. Он всегда был среди них, а во время боя иногда даже и впереди их. Добровольцы видели его всюду, на самых опасных местах, совершенно спокойным и ровным. Он ничего и никого не боялся, и армия совершала чудеса.

– Командующий приказал.

Это было альфой и омегой. Приказание невероятное. Препятствия неодолимые. Но все летело прахом.

– Командующий приказал.

Это был человек железной воли и неодолимой энергии. Жизнь его была несладка. Судьба то возвышала его, то низвергала в пропасть. Сегодня он вождь, а завтра пленник. Опять вождь, верховный вождь всей русской армии, и опять – в Быховской тюрьме. Бой был его стихией. Свистали пули, гремели пушки, рвались гранаты, а он улыбался. Его умоляли беречь себя, ему доказывали, что Добровольческая армия не нуждается в примере, – он пожимал плечами. Верные текинцы силой стаскивали его со стога, откуда он следил за боем, осыпаемый снарядами; он уходил без конвоя. Это был гений войны, он смеялся над смертью, и смерть щадила его. Но всему положен предел.

Во время штурма Екатеринодара Корнилов жил в маленьком домике, на ферме Кубанского Экономического Общества, верстах в пяти от казачьей столицы. Красные, очевидно, знали его местопребывание, и гранаты рвались кругом домика. Все окружающие умоляли его перенести ставку в другое место; он не отвечал. Так погиб наш народный герой, погиб накануне осуществления своей мечты – возрождения русской армии.

Но жизнь не ждет, армия ни на минуту не может остаться без головы, и приказом генерала Алексеева командующим добровольцами был назначен помощник Корнилова, генерал-лейтенант А. И. Деникин.

* * *

Новый командующий созвал военный совет. Армия пала духом. Истомленные пятидневными непрерывными боями, добровольцы были сражены вестью о смерти своего вождя. Екатеринодар взять еще можно, но потери уже понесены колоссальные. В некоторых частях осталось в строю не более 40 процентов; остальные убиты или тяжело ранены; легко раненные не считались – все они возвращались в строй. Новый штурм повлек бы за собой и новые потери. Что же осталось бы на защиту Екатеринодара, если бы и удалось его взять? Ничтожная горсточка измученных людей.

Между тем силы красных были велики. В несколько дней они собрали в Екатеринодар до 40 000 солдат, около 40 орудий и подвезли 4 броневых поезда. У добровольцев в строю осталось не более 1800–2000 человек. На восстание казаков надежды были сомнительные. В Елизаветинской станице мобилизовали несколько сотен. Им роздали винтовки и поставили в строй. Казаки не выдержали упорного боя и вернулись домой. Ясно было, что ни на кого, кроме своих, надеяться было нельзя.

Совет решил отменить назначенный штурм и отвести армию от Екатеринодара. В ту же ночь, с 31 марта на 1 апреля, обоз двинулся из Елизаветинской на север, и, прикрывая его, отошла и армия. Отходили ускоренным маршем, для пехоты брали подводы в селениях; но это не было беспорядочным, паническим бегством. Отступали в полном порядке. Большевики не преследовали, опасаясь какого-нибудь скрытого маневра. Лишь броневые поезда посылали снаряды вдогонку.

К вечеру того же дня, при подходе к одному из хуторов, окружавших немецкую колонию Гначбау, добровольцы были встречены артиллерийским огнем. Армия перестроилась к бою, а обоз под прикрытием одной охранной роты из 50 инвалидов был послан другой дорогой в обход. Но местность была заполнена большевистскими отрядами, и через несколько верст и над обозом стали рваться шрапнели. Однако обоз шел прямо на артиллерию, и орудия смолкли. Очевидно, большевики не поняли, кто был перед ними, и отступили.

Поздно вечером собралась армия в колонии Гначбау, и, измученные шестидесятиверстным переходом, без сна и отдыха, добровольцы заснули мертвым сном.

На другой день, 2 апреля, оказалось, что армия была окружена превосходными силами неприятеля. Одиннадцать орудий гремели со всех сторон и засыпали снарядами колонию. Гначбау – селение из небольших; армия разместилась в страшной тесноте. Улицы и переулки были загромождены повозками, а в хатах места не хватало. Все было на улице, под непрерывным огнем.

Положение казалось критическим. Сил не хватало отбивать пехотные атаки, а снарядов и патронов в обозе совсем не осталось. Все было отдано частям еще во время екатеринодарских боев; даже у раненых, ехавших на повозках, были отобраны последние патроны и оставили только по одной обойме – четыре патрона на врага и один на себя.

Решено было прорываться; будь что будет. Может быть, кто-нибудь и уцелеет. Обозом, конечно, придется пожертвовать; можно ли было себе представить, чтобы 1500 повозок могли прорваться вместе с армией? Однако жертвовать всем своим небольшим, но весьма ценным военным имуществом, а в особенности транспортом раненых, было невыносимо тяжело. Надо было попытаться спасти что можно. Облегчили обоз, оставили в колонии все менее ценное, уничтожили орудия, кроме четырех, и в голову обоза поместили санитарный транспорт.

К вечеру огонь неприятеля усилился; шрапнели и гранаты рвались непосредственно одна за другой, а то и по две, по три сразу. Хотя большевики стреляли плохо, и шрапнели рвались высоко, но скученный на улицах обоз нес потери; приказано было вывезти его за колонию, в ложбину. Лишь только обоз двинулся, неприятель довел огонь до степени ураганного и начал крыть дорогу, ведущую на север; армия, однако, пошла другой дорогой на восток, что, по счастью, не было замечено красными.

Наступила темнота; обоз скучился в версте от колонии. Партизаны отстаивали подступы к Гначбау. Час томительного ожидания. Генерал Марков, шедший с Офицерским полком во главе обоза, внимательно прислушивается. Огонь прекратился. Темно, тихо, ни звука. Но вот далеко впереди как будто кто-то крикнул; громче и громче; послышалась учащенная стрельба, и отдаленное «Ура!» доносится до генерала Маркова.

– Рысью, марш, – командует генерал. «Ура!» – было условным знаком. Обложение прорвано там, где большевики не ожидали. Обоз стремительно несется по дороге. Пролетев так верст десять, дают вздохнуть лошадям – и опять рысью.

– Вырвались.

Полной грудью вздохнули добровольцы. Свободны. Да, сейчас свободны, но впереди переход через железную дорогу, и там ждут четыре броневых поезда. Между тем достаточно и одного, чтобы уничтожить эту безоружную горсточку. Вся армия на самом деле представляла из себя большой обоз с прикрытием по одному добровольцу на повозку.

* * *

Обоз крадется в ночной темноте. Ни слова, ни огонька от папиросы. Сто шагов в сторону, и ничего не видно, ничего не слышно, кроме какого-то шелеста; черноземная пыль заглушает все движение. Усталые кони не ржут. В стороне серебрится озеро. Во рту пересохло; хорошо бы напиться и коней напоить, да некогда: каждая потерянная минута может стоить жизни сотням людей. Тихо бежит по обозу: «Стой». Обоз замер. Впереди что-то чернеет. Железнодорожная будка.

Генерал Марков со штабом входит в будку. Сторожа сейчас же схватывают. Телефонный звонок. Марков подходит к телефону.

– Кто говорит? – спрашивает генерал.

– Станция Медведовская. Что, не видать кадетов?

– Нет, – отвечает Марков, – все тихо.

В полуверсте от будки находится станция Медведовская, где, по сведениям, добытым от сторожа, стоят два броневых поезда. Генерал приказыват полковнику Лаврентьеву с двумя офицерскими ротами прокрасться на станцию и захватить поезда. Роты неслышно уходят.

Добровольцы располагаются по обе стороны пути; одно орудие ставят у будки, а другое осторожно перевозят через железную дорогу. Стихает. В станице Медведовской, за дорогой, перекликаются петухи. Небо светлеет. Сова бесшумно летит над полем и вдруг испуганно шарахается в сторону. Звезды одна за другой тихо угасают. На востоке показываются отблески зари. В кустах зачирикала какая-то ранняя птичка.

Все молча ждут. Но вот слева от станции на рельсах замелькали огни. Добровольцы затаились. Бесшумно, медленно, как бы нащупывая каждый шаг, подходит поезд. В классных вагонах, зачем-то прицепленных к броневику, виден свет, слышны разговоры, смех. Вдруг все смолкло. Что-то заметили, и в ночную темноту врываются столпы огня и грохот пулеметов.

Генерал Марков выскакивает к паровозу и, грозя нагайкой, кричит:

– Стой, такие-сякие, не стреляй, – свои.

Большевики ошалевают.

В тот же момент снаряд из добровольческого орудия попадает в колеса локомотива, и паровоз садится на месте. Добровольцы бросаются к поезду. Их осыпают непрерывным огнем. Ручные гранаты летят в вагоны. Один загорается. Красные выскакивают, но их встречают штыками.

На крыше броневого вагона генерал Марков сует бомбу в отверстие для воздуха. В другой вагон попадает снаряд из орудия. Страшные взрывы. Все мешается. Беспорядочная стрельба в темноте. Безумные вопли горящих. Ужасные звуки рукопашного боя, когда люди превращаются в бешеных зверей, и нет пощады никому. Какая-то оргия огня и крови. Еще взрыв, и все кончено. Поезд взят, большевики уничтожены.

– Вторая батарея – карьером в авангард, – несется приказ генерала Маркова по обозу.

– Нельзя так передавать приказание, – возмущается один из штабных фазанов, засевший в коляске. – Не смейте передавать! – кричит он соседней повозке.

– Телефон еще не проведен, господин полковник, – слышится в темноте.

Два орудия, шедшие в центре обоза, скачут сломя голову и поспевают вовремя. Рассветает. Справа показывается еще броневой поезд и кроет гранатами переезд через железную дорогу. Удачный первый же снаряд добровольческого орудия заставляет его испуганно отодвинуться. Обоз вскачь несется через переезд. Неприятельские снаряды рвутся с недолетом в пятидесяти саженях до перехода через линию, и осколки визжат над обозом.

Армия вытягивается по дороге к станице Дядьковской. Все радостны, возбуждены. Вместо неминуемой, казалось, гибели – огромная добыча – 800 снарядов и 100 000 патронов; уничтожены полтора броневых поезда. Один на переезде, а от другого, на станции, посланными двумя ротами захвачена была половина; другая половина с паровозом успела отцепиться и ушла.

– Ай да Марков, – хохочут добровольцы, – нагайкой броневик остановил.

Произошло действительно что-то невероятное. Все это скрутило ночное время и темнота, а с другой стороны – смелая решительность и самообладание добровольцев. Все хорошо, что хорошо кончается.

Пробегая через станицу, добровольцы захватывают еще добычу. Штабс-капитан Половцов разыскал большой склад белья, в котором так нуждались раненые. Поручик Трамдах нашел еще патроны в складе и при розысках открыл тайное местопребывание начальника красной карательной экспедиции, посланной только что со станции в станицу, и захватил его самого. В довершение всех благ тот же Трамдах нашел и порядочный склад виноградного спирта, увеселявшего карательный отряд.

несется шуточная песенка из рядов молодежи.

Екатеринодарские ужасы уже пережиты, а осада Гначбау заменилась медведовской победой. Четыре броневых поезда не сумели заградить путь шириной в две сажени. И кому? Ничтожному, почти безоружному отряду измученных людей.

Четвертый поезд, как оказалось, встретился с добровольческой кавалерией, посланной для демонстрации перехода, на семь верст севернее настоящего места. Кавалерия переходила по железнодорожному мосту; коней переводили по боковым доскам. Поезд сразу открыл пулеметный огонь. Лошади взбесились, часть их вырвалась из рук и попала на середину моста, где кони и провалились ногами между шпалами. Кавалерия ускакала, а живая каша из коней на мосту помешала этому поезду вовремя подойти к месту боя.

* * *

Бой 3 апреля под Медведовской сослужил большую службу добровольцам. Хотя армия и вырвалась из двойного железного кольца, ее окружавшего, но положение добровольцев было еще очень затруднительным. Армия находилась в самом гнезде большевизма на Кубани, на границе Тамани и Черноморья. Силы красных были здесь велики, и все потери их восстанавливались пополнением из местных источников.

Затем, через Медведовскую, добровольцы вошли в пространство между Черноморской и Екатеринодарской линиями железных дорог. Опять им угрожала встреча с сконцентрированными силами, которые могли быстро перемещаться по железным дорогам в любой пункт. Направление армии было уже ясным; добровольцы шли на восток; стоило только подумать немного, и ловушку могли захлопнуть. Но очевидно, большевики растерялись.

Сначала счастье им как бы улыбнулось. Им, конечно, известно было настроение армии после смерти генерала Корнилова. Поспешный отход от Екатеринодара объяснял все. Армию считали деморализованной. Ее заперли со всех сторон в Гначбау и с минуты на минуту ожидали конца. Вдруг Феникс возродился; и осадные силы, и четыре бронированных поезда оказались несостоятельными. Большевики были поражены. Вместе с тем потери их под Екатеринодаром были очень велики; одних раненых красные газеты насчитывали до 15 000, а сколько было еще убитых. Очевидно, борьба стоила им не дешево, и войска не шли. Только этим и можно объяснить, что дальнейшее движение армии не встречало никаких почти препятствий.

В Дядьковской станице добровольцы получили приказ идти на станицу Березанскую, но на полдороге армия свернула на Журавские хутора и перешла железную дорогу у хутора Малеванного. Приказ идти на Березанскую был отдан, чтобы сбить с толку большевиков, что и удалось.

Снова армия попала в грозный треугольник – Екатеринодар, Тихорецкая и Кавказская. Опять приняли меры, чтобы спутать большевиков. Распустили слух, что идут на станицу Кавказскую, и шли в этом направлении, но в хуторе Владимирском повернули на северо-восток и перешли железную дорогу немного южнее станицы Архангельской, на Хоперские хутора.

Небольшие встречные силы противника сметались с пути армии без всякого труда. Добровольцы шли в Ставропольскую губернию, чтобы там, вдали от железных дорог, отдохнуть и собраться с силами в ожидании грядущих событий.

Но опять это была пустая надежда. Вместо отдыха армию ожидали новые задачи, предвиденные, однако, заранее. По дороге в станицу Ильинскую добровольцы услыхали впервые добрую, долгожданную весть о восстании Дона против большевиков. Но так как до армии неоднократно доходили добрые слухи, которые затем не оправдывались, решено было эти вести проверить. Полковнику Барцевичу приказано было выбрать 20 офицеров на самых лучших конях и с этим конвоем прорваться через большевиков, слетать в Донскую область и привезти верные сведения. Барцевич ночью вышел из станицы Ильинской и исчез в темноте.

В станице Ильинской армии пришлось выдержать наступление значительных сил большевиков. Поколотив их в двух боях, добровольцы направились на станицу Успенскую, последнюю перед границей Ставропольской губернии. Шли опять черноземными степями. Погода стояла ясная. Солнце грело сильней и сильней. Показались озими. Пшеница всходила густо и ровно, но вместе с хлебом подымались в изобилии и сорные травы; земля обрабатывалась плохо, а потому пырей, осот и прочая дрянь засоряли землю невероятно.

Чем богаче природа, тем ленивее жители страны. Климат здесь благодатный – тепло и влага выпадает равномерно. Почва еще богаче, чем в Донской области. Казалось бы, рай земной. И действительно, народ здесь необыкновенно богат. Но война из-за земли идет такая же, как и в местах густонаселенных, с тощей почвой. Но там работают, трудятся день и ночь; под озими пашут по три раза; землю унавоживают; и то кормятся с грехом пополам.

Здесь же навоз идет частью для топлива, а главным образом для засыпки всяких ям; а то и прямо вывезут за станицу и сожгут. Под яровое еще некоторые хозяева пашут с осени, а большинство только весной. Случается же и так: пришла весна, хозяин зазевался; наступило время посева, а земля недопахана. Вышел земледелец в поле да прямо по прошлогодней стерне и разбросал семена; заборонил кое-как и ждет. Выпадет вовремя дождь – и снимет этот землероб по 150 пудов с непаханой десятины. Не выпадет – наплевать, хватит хлеба и с обработанной земли. Несмотря на такое небрежное отношение к земле, все богаты, потому что и климат, и чернозем работают за них. В урожайные годы, у хороших хозяев, сбор пшеницы доходит до 300 пудов с десятины.

Бедствуют здесь только полные лентяи и бездельники. У доброго хозяина, если и случится беда, падеж скотины, пожар и т. п., он всегда быстро поправится, работая на других; заработки в страдную пору доходят до колоссальных сумм, и рабочих рук не хватает; в короткое время дельный работник скопит достаточно, чтобы переждать до новой жатвы, которая вознаградит его с лихвой за все невзгоды. А все-таки из-за земли ссорятся, хотя половина ее не пашется, ввиду недостатка рабочих рук. Дайте эту же землю в руки настоящих земледельцев, и одна Кубань завалит своим хлебом всю Европу. Это действительно рай для фермера – неистощимая почва и благодатный климат.

Вы едете по пыльной дороге; кругом ровная степь – ни дерева, ни кустика; на северного жителя это однообразие нагоняет тоску. Мы привыкли и к лесу, и к веселым зеленым холмам, и к быстрой речке, подъезжая к которой чувствуешь приятную прохладу; здесь же степь и зной. Но вот вы подошли к речной долине, и вам сразу бросается в глаза белое, яркое пятно. Это хутор, утопающий в цвету плодовых деревьев. Зелени не видать; все покрыто сплошным белым покровом, с розовыми проблесками на абрикосах и персиках. Какое изобилие! Не подсчитывайте, однако, заранее урожая. Все это опадет бесплодно, и разве сотая часть цветов превратится в яблоки, груши и вишни, но весьма плохого качества.

Земля под деревьями не вскопана; разве кое-где на один аршин вокруг ствола, то есть там, где именно дерево не питается. Ветви не обрезаны, гусеницы с листьев не собраны, почва не удобрена, и вообще никакого ухода за садом нет. Понятно, что фруктов мало, а по качеству плоды ниже всякой критики. Роскошная природа и лень, доходящая до крайних пределов. Урядник Остап Степанчук «старикует». Это значит, что Степанчук, которому на Пасху минуло 45 лет, объявил себя «стариком», он уже «дед». В полном расцвете сил и здоровья, разума и опыта, он выходит из строя рабочих. Он больше не пашет, не боронит, а ходит только около дома, покормит коней, съездит на базар, на мельницу, да и то с сыном, чтобы тот мешки таскал. Главное же его занятие – это пить горилку с такими же «стариками» и ухаживать за снохами.

В самую разве страду, в сенокос и в жнитво, оседлает он своего гнедого и поведет на поле. Не думайте, что он там много наработает. Пройдет ряда два с косой, выругает за безделье своих домашних, да и засядет с кумом в тень копны. Из пазухи вылезает заветная бутылочка, и пошли приятные беседы о том, как в Питере купчихи конвойцев обожают, держат себя чисто, денег не жалеют и винцом запивают.

– То-то было житье; а тут страдай, да в этакую жару.

* * *

В станице Успенской армия простояла несколько дней. Отдохнули немного, отмыли в бане дорожную пыль, надели вымытое белье и освободились хоть ненадолго от внутреннего врага – вшей, которые одолевали добровольцев. Никакие средства, вроде нафталина, серного цвета и пр., не помогали; не было единственного надежного лекарства – чистоты. Все белье и все верхнее платье были переполнены насекомыми; а в страшной тесноте, на стоянках если и извел своих, так соседи наградят.

Через день прорвался в Успенскую и молодец Барцевич. Он, в своей отчаянной поездке, не потерял никого из спутников и привел с собой еще целую сотню донских казаков. Донцы были живыми свидетелями происходящих в области событий и объяснили все в штабе.

На этот раз вести, дошедшие до добровольцев, оказались верными. Южные станицы области объединились между собой, перестреляли представителей советской власти и их главных приверженцев и поднялись против большевиков. Но, чувствуя недостаток своих сил, они прислали депутацию и просили добровольцев забыть старые казачьи грехи и прийти снова на Дон на помощь к восставшим. Генерал Деникин созвал совет для обсуждения этой желанной просьбы. На совете, конечно, решили немедленно идти на Дон.

Последний удар армия нанесла ставропольским большевикам под Новолокинскими хуторами, а затем 16 апреля вышла из станицы Успенской, взяв направление на север, как бы на селение Белоглинное. Ночью добровольцы свернули с этой дороги на северо-запад и подошли к железнодорожной линии, верст на 8 юго-западнее селения Белоглинного.

Разъезды донесли, что по линии идет какой-то поезд. Армия остановилась в котловине около линии и замерла. Медленно тащился товарный поезд из Тихорецкой на Торговую. С трудом брал он подъем.

– Увидит или не увидит?

Казалось, паровоз как бы нарочно замедлял ход и всматривался своими круглыми глазами в темноту. Должно быть, ничего не увидел и, спокойно пыхтя, взобрался на гору. Сейчас же после его прохода обоз бросился через железную дорогу. Уже рассветало. Через час со стороны Белоглинного показался броневой поезд и сразу открыл артиллерийский огонь по переходу. Но два взрыва, справа и слева от перехода, дали ему знать, что он опоздал.

Еще и еще поезда и густые цепи пехоты двинулись на обоз. Завязался бой, но обоз рысью мчался по дороге, и голова его уже втягивалась в село Горькобалковское. Несколько снарядов разорвалось в обозе, и между прочими был убит член Кубанской Рады и тяжело ранен один из представителей Кубанского правительства. Добровольцы выразили кубанским офицерам свое соболезнование по поводу такой потери.

– Черт бы их взял, – неожиданно услышали добровольцы, – и чего вы таскаете с собой эту дрянь, утопили бы их в первой реке. Они завели всю смуту на Кубани. Поверьте, раскаетесь и вы, что их спасали.

Добровольцы были в полном недоумении. Кто знал тогда, что слова эти были пророческими.

В селе Горькобалковском местные большевики спросонья задумали оказать сопротивление, но были уничтожены квартирьерами. Квартирьерам армии, несмотря на их мирные задачи, не раз приходилось исполнять свои обязанности с оружием в руках. За этот, хотя и короткий бой, перед выходом армии из селения, зажжено было большевистское предместье, и долго горело, встревожив всю округу. В станице Плосской армия вышла на свою старую дорогу.

19 апреля добровольцы вернулись в знаменитую Лежанку. Лежанка – большое и богатое село. Маленькая армия удобно расположилась в нем, и добровольцы опять мечтали о некотором отдыхе перед переходом на Дон. Но ждать было нельзя. Новости оказались плохие. Большевики заняли из восставших станиц – Ольгинскую, Хомутовскую, Кагальницкую, Мечетинскую и угрожали Егорлыцкой. В последней станице жители уже уложились на подводы и собирались выбираться в степи Сальского округа.

Генерал Деникин разделил свою армию на три части. Первый отряд направился в село Гуляй-Борисовка, самый центр большевизма на юге Донской области. Второй отряд двинулся на помощь Егорлыцкой. Наконец, третий отряд, из Офицерского полка и двух конных сотен, остался в Лежанке, для защиты штаба, обоза и санитарного транспорта.

Лишь только первые два отряда отошли от Лежанки, как немедленно обозначилось наступление на село неприятеля со значительными силами. Два дня Офицерский полк отбивал атаки большевиков. С утра до вечера обстреливали село снарядами. Становилось тесно. Большевики стягивали все новые и новые силы, пытаясь отрезать Лежанку от сообщения с Егорлыцкой. Наконец телефонная линия перестала действовать; очевидно, разъезды неприятеля перервали ее.

С наблюдательного пункта видно было движение неприятельских колонн по направлению к Егорлыцкой дороге. Между тем в резерве оставались лишь две роты Офицерского полка, то есть около 200 штыков. Быстрым шагом вышли офицеры из Лежанки, рассыпались в цепи и залегли недалеко от дороги. Густые неприятельские цепи подошли уже на полторы тысячи шагов к дороге и открыли беглый огонь. Пулеметы трещали не смолкая. Над залегшими добровольцами непрерывно рвалась шрапнель. Офицеры лежали как мертвые – ни одного выстрела в ответ.

Движение неприятеля замедлилось; цепи его залегли. Лишь какие-то всадники, как потом говорили, матросы, носились по цепям и стегали солдат плетьми. Большевики поднялись и быстро двинулись вперед. Опять никакого ответа. Неприятель опять залег. Еще и еще раз то же самое; все то же молчание. Наконец, когда красные подошли к офицерам шагов на пятьсот, те встали и молча двинулись вперед.

Где же враг? Только пятки сверкали в воздухе. Все долой. Винтовки, шапки, шинели, пулеметы, сапоги – вот все, что осталось от нескольких красных батальонов. Пустили конницу вдогонку, и 500 трупов показывали дорогу отступления. В двух офицерских ротах ни одной потери. Так второй раз под Лежанкой полк показал, как дерутся офицеры.

Телефонную линию с Егорлыцкой восстановили, но обоз уже без всякого прикрытия выслали на Дон. В Великую субботу вечером 21 апреля вышли транспорты из Лежанки. Опять ужасный норд-ост не дает покоя. Страшный холод пронизывает насквозь. Ветер поднимает тучи морозной пыли и засыпает глаза. Негде остановиться, чтобы хоть на минуту укрыться от стужи. Курить запрещено; можно нарваться на разъезды красных, прямо беда. Но вот навстречу несутся отдаленные звуки колокола. Бьют к пасхальной утрене, и обоз втягивается в Егорлыцкую в самую пору. Успели обмыть с себя грязь, выколотить платье и попали еще к церковной службе.

– Христос воскресе, – возгласил батюшка.

– Воистину воскресе, – ответили радостно и казаки, и добровольцы.

Объятия были искренними. Все старое забыто. Угощали казаки на славу. Явилась и водочка, и винцо. Столы трещали под окороками, гусями, заливными поросятами, пасхами, куличами и прочей снедью. Забыли про большевиков и разговелись по-настоящему. Но глаза слипались; хозяева разостлали тулупы и попоны на полу, накрыли чистыми простынями и оставили гостей в покое. В первый раз после трех месяцев удалось раздеться и лечь на чистое белье.

* * *

На другой день Пасхи в Егорлыцкую пришел и Офицерский полк. По дороге добровольцы разрушили, и весьма основательно, железнодорожную линию, соединявшую Егорлыцкую с селом Торговым, что и прекратило периодические нападения броневых поездов с юга.

Первый и второй отряды армии, высланные из Лежанки, успешно исполнили свои задачи. Гуляй-Борисовка была взята после ожесточенного боя, и местные большевики рассеялись. Второй же отряд, поддержав казаков под Егорлыцкой, двинулся вместе с ними на Мечетинскую, затем были взяты обратно у красных Хомутовская и, наконец, Ольгинская. В то же время и генерал Попов со своими казаками вышел также из зимовников. Сломив сопротивление большевиков в Черкасском округе, казаки освободили и свою столицу – Новочеркасск.

К началу мая 1918 года от большевиков были очищены: Черкасский округ, северная часть Сальского и почти весь Ростовский округ. В последнем красные держались лишь по владикавказской железной дороге, от Батайска до Кущевской и западнее этой линии. Ростов занимали пришедшие через Украину немецкие войска. Немцы делали попытки, через посредников, войти в сношения с добровольцами, но командующий армией и генерал Алексеев решительно отказались от каких-либо разговоров об этом, хотя союзники совсем не исполнили своих обещаний. Так и простояли весну 1918 года обе армии недалеко друг от друга, не завязывая никаких сношений, пока добровольцы не ушли на Кубань в июне месяце.

25 апреля 1918 года штаб Добровольческой армии и транспорты перешли в станицу Мечетинскую. Тридцать пять боев выдержала армия за три месяца похода. Настало, наконец, время для отдыха. Можно было позаботиться о раненых.

Санитарная часть была одной из самых слабых сторон в Ледяном походе. Медикаментов было очень мало; ничтожное их количество, взятое из Ростова и Новочеркасска, было использовано в первые же дни похода. В города армия не заходила, а сельские аптеки сами нуждались в лекарствах. Иногда захватывали кое-что у большевиков. Перевязочного материла тоже не хватало. Перевязывали рваным бельем. От недостатка медикаментов и перевязочных средств раны гноились, и больные погибали от осложнений. Тяжелым был вопрос об одежде и обуви для раненых.

Строевые части также были в лохмотьях, без белья, без сапог. Однако удачные бои давали не только снаряды и патроны, но также обмундирование и обувь. И то и другое снимали с мертвых, да так, окровавленное, и надевали на себя. Для раненых некому было доставать одежды; правда, в селениях реквизировали некоторые, самые необходимые вещи, но их было мало, и раненые были в ужасном положении.

Армия все время была в движении, и раненых перевозили изо дня в день. Нелегко было им и в начале похода, когда добровольцы совершали переходы по 20–30 верст в день. Но как тяжко отзывались на них последние дни, когда армия проходила по 50–60 верст и когда повозки шли на рысях! Как Бог сохранил их? Как половина их не погибла? Мучились раненые, мучениками же были и врачи, и сестры милосердия.

Личный персонал был ничтожным по численности и работал, выбиваясь из сил. Число раненых росло с каждым днем, и, наконец, половина добровольцев оказалась в лазаретах. Их надо было принять, осмотреть, перевязать иногда более 100 человек в день и в то же время заботиться и о прежних пациентах.

На медицинском персонале лежала не только медицинская часть, но и хозяйственная. По приезде на ночлег надо было снять раненых с повозок, приготовить солому для постели на полу, уложить и сейчас же бежать в отделение, чтобы получить съестные припасы, пока другие не расхватали. Вернувшись, сестры готовили пищу, пока врачи перевязывали. Кончалась вся работа к полночи, а утром, в 5–6 часов, надо опять поить пациентов чаем, спешно грузить на подводы и выступать.

Бедные сестры изорвали все свое белье на перевязки и носили только наспех вымытые солдатские рубахи. Их положение было вообще очень тяжелым. Весь день и всю ночь на глазах мужчин. Мужчины как-то легче привыкают к грязи, но бедные сестры страдали ужасно. Сколько их погибло в боях? Сколько было изувеченных на всю жизнь? Но они шли и шли вперед, под самые пулеметы, и бестрепетными руками облегчали страдания раненых. А что ожидало бы их в случае поражения армии? Даже подумать страшно.

Кто из добровольцев не помнит милую сестру Васю? Одетая с самого начала похода солдатом, грубоватая, но бесконечно добродушная, она вносила с собой всегда шум и оживление. Со смехом исполняла Вася самые тяжелые и грязные работы, веселой шуткой рассеивала мрачное настроение раненых. И это безобидное существо испытало впоследствии ужасные страдания. Прежде всего пришло известие, что ее муж и маленький сынок замучены большевиками. Ужасное горе сковало смеявшиеся когда-то уста Васи, и добрые глаза ее потухли, вспыхивая лишь временами мрачным, почти безумным огнем.

Через несколько дней отряд, при котором состояла она, был разбит, окружен, и Вася попала в плен к большевикам. За отказ исполнить позорные требования пять дней били они ее железными шомполами и, окровавленную, истерзанную бросили в сырой и холодный подвал. Все выдержала железная натура Васи. Она могла бы избавиться от мучений; у нее был с собой, как и у других сестер, стрихнин. Но Вася не хотела умирать. Она чего-то как бы ждала – и дождалась. Заболел комиссар отряда, и ей приказали за ним ходить. Вася аккуратно исполняла свои обязанности. Однажды вечером навестить больного приехали два других соседних комиссара, и началось пьянство. Вася развела стрихнин, подмешала его к вину и исчезла. Наутро в квартире нашли три ужасных трупа.

* * *

После переговоров с казаками южной армии решено было отправить санитарный обоз в Новочеркасск. Но и последний путь добровольцев не обошелся без боя, правда, только дипломатического, с центральными казачьими властями. Посланный вперед член Государственной Думы Л. В. Половцов обратился за разрешением вопроса о размещении раненых к начальнику штаба походного атамана, полковнику Сидорину.

– Ни одного раненого мы в Новочеркасск не пустим. Везите их в Ростов, – заявил полковник Сидорин.

– Как – в Ростов? Да ведь в Ростове немцы.

– Ну так что же?

– Значит, вы хотите, чтобы мы дали полторы тысячи заложников немцам? Неужели вы не понимаете, – добавил Половцов, – что произойдет? Зачем же вы нас звали?

– Что делать, – ответил Сидорин.

Генерала Попова в городе не было. В атаманском дворце Половцов нашел Янова, председателя правительства Донской области.

– Хотя я и не имею прямых приказаний генерала Деникина по этому вопросу, – заявил ему Половцов, – но могу вам сказать наверное, что, если вы не примете наших раненых, Добровольческая армия сейчас же уйдет с Дона.

Янов просил подождать до следующего дня, и назавтра Половцов уже телеграфировал об отданных правительством Дона распоряжениях по подготовке помещений для раненых.

Лазареты были оборудованы плохо, но все-таки они были раем для бедных вечных странников. Какое счастье – сбросить с себя эти грязные, рваные лохмотья, полные ужасных паразитов, вымыться в ванне и превратиться из кочующего дикаря в цивилизованного человека!