Выступление Юнкерской батареи в Корниловский поход[343]

9 февраля 1918 года, в 22 часа, Юнкерская батарея выступила в свой 1-й Кубанский поход. Люди и лошади, утомленные дневным боем, не успевшие еще отдохнуть, напрягая последние усилия, с трудом вытягивали свои ноги из рыхлого снега. Батарея шла в главных силах. Впереди шли обозы с ранеными, ехавшими на автомобилях, санях, подводах и реквизированных извозчиках. Прикрывать отступление остались: Студенческий батальон и одна офицерская рота, которые боя не вели, вследствие пассивности противника, и вскоре присоединились к хвосту общей колонны. Было темно, и нельзя было разобрать, каков численный состав колонны, и поэтому первый раз, генералам Корнилову и Алексееву удалось подсчитать свои силы только утром, после переправы через Дон.

Никто не знал, куда мы идем, и только по мере нашего продвижения стало выясняться, что мы держим путь на станицу Аксайскую. Колонна растянулась версты на три. В ночной тишине слышался скрип колес и саней и дикий крик возниц, понукавших выбивающихся из сил лошадей. Накатанной дороги не было, и потому версты через четыре, нам стали попадаться на пути брошенные машины, подводы, походные кухни и прочее, все завязшее в снегу. Все приводилось в полную негодность, по всему видно было, что люди, идущие по дороге, не хотели оставить врагу ничего, могущего пойти ему на пользу.

Впереди главных сил, пешком, увязая в снегу, шел генерал Корнилов, один только знавший, куда и зачем идет эта горсть храбрецов, выражающая своим походом протест всему миру. Труден и бесконечно долог показался ночной переход.

10-го стало светать, и в полумраке показался переезд железной дороги Ростов – Новочеркасск. Дабы прикрыть от бронепоезда со стороны Ростова, была послана в его сторону подрывная команда, которой ставилось задачей взорвать имеющиеся на пути небольшие мостики и разобрать в нескольких местах путь, что и было выполнено.

Дойдя до полотна, голова колонны повернула в сторону станции Аксай и пошла по полотну, прыгая и громыхая подводами по шпалам. Батарее также пришлось свернуть на полотно, и с большим трудом удалось направить ее по желаемому пути, снимая орудия с передков, выпрягая уносы и перетаскивая через рельсы передки на одних корнях, а орудия на руках и без того уже уставших и промерзших юнкеров. При дальнейшем следовании на пути колонны встречались железнодорожные мостики, дыры между шпалами, которые приходилось юнкерам закладывать досками и встречающимся на пути подручным материалом. Двигаться через такие животрепещущие мостики нужно было осторожно, т. к. лошади копытами проваливались в щели, а после прохождения каждого орудия настилка настолько портилась, что приходилось ее вновь ремонтировать, что затрудняло и замедляло движение батареи.

Только к 6 часам батарея добралась до станицы Аксайской, где была размещена по квартирам и имела возможность отдохнуть два часа после трудного перехода, в ожидании своей очереди для переправы через Дон. Моста, вследствие того что он плавучий, а Дон замерз, не было. Переправа производилась по льду, а он был так тонок, что приходилось переправляться по очереди подводам, а орудия даже разбирать по частям.

Первым начал переправу генерал Алексеев, который, опираясь на палочку и пробуя ею крепость льда, на глазах всей армии перешел Дон. В этот момент рассеялись тучи, нависшие над Доном, и выглянувшее солнце осветило старческую фигуру любимого генерала. Казалось, что даже природа сочувствует нам в нашем деле и солнце своим светом благославляет на далекий, полный лишений крестный путь.

За генералом Алексеевым шел генерал Корнилов со своим конвоем, а за ними потянулись обозы, раненые, одиночные люди и лошади. Все спешили как можно скорее переправиться, т. к. лед трещал, и с каждым часом становилось опаснее и опаснее переправляться. На каждом берегу реки стояли небольшие команды с офицерами во главе, которым было поручено строго следить за порядком переправляющихся и вести среди них очередь.

После обоза и раненых начала переправу Юнкерская батарея 4-орудийного состава, потом пехота и конница. Выяснилось, что орудия придется разбирать по частям и переправлять на санях, и для этой цели подполковник Миончинский послал нескольких юнкеров к казакам станицы за санями. Здесь нам пришлось столкнуться с враждебно настроенными к армии казаками, которые ругали нас в глаза и наотрез отказались чем-либо помочь. Только вид нагаек и винтовок заставил их смириться, и они, ворча и ругаясь, были вынуждены предоставить в наше распоряжение несколько саней.

Началась историческая переправа батареи. Лошадей выпрягали и по парам в подводу переводили через лед. Орудия снимались с передков, снаряды выгружали в сани, чтобы облегчить передки и потом их на руках перетащить по льду. Причем въезд на лед и выезд на другой берег успели настолько раскатать, что берег от льда разделяла ледяная вода, глубиною до одного аршина, по которой приходилось переходить юнкерам, таща за собою пушки и передки. Когда же расстояние между берегом и льдом увеличилось до двух сажен, то пришлось его закладывать бревнами и досками, которые с большими скандалами доставались у местных казаков. После переправы передков было приступлено к орудиям.

Тела орудий снимались, укладывались на сани и перевозились на ту сторону, а облегченный таким образом лафет перевозился юнкерами на руках. В течение всей переправы батареи ею руководил командир батареи, который подбадривал юнкеров своим бодрым видом, воодушевляя их, заставляя замерзших и уставших от работы с ключами и молотками при разборке снова браться за работу и веселее работать. Надо было торопиться, ибо вдали уже слышалась ружейная и пулеметная трескотня и изредка долетал гул бухающих орудий.

Батарея уже переправила три орудия, дошла очередь и до 4-го, но здесь пришлось столкнуться с затруднением. Никакими усилиями не удавалось отвинтить гайку соединительного болта, чтобы, вынув его, можно было снять тело орудия. Гайка не поддавалась, а время не ждало, пошли в ход все инструменты, и вот, чтобы не бросать орудия, было решено его перевезти на руках. Тут же под мостом была найдена чугунная труба, длиной в аршин пять, которую заложили поперек под сошник так, чтобы с каждой стороны лафета оставались концы около 2 аршин, за которые взялись юнкера и, помогая за колеса, щит и другие выступы пушки, докатили ее к переправе.

Всех было человек 15, и все они знали, что если лед не выдержит тяжести пушки и стольких людей, то все погибнут. Но каждый знал, что он идет на рискованное и лихое дело, а потому, подбодряемые словами подполковника Миончинского «С Богом», пушку смело и решительно вкатили на лед. Лед слегка хрустнул под колесами, но ее моментально покатили дальше и таким образом спасли от провала. Катили орудие сначала шагом. Сзади ее шел спокойно подполковник Миончинский, который напряженно следил за трещавшим все более и более льдом, по мере приближения к середине Дона. На самой середине лед сильно хрустнул и дал трещину, в которую начало погружаться одно колесо. Все как-то замерли в ожидании катастрофы и от неожиданности слегка приостановили движение, но в этот момент раздалась громкая и решительная команда нерастерявшегося командира: «Бегом марш». Все напрягли силы и бегом покатили орудие дальше.

Лед продолжал трещать и лопаться под колесами, сзади слышались все чаще и чаще оклики командира: «Скорее, скорее». Люди от быстрого бега и большой тяжести почти выдохлись, и только любовь к пушке, к батарейному командиру и желание не осрамить батарею и доставить на тот берег все 4 орудия заставили совершенно выбившихся из сил юнкеров тащить дальше орудие. Но вот уже до берега оставалось несколько сажен, еще одно усилие – и пушка на берегу, а люди, тащившие ее, все до одного лежат на ней и, порывисто дыша, стараются отдышаться и прийти в себя. Так было переправлено 4-е орудие, и батарея приступила к сборке пушек. Когда переправа приходила к концу, батарее пришло приказание построиться для смотра генералами Алексеевым и Корниловым. Здесь впервые наши вожди подсчитали свои силы.

Нас было не много по сравнению со всей Советской Россией, но зато все мы считали, что «лучше смерть, чем рабство». И наше настроение вполне понял генерал Корнилов, решив, что с такой армией он может смело идти вперед, не боясь численного превосходства врага, т. к. его подчиненные ставили на карту самое дорогое, что у них осталось, – собственную жизнь. Осмотр частей начался, как неожиданно для всех в облаках загудел мотор и показался аэроплан, летевший на переправу со стороны Ростова. Кто-то громко приказал не бояться его, ибо это аппарат краевого правительства, все поглядывали на него, радуясь новому прибавлению к нашим силам. Вдруг неожиданно в воздухе что-то просвистело, а затем послышался оглушительный треск разорвавшейся бомбы, брошенной с аэроплана, потом другая, третья.

Моментально была открыта стрельба, и летчик не замедлил удалиться. Две бомбы разорвались на берегу, не принеся вреда, а третья упала недалеко от переправы в лед, чем немного и замедлила дальнейшую переправу. Через полчаса переправа закончилась, и колонна двинулась по дороге на станицу Ольгинскую.

В станицу батарея прибыла днем 10 февраля и разместилась по квартирам. День прошел спокойно, и ни о чем не приходилось думать, все отдыхали. 11-го начали прибывать из Новочеркасска наши раненые и отбившиеся от батареи офицеры и юнкера, узнавшие о нашем местопребывании и, несмотря на свои раны, не желающие остаться у большевиков.

В этот же день командир объявил, что генерал Корнилов приказал сделать батарею двухорудийного состава. Такая мера была вызвана желанием сделать батареи более поворотливыми и объяснялась малым количеством снарядов и пехоты. Нам было приказано сдать две запряженные пушки 2-й батарее, которая оставила своих лошадей и пушки по приказанию полковника Икишева. Немного погоревали по этому поводу юнкера, составили несколько куплетов «Журавля» на 2-ю батарею и два орудия передали. Личный состав этих двух орудий вошел в пеший взвод.

Стали: командиром батареи – подполковник Миончинский, 1-м орудием стал командовать штабс-капитан Шперлинг, 2-м – поручик Казанли[344], пешим взводом – поручик Боголюбский Н.[345], пулеметной командой – подпоручик Гагеман[346], командой разведчиков – подпоручик Давыдов[347], телефонистами – портупей-юнкер Александрин и заведующим хозяйством – капитан Межинский[348].

На второй день нашего пребывания в станице в батарее между двумя юнкерами произошел крупный инцидент, для ликвидации которого был выбран юнкерский суд чести, под председательством капитана Межинского.

Все отдельные отряды, батальоны и команды были сведены в более крупные единицы. Тут образовались: 1-й Офицерский полк – генерал Л. Марков; Корниловский Ударный – полковник Ийженцов; Юнкерский батальон – генерал М. Боровский; Партизанский полк – генерал Богаевский; артиллерийский дивизион – полковник Икишев – из 4 батарей по два орудия: Миончинский, Шмидт, Ерогин и Третьяков, Чехословаций инжерный батальон – капитан Неметчик, и конные отряды сведены в дивизион полковника Гершельмана.

12 февраля ознаменовалось для батареи радостным приказом, производившим всех юнкеров в первый офицерский чин – прапорщика. Теперь батарея стала называться 1-й Офицерской и состояла почти из прапорщиков, за исключением командного ее состава. За время стоянки в станице Ольгинской батарея отдыхала, приводила в приличный вид обтрепанное обмундирование, чистила лошадей и приводила в порядок материальную часть. 13-го утром армия двинулась в станицу Хомутовскую.

От Ольгинской до Лежанки[349]

С 13-го по 23 февраля 1918 года

13-го утром батарея вышла из Ольгинской. За станицей, в сторону Хомутовской, был назначен сборный пункт, где части занимали каждая свое место в порядке походного движения. Во все время похода дух молодых прапорщиков, их жизнерадостность и легкость, с которой они переносили лишения, ставились в пример всем, а юнкерские песни, распеваемые на сборных пунктах с бесшабашной удалью и с поразительной веселостью, притягивали к батарее массу посторонних.

Случалось отставать от батареи, догоняешь ее только на сборном месте, разобраться в этой массе конных, пеших людей и повозок и найти батарею очень трудно, но вот откуда-то издали несутся громовые раскаты хохота, свист, улюлюканья и звуки «Журавля», дружно подхватываемые хором, направляешься туда и безошибочно находишь 1-ю батарею. Около орудий много любопытных, пришедших послушать. Особенно нравилась всем артиллерийская песня – «На посту дивизиона».

(Ава – уменьшительное имя институтки Августы Пята, порученной батарее генералом Алексеевым во время похода при расформировании обозов; она ездила верхом с батарейной командой разведчиков, исполняя обязанность таковых. – К. С.)

Мимо батареи справа вытягивается на дорогу санитарный обоз, развеваются косынки сестер, громовое «Сестры лазарета красный крестик носят…» заставляет их моментально убраться в санитарки и смущенно задернуть занавеску. «По коням», – раздается команда. Пение моментально обрывается, еще момент – и все уже на местах. Полная тишина воцаряется на сборном пункте. Все взоры обращены к станице, оттуда медленно приближается отряд конных, видны белые папахи текинцев и развевающийся трехцветный флаг.

Впереди знакомая фигура генерала Корнилова, на высокой буланой лошади, в серой солдатской шинели и офицерской папахе. В холодном утреннем воздухе громко и четко разносится дружный ответ. Голова колонны двинулась, но мы еще стоим. Снова раздаются песни, смех и шутки. Опять: «По коням». Из станицы по дороге быстро несется отряд конных с развевающимся черным значком. Впереди них мчится генерал Марков, в белой папахе, в черной кожаной куртке, с нагайкой в руке. Он весь воплощенная энергия, сплошной порыв. Как дух проносится он мимо батареи, и наше дружное приветствие застает его уже в голове колонны. За ним поодиночке несется карьером отставший конвой.

Вот мимо батарей проезжает медленно генерал Алексеев, он сидит в своей любимой позе, боком на сиденье, с головой опущенной на руки, руки опираются на палку. Его доброе старческое лицо с ласковым участием смотрит на своих юнкеров. На всех лицах написано чувство благоговейного уважения. Но вот экипаж скрывается среди массы повозок, и батарея вытягивается на дорогу.

К вечеру прибываем в станицу Хомутовскую. На рассвете подъем, все готово к выступлению, но оно почему-то откладывается. Сидим в чистой просторной комнате и пьем чай. Слышится какое-то потрескивание и стук колес. Начал идти дождь, замечает кто-то. Нет, это стук обозных колес, отвечает другой. Пощелкивание усиливается, полное впечатление того, что большие дождевые капли стучат по железной крыше. «Что вы здесь сидите, – влетает хозяин, – по станице идет бой. Ваши уезжают». Пулей выскочили мы из дома и бросились в парк. Орудия уже выезжали рысью к выходу из станицы. В нашем районе рвались неприятельские снаряды. По улице в беспорядке неслись санитарные повозки, двуколки и подводы. Цепь партизан рассыпалась между домами, на углу трещал наш пулемет, изредка свистели пули.

Выезжаем на Кагальницкую дорогу, противник хорошо пристрелял ее, и снаряды ложатся у самой обочины. Наше счастье, что он стрелял гранатой, а не шрапнелью, иначе было бы хуже. Были и прямые попадания в обоз, перевернуло санитарную двуколку, ранило сестру. В батарее ранило 4 лошадей. Вся сплошная колонна обоза мчится рысью подряд версты три, батарея, повинуясь стихийному движению и находясь в середине обоза, следует тем же аллюром. От командира, оставшегося на окраине станицы, подъезжает разведчик с приказанием немедленно двигаться рысью назад. Поворачиваем, опять попадаем в сферу артиллерийского огня, становимся на полуоткрытую позицию, и двумя десятками снарядов подполковник Миончинский сбивает конную лаву, появившуюся на буграх. Она начинает отходить, но благодаря сгустившемуся туману преследование ее огнем становится невозможным. Бой стихает.

Все части вытягиваются на Кагальницкую дорогу и следуют по ней. Как потом выяснилось, Голубов с частями 4-й дивизии, с несколькими сотнями красных казаков и 2 конными орудиями произвел на армию неожиданный налет со стороны станции Злодейской. К вечеру снег растаял, вся дорога представляла собою какое-то сплошное болото, которое с остервенением месили люди и лошади. Спокойно перешли железную дорогу Батайск – Торговая.

Ночью пришли в станицу. Долго усталые шлепали в темноте, разыскивая свою квартиру. На следующий день желающим было предложено перейти в 4-ю батарею. Согласились четверо. Здесь мы простояли спокойно два дня и 17-го выступили в станицу Мечетинскую. Целый день месили грязь. Измученные лошади отказывались везти, и орудия то и дело останавливались. Кому не приходилось совершать такие тяжелые переходы, тот не знает, сколько напряжения, труда и колоссальных усилий понимается под фразой: «Дорога была тяжелая, батарея шла едва две версты в час». Измученные люди, стоя по колено в грязи, с отчаянной решимостью, написанной на забрызганных грязью лицах, как мухи облепляли пушку. «Раз, два, три», – слышался надрывающийся голос командира, звучащий то страшной злобой, то умоляющей просьбой, то безысходным отчаянием. Пушка сдвигалась с места. Пройдя сажен 50, опять останавливалась. И так всю дорогу.

Ночью пришли в Мечетинскую. Утром приказано было ехать в станичное правление за амуницией, оставленной казачьей батареей. Здесь же были куплены 4 лошади. На станичном сходе генерал Корнилов произнес речь, и его заключительные слова о том, что не пройдет и двух месяцев, как армия вновь вернется на Дон и тогда все теперешние враги будут ее встречать с распростертыми объятиями и слезами на глазах, произвели на казаков большое впечатление. Сумрачные и задумчивые выходили они из станичного правления, раздумывая над словами великого вождя. Генерал Корнилов верил в свои слова, и они сбылись.

Через два месяца армия, спеша на помощь изнемогавшему в борьбе Дону, вновь проходила через станицу Мечетинскую, но генерала Корнилова уже не было с ней. Он, ее вождь, первый патриот земли Русской, тот, на которого были обращены взоры всех еще оставшихся верными России, нашел себе безвременную могилу в Кубанских степях.

18 февраля перешли в станицу Егорлыцкую, последнюю станицу на границе Донской области. Дальше перед нами расстилались Кубанские степи.

20-го выяснилось, что в селе Лежанка, в 2,2 верстах от станицы, стоят остатки 39-й пехотной дивизии, 154-й пехотный Дербентский полк и 5-я горная батарея. Распропагандированные, они решили не пропускать нас в Ставропольскую губернию.

21-го утром подъем, идем брать село Лежанка. Наша батарея с 1-м Офицерским полком идет в авангарде. Пройдя большую часть пути, поднимаемся на бугор. Перед нами громадное село, лежащее по ту сторону реки Средний Егорлык; виден мост, около моста что-то нарыто, видимо окопы. Подходим ближе, раздается со стороны противника первый выстрел, потом другой, третий, стреляла горная батарея. Офицерский полк развернулся в боевой порядок и продвигается вперед, начинается ружейная трескотня. В это время наш командир замечает орудийные вспышки на левом краю площади, моментально мы снимаемся с передков, и через 5–8 минут нашего огня батарея противника спешно снимается и скрывается за домами.

Генерал Марков уже впереди, в цепях, он приказывает двум ротам делать демонстрацию атаки на мост, а двум другим перейти реку вброд одновременно выше и ниже моста. Полк поднимается и идет в атаку, ружейная трескотня достигает наивысшего напряжения. Батарея противника, вновь ставшая на позицию, обстреливает наши орудия, стоящие совершенно открыто на скате, обращенном к Лежанке. Проносится справа рысью 4-я батарея, влево разворачивается и Партизанский полк. Подполковник Миончинский решает подъехать еще ближе, беремся в передки и двигаемся вперед. Попадаем в сферу ружейного огня. Опять снимаемся с передков, и командир сбивает батарею красных. Ружейный огонь достигает такой силы, что во избежание лишних потерь передки отводятся за бугор и у орудий остаются по 5 номеров. Передки останавливаются за бугром, ездовые ложатся, мимо проносятся санитарные двуколки, мчатся конные ординарцы, ведут раненых.

Приезжает разведчик с приказанием подвезти ящичный передок. На передок кладут еще сверху лотки, на них садятся номера, и он рысью выезжает к батарее. До нее версты полторы, а противник уже начал обкладывать запряжку, снаряды ложатся у самого края дороги… Проскочим или нет, вертится у каждого… Издали батарея кажется двумя маленькими кучками людей, копошащимися у орудий; видно движение, вспышка, затем слышен глухой удар, опять вспышка, опять глухой удар. На светло-голубом небе, над батареей плывут беленькие облачка разрывов шрапнелей, не верится, что эти симпатичные клубочки несут с собою смерть и разрушение.

Подъезжаем ближе, глухие удары нашей батареи смешиваются с шуршащим полетом шрапнелей и визгом разрывающихся гранат красных. На ящике левого орудия видна стоящая во весь рост характерная фигура подполковника Миончинского, сюда уже доносится его громовой голос; вот он соскакивает с ящика, хватается за правило, сам ворочает пушку, затем отталкивает наводчика, садится сам на его место, потом со всеми номерами бросается на ящичное колесо, момент – и он снова на ящике и, несмотря на сильный ружейный огонь, наблюдает за разрывами. Своей колоссальной энергией он заражает всех. Во все моменты боя его громовой голос покрывает и треск шрапнелей, и визг гранат, и свист пуль.

Полный контраст представляет собой правое орудие, за наводчика сам штабс-капитан Шперлинг, быстро и молча исполняют номера его команды, вот его серая папаха наклоняется над щитом, выстрел, когда пыль рассеивается, он уже смотрит в бинокль. Слышна команда вполголоса, забегали номера, опять серая папаха наклоняется, опять выстрел.

Село занято нами, противник бежит на Белую Глину. Переезжаем через мост и въезжаем в улицу. Кучка офицеров окружает раненого красноармейца, останавливается проезжающий мимо генерал Корнилов. «Почему дрался?» – спрашивает он его. «Заставили идти», – отвечает тот. «Вот люди, – вскричал генерал Корнилов, – их заставляли идти против своей Родины, и они идут!»

Три офицера 39-й артбригады остались и перешли к нам, по приказанию генерала Корнилова их зачислили в 4-ю батарею: штабс-капитан Шпилиотов[350], подпоручики Парфенов[351] и Руссецкий[352], по слиянии этой батареи с нашей они служили у нас. В селе были захвачены запасы сахара, военные и интендантские склады. До поздней ночи перевозили оттуда амуницию, кроме того, нам достались два горных орудия.

Подпоручик Давыдов, как горный артиллерист, был послан привести их в порядок, но оказалось, что они были без замков, так что ничего нельзя было сделать. По рассказам жителей, красные бросили замки в какой-то колодезь. За находку их была обещана награда в 1000 рублей, но замков так и не нашли. Несколько орудийных лошадей, оставленных в селе и бегавших по улицам, были пойманы и приведены в батарею. К вечеру пошел дождь, и через полчаса вся площадь представляла сплошное море грязи, в которое широкими потоками вливалась грязь с улиц. Весь следующий день занимались пригонкой амуниции и 23 февраля выступили дальше.

От села Лежанка и до станицы Выселки[353]

Утром 23 февраля армия выступила из села Лежанка. Батарея шла в главных силах. О непролазной грязи не было и помину, шли по твердой, установившейся дороге. Переход прошел спокойно, и к вечеру колонна подошла к Плосской, первой кубанской станице, где и остановилась на ночевку, пройдя в этот день 12 верст. Квартиры были хорошие. Казаки встречали довольно радушно, хорошо угощали и почти все отказывались от денег. Первое впечатление от кубанцев великолепное.

24-го двинулись дальше. Батарея шла в арьергарде. Выйдя на назначенную дорогу и свернув немного в сторону, батарея остановилась и стала ждать своей очереди для вытягивания в колонну. Номера и ездовые, как всегда на остановках, собрались около одного из орудий. Шутки и смех, никогда не оставлявшие эту батарею, раздавались не умолкая. Вот показалась пехота. Прекратился шум, и грянула любимая песня пехоты – «На посту дивизиона», так встречала батарея свой полк, как и все родные ей части. Песня эта не имела ни начала ни конца и была всегда на «злобу дня» и вообще на слабые стороны части. Кто-то крикнул «Идет!» – и куплеты «Журавля» приветствуют доблестную 2-ю батарею, у которой две пушки, данные Юнкерской батареей.

«По коням» – и батарея вытягивается в колонну. Идем на станицу Незамаевскую. Часам к 12 колонна подходит к селу Ново-Ивановка, где привал на два часа. Подзакусив и подкормив лошадей, колонна продолжает путь и к 16–17 часам подходит к станице Незамаевской, одной из самых богатых станиц Кубани, встретившей армию на редкость хорошо. Была объявлена ночевка. Хозяева-казаки как будто сговорились нас обкормить и, угощая на славу, заставляли чуть ли не объедаться. Куриный суп, вареники, блины, яичница, закваски всех сортов, сметана, не говоря уже о великолепном белом хлебе, чай с медом – все это было в любой хате, и всем этим угощали гостеприимные казаки, ко всему были дни Масленицы.

Генерал Корнилов в тот же вечер говорил с казаками на сходе, встреченный шумными приветствиями и хлебом с солью, поднесенной стариками станичниками, которые постановили выставить сотню пеших и конных в его распоряжение. Как ни жалко было расставаться, но утром 25 февраля двинулись на станицу Веселую, куда подошли к часам 14, сделав 15 верст. Здесь должны были отдохнуть и к часам 20 двинуться дальше. Еще когда подходили к станице, командир говорил о том, что этом ночью или утром предстоит трудный переход с возможностью боя, которого почти не избежать, ввиду наличия бронепоездов красных, охраняющих железную дорогу.

К 20 часам прибыли на сборный пункт. Было совсем темно. Обычная при ночном движении брань и ругань то и дело раздавалась то здесь, то там. Особенно много ее обрушивалось на артиллеристов, т. к. в темноте при малейшем недосмотре ездовых колесами орудия или ящика ломались как скорлупы подводы, которых всегда бывало так много на сборных пунктах и число которых ночью, казалось, еще больше увеличивалось. Так и было в этот раз, и одна из подвод, несмотря на крики, была задета и раздавлена. Войска вытягивались в колонну, куда идем, никто не знал, предполагалось, что будем переходить железную дорогу Ростов – Тихорецкая.

Через несколько верст вынужденная остановка. Впереди оказалась небольшая трясина, однако достаточных размеров, чтобы препятствовать движению. Начали рубить оказавшийся поблизости кустарник и накладывать на трясину, засыпая соломой, которая, к счастью, поблизости оказалась в избытке. Работа кипела, и через полчаса можно было переезжать, но, правда, по одной повозке. Стало светать, когда дошла очередь до батареи. У построенной гати стояли генералы Корнилов и Марков. Батарея прошла благополучно, не застряв ни одним орудием, ни ящиком, и получила похвалу генерала Маркова: «Ну 1-я молодец». Вскоре пришли к хутору Упорному и, не останавливаясь, двинулись дальше. При выходе из хутора сразу увидели станицу Ново-Леушковскую, вправо от которой были слышны взрывы. Это конная подрывная команда, заранее высланная генерала Корниловым, взрывала железнодорожный путь. Армия, взяв направление на Ново-Леушковскую, то есть еще южнее, уже явно шла в неопределенном направлении. Генерал Корнилов, получивший сведения о большом скоплении бронепоездов и вообще сил противника на станции Сосыка, где последний готовился встретить армию, решил перейти железную дорогу здесь, рассчитывая обмануть их и избежать бой.

Так было и на самом деле. Дойдя до станции, конвой и пехота спиливали и рубили провода и телеграфные столбы. В станице, сделав остановку только минут на 10, колонна двинулась дальше. По выходе из станицы стала видна железная дорога и далеко вправо показались дымки. Это приближался красный бронепоезд, и, дойдя до места взорванного, он открыл артогонь по колонне. Стрельба с довольно большой дистанции мало приносила вреда, но все же он, пристрелявшись, мог разбить переезд пути и даже заставить принять бой. Было ясно, что надо было как-нибудь реагировать на стрельбу бронепоезда. Батарея подходила к переезду. На полотне стояли генерал Корнилов и Марков. Подполковник Миончинский, будучи удивлен отсутствием приказаний об открытии огня, решил сам обратиться к генералу Маркову. Последний на это ответил, что командир дивизиона доложил, что стрельба невозможна из-за дальности расстояния. Наш командир это опроверг, и генерал Марков приказал открыть огонь. Переехали переезд и, свернув с дороги, снялись с передков. Первый же выстрел лег на полотне перед бронепоездом, который стал отходить и спрятался за посадку. Дав еще два выстрела, подполковник Миончинский приказал 2-му орудию поручика Казанли выдвинуться вперед. Орудие, на рысях пройдя версты полторы-две, стало на открытую позицию и открыло огонь. Бронепоезд отошел еще немного и открыл огонь по орудию. Орудие сначала отстреливалось, но потом принуждено было переменить позицию на более закрытую. Армия между тем заканчивала переход полотна, и когда он совершился, то батарея взялась в передки и догнала колонну.

Настроение у всех, несмотря на проведенную без сна ночь, было отличное, день великолепный, солнце грело вовсю. В колонне говорили, что теперь будем идти по плодородному и богатому краю Кубани, где большевизм не успел еще пустить корни, и, наверное, без боев достигнем Екатеринодара, на который столько возлагалось самых радужных надежд и который был целью нашего похода. Восторгались генералом Корниловым, так удачно проведшим армию. К часам 11–12 подошли к Старо-Леушковской, где, сделав привал на 2 часа, двинулись на станицу Ирклиевскую, куда пришли к вечеру и расположились по квартирам на ночевку.

По сведениям казаков, перед Березанкой были сделаны пять рядов окопов. Так было и на самом деле. Противник встретил наш авангард ружейным и пулеметным огнем из окопов. Несмотря на это, он был выбит немедленно. Конница Гершельмана пошла в атаку и врубилась в бегущего противника. Были взяты пленные, много порублено в момент атаки, а село занято почти без боя. К часам 12–15 батарея уже стояла на квартирах. Проходя мимо окопов, случайно заметили, что из них торчит что-то. Прапорщики Сломинский и Дегас поскакали, и этот предмет оказался трубой Цейса, брошенной красными.

Село оказалось почти пустым, ибо, испуганные рассказами большевиков о причиняемых будто бы нами разгромах и разбоях, жители покинули свои дома. Часть же мужского населения благодаря этой провокации участвовала в оказанном нам сопротивлении, и поэтому пленные состояли большей частью из них. Генерал Корнилов приказал их выпороть и отпустить. Вечером узнали, что на наш арьергард, в котором шли чехословаки, по выходе их из станицы Незамаевской налетели два эскадрона большевиков, совершенно уничтоженных перекрестным пулеметным огнем. Генерал Корнилов пожаловал одному пулеметчику 5000 рублей за храбрость и меткость.

Утром 2-го армия двинулась из села Березанки на хутор Журавку, от которого оставалось до города Екатеринодара 50 верст. К хутору подошли к 15 часам, и здесь стали доходить слухи об оставлении города Кубанским отрядом. Только что успели встать на квартиры, как получено приказание выехать на позицию против подходящих бронепоездов. 2-е орудие стало на окраине селений, а 1-е выехало дальше, к железной дороге в сторону Выселок. Бронепоезда более не появлялись, и к вечеру орудия вернулись на свои квартиры.

С утра 3 марта предполагалось движение на Кореновку, но неожиданно выяснилось, что село Выселки, занимаемое конницей Гершельмана, оставлено и занято выбившими их ночью большевиками. Для занятия снова Выселок были посланы 1-й Офицерский полк, партизаны и 1-я батарея, а затем для решения участи боя генерал Корнилов направил и корниловцев, шедших по ту сторону полотна на Кореновку. Противник крепко засел в Выселках, укрепившись на Вальцовке. Наш командир рысью вывел батарею и под пулеметным и ружейным огнем, находясь впереди наших цепей, открыл огонь по заводу. Телефонисты, не успевшие собрать провод, были нещадно ругаемы Миончинским, обещавшим всех их расстрелять, если через 5 минут не будет проведен провод, который был необходим, т. к. он хотел выдвинуться поближе, чтобы рассмотреть расположение красных пулеметов.

Партизаны, получившие участок завода, находились под убийственным огнем и несли большие потери. Батарея снова взялась в передки и понеслась вперед, но, подъехав саженей на 200 от завода, должна была стать на позицию из-за сильного огня противника.

Телефонисты, задыхаясь, сматывали провод, но командир, будучи вообще человеком добрым и негрубым, был беспощаден. Прапорщик Тольский[354] был «козлом отпущения» в таких случаях. Он несколько раз был приговорен к расстрелу, два раза к повешению, и на сей раз ему грозила опасность быть застреленным из нагана. Тольский, будучи от природы толстым, делал невероятные усилия. Но, как бой кончался, командир извинялся за свою горячность.

В это время партизаны кинулись в атаку. Все заклокотало. Но, несмотря на огонь, достигший громадных размеров, противник был выбит и стал отходить, преследуемый нами. Батарея, пострелявши с бугра за селением, вернулась в село и стала по квартирам, вместе с Офицерским полком, а другие части вернулись в хутора Журавские.

В батарее ранен в ногу прапорщик Мино, в пехоте много потерь, убит полковник Краснянский и в 10-й раз ранен поручик Курочкин, с которым батарея вместе дралась под Каменским.

Станица Кореновская – станица Некрасовская

(4–7 марта 1918 года)[355]

Разбивши красных в бою 3 марта под Выселками, занявши ее и основательно испортив в районе станции Выселки железнодорожные пути, стрелки и мосты, армия, обеспечивши себя таким образом на некоторое время от противника со стороны Тихорецкой, продолжала свое движение к центру Кубани – Екатеринодару, и следующим пунктом, лежащим на этом пути, была большая станция Станичная и расположенная при ней большая станица Кореновская.

Армия, в ночь с 3-го на 4-е, выступила на Кореновскую, как потом оказалось, занятую крупными силами красных. Согласно приказанию, генерал Марков из Выселок с 1-м Офицерским полком и нашей батареей должен был выдвинуться левее наших главных сил и обходом правого фланга противника решить участь боя.

С рассветом 4-го эта обходная колонна выступила из Выселок, перейдя у станции полотно железной дороги, направилась в сторону Кореновки. Было ясное, чуть морозное утро, справа сзади от времени до времени взрывы, это подрывные команды портили железный путь. Бодро и уверенно двигался полк со своею батареей, бывшие почти всегда вместе, под командой своего любимого генерала, этого рыцаря без страха и упрека. Где-то впереди начал слышаться гул орудий, вначале глухой, отдаленный, становившийся все яснее по мере продвижения колонны вперед. Главные силы вели бой под Кореновской.

Перейдя вторично железную дорогу у разъезда Козырки, сделали небольшую остановку в хуторе Малеванном и вновь перешли у хутора на левую сторону полотна (смотря на Екатеринодар). Еще немного – и колонна вступила в сферу артогня. Полк стал быстро разворачиваться в цепи и продвигаться вперед. Батарея открыла огонь. Силы противника были очень велики, несколько рядов окопов, густо занятых, бесконечными линиями отходили в обе стороны от полотна, артиллерия стреляла очень метко, и вообще по всему видно было, что противник придавал бою большое значение.

Вследствие громадного превосходства красных обойти фланг их было невозможно, и части генерала Маркова завязали фронтальный бой. Большевики сосредоточили всю силу своего огня, как пехотного, так и артиллерии, с бронепоездом, маневрирующим и обстреливающим продольным огнем, чем сильно задерживали продвижение и наносили большие потери.

Стали появляться раненые. На левом фланге они сосредоточили почти сплошь «красу и гордость революции» – матросов, которые держались очень стойко, подпуская к себе на 150–200 шагов. 6 раз ходили офицерские цепи в атаку на окопы противника и не могли его сбить.

Вправо на бугре, на батарейном наблюдательном пункте, развевался трехцветный флаг и находились генералы Корнилов и Марков и наш Миончинский, туда же по приказанию последнего был выдвинут батарейный пулемет с поручиком Гагеманом, а вправо от бугра рассыпался наш пеший взвод поручика Боголюбского. Как сама батарея, так и бугор подвергались сильному обстрелу стоящих возле станции батарей противника.

Осколками разорвавшихся гранат был легко ранен в правый висок штабс-капитан Шперлинг, отправившийся выбирать новую позицию, оставшийся в строю; старший офицер батареи капитан Глотов Александр[356] тяжело ранен в живот, и через несколько дней он скончался.

День уже клонился к вечеру, а противник все еще не был сломлен. Израсходованы уже все резервы. Наши орудия готовились к решительной атаке. К цепям подвезли патроны, орудию штабс-капитана Шперлинга приказано стрелять по району станции и бронепоезду, а 2-му поручика Казанли – по окопам противника. Началась атака по всему фронту. Красные, наконец, не выдержали дружного натиска пехоты и меткого огня батареи и начали отступать за реку, куда вслед за ними по железнодорожному мосту выдвинулось два-три ближайших к полотну офицерских взвода.

На крайнем правом фланге Юнкерский батальон с 4-й батареей, сбив большевиков, перешел речку, ворвавшись с северо-восточной стороны окраины в станицу, и стал выдвигаться к линии железной дороги. Бронепоезд, вышедший было со станции с целью отрезать перешедших на левый берег реки от моста, огнем нашей батареи был отогнан и, под угрозой самому быть отрезанному юнкерами, поспешно отошел на Платнировскую, следующую станцию.

Во время обстрела станции удачным попаданием орудия штабс-капитана Шперлинга в стоящий на станции состав был перебит крюк оцепления паровоза с ближайшим вагоном, и т. к. состав стоял головой в сторону Екатеринодара, то паровоз, бросивши состав, отошел на Платнировскую. Бой кончился. Противник, оставив на поле много убитых и раненых, отступил на запад. Утомленные длительным боем, понеся также большие потери, вступили добровольцы в станицу. Батарея, перейдя по гати речку, подходила к станции, где в вагонах захваченного состава найдены запасы хлеба, консервов, мяса, галет, белье и медикаменты, а главное – около 800 снарядов и патроны, особенно ценные для армии, не имевшей тыла с арсеналами, заводами и складами и вынужденной добывать для себя боевые припасы ценой жизни и крови своих бойцов.

Сейчас же были поданы зарядные ящики, и их стали нагружать снарядами, после чего двинулись в станицу и расположились на ночлег. Вечером красные делали попытку перейти при поддержке бронепоезда в наступление, но нашей пехоте удалось их отбить, и они отошли.

Наступило 5 марта. В штабе в это время произошло совещание старших начальников, в связи с полученными в Кореновке сведениями о том, что Екатеринодар пал 28 февраля и Кубанский отряд с войсковым правительством, на соединение с которыми шла наша армия, оставив город, отошел за Кубань – в горы. Надо было выяснить дальнейший путь армии, и генерал Корнилов решил повернуть на юг и, форсировав Кубань, идти на соединение с отступившими. Местом переправы через Кубань выбрана станица Усть-Лабинская, где имелся постоянный мост.

Весь день 5-го батарея стояла в районе станции на позиции и отгоняла несколько раз от направления на Платнировскую бронепоезд противника. На наблюдательном пункте – большой паровой мельнице – находились командир, штабс-капитан Шперлинг и несколько разведчиков. Вдруг днем, во время общего затишья, внезапно сзади, довольно близко, началась частая ружейная стрельба; создалось впечатление пехотного боя, произошло небольшое смущение, каждый подумал: неужели это красные наступают с тыла, со стороны Выселок. Посланы разведчики, узнать, в чем дело. Но вот прискакал на батарею от генерала Маркова ординарец и сообщил, что это уничтожают на мосту через реку Бейсужек захваченные на станции в большом количестве берданочные патроны. В этот же день, узнав о нахождении генерала Корнилова в Кореновской, сюда прибыла из станицы Брюховецкой группа в 400 казаков-добровольцев и присоединились к армии.

С наступлением темноты 1-я батарея отошла в станицу, а в ночь с 5-го на 6-е вся армия, выступив из Кореновской и перейдя на переезд у станции линию железной дороги, двинулась на юг.

Батарея шла в главных силах. С рассветом сзади началась стрельба, это генерал Богаевский, почти всегда прикрывавший движение армии, вел арьергардный бой с наседавшими от Платнировской красными. Почти не останавливаясь, прошли лежащую на пути станицу Раздольную и быстрым шагом двигались к Усть-Лабинской. Необходимо было как можно скорее пересечь железную дорогу и овладеть переправой, прежде чем красные, разгадав замыслы наши, подтянут сюда бронепоезда и силы со стороны Екатеринодара и Кавказской. Вот, наконец, показались водокачка, станция, несколько церквей, телеграфные столбы и железнодорожная насыпь. Все было спокойно. В сторону Екатеринодара удалялось несколько дымков.

Как выяснила разведка, красные незначительными силами занимали окопы по ту сторону железной дороги. Быстро разворачивались наши цепи. Рысью выехала 1-я батарея и, свернув вправо от дороги, открыла огонь. Возле батареи разворачивался на ходу Чехословацкий инженерный батальон. Левее дороги стояла 4-я батарея. Тут недалеко наблюдал за боем, в трубу Цейса, генерал Алексеев. После короткой перестрелки противник бежал. Громадная станица и важная переправа взяты почти без потерь. По мосту уже переходят на левый берег обозы и армейский лазарет. Целый день большевики ничего не предпринимали, только к вечеру со стороны Ладожской показалось несколько эшелонов, выгрузивших пехоту и 4-орудийную батарею, начавшую обстреливать станцию и окраину станицы.

Батарея, оставаясь еще на правом берегу реки, стала на площади около почтово-телеграфной конторы и открыла огонь по буссоли. Пеший взвод, по приказанию командира, усиленно поливал водою пыльное пространство перед орудиями. Противник скоро был сбит, и преследовавшая его наша пехота чуть не захватила брошенные им орудия, но не захватила их, т. к. наступила темнота, и она была отозвана.

В ночь на 7 марта батарея переправилась через Кубань и пришла в станицу Некрасовскую, расположенную в 7–8 верстах от реки, на правом высоком берегу реки Лабы.

Горящие хутора[357]

Темная, тихая ночь. С переправы слышится сдержанный гул голосов. Отпрягли уносы, орудия на одних корнях будут спущены к мосту, дальше их покатят на руках; конные перейдут реку вброд, пешие по доскам, перекинутым через ряд затопленных телег – своеобразных понтонов.

Скупы слова, слово – дело. Кони дрожат мелкой дрожью, пугливо храпят, чуя холодную ванну. Вперед. Сначала мелко, хорошо бы так до конца, нет, забурлили живые моторы, поплыли…

Берег – слава Богу. Рысью по отмели к мосту, чтобы не застудить лошадей и поскорее принять переправленные пушки. Проскакивая мимо одинокого стога, каждый норовил выщипнуть клочок, чтобы потом, когда остановятся, свернуть из него жгут и обтереть им насухо свою лошадь. Переправа закончена благополучно, и батарея легко поднялась наверх, по крутому берегу реки Лабы.

Весь горизонт был усеян какими-то на первый взгляд удивительно яркими точками, так светятся черноморские маяки – без снопов, без отбрасываемых в пространство лучей, а сплошным огненным шаром. Вместе с подошедшей пехотой батарея двинулась к одному из таких маяков. Чем ближе подходили, тем яснее становилось, что это не что иное, как зарево больших пожаров, горели хутора иногородних, подожженные казаками за захват и раздел войсковой земли. Вскоре начал доноситься отчетливый запах гари, повеяло теплом, а когда подтянулись к околице, просто жаром. Сделали попытку обойти этот огромный костер, дороги нет, втянулись в пылающую улицу: ни одного уцелевшего дома, сплошное море огня с обеих сторон.

Жуткая картина. Вокруг пожарища ни души, жители куда-то исчезли, словно провалились сквозь землю… Быть может, угнаны в полон пришедшею из тьмы веков ордою обров или лихих наездников половецкого хана. Так горели посады Москвы в дни торжества татар, в нашествие Наполеона. Нет, тогда был грабеж победителей, вакханалия алчности, победный клик врага-чужестранца, в те времена немой язык огня оживлялся присутствием людей, творивших позор или подвиг, несших с собою разгул, насилие и смерть, претерпевавших «горе побежденным», а здесь, сейчас, щемящая до боли, постыдная до глубины души трусливая месть соседа, вчерашнего доброжелателя, брата.

Хотелось курить. «Дай спичку…» – «Мало ли тебе огня вокруг», – сострил и осекся, т. к. сам почувствовал в своих словах ничто похожее на богохульство: если нельзя прикурить от лампады, то кто же дерзнет от позорного огня. Возле горящих ворот одного из домов выла собака. Единственное живое существо, верный пес пел отходную отлетающим в вечность хуторам Марухинским. Их уже нет.

На мгновение переменившийся ветер зажег стоящий в стороне, на окраине, случайно уцелевший стог сена. Золотистым каскадом мельчайших искр взвился он в черное поднебесье и возвестил наступившую смерть…

Батарея шла по темной дороге. Спустя не больше часа она вновь прошла такое же потухающее пепелище, бывшие хутора Ново-Севастопольские; от них дорога сворачивала вправо к хуторам Султановским, которые передовым разъездам удалось отстоять от полного уничтожения пожаром. Здесь Юнкерский батальон и батарея расположились на двухчасовой отдых, до наступления, когда начался тяжелый бой с наступающим со всех сторон противником.

Станица Некрасовская и аулы

Прибыв в ночь с 6-го на 7 марта после перехода через Кубань в станицу Некрасовскую, долго пришлось дожидаться на церковной площади своих квартирьеров. «Обычная история, – с обидой в голосе повторяли раздосадованные задержкой разведчика офицеры. – Нажрались и дрыхнут, забыв про батарею». И снова принимались на разные голоса выкрикивать квартирьеров. «Квартирьеры 1-й батареи, сюда!» Ответа не было.

Пришлось свернуть с дороги и в обычном ожидании расположиться на голой земле. Командир разогнал во все концы разведчиков на поиски батарейного района, нелестно отзываясь о квартирьерах, завернулся в бурку и, следуя общему примеру, задремал на земле.

Наконец-то с дальней стороны площади раздавался оклик: «Первая батарея». «Здесь, сюда», – кричали полусонные офицеры, ездовые наскоро взнуздывали подпруги усталым лошадям. «Ездовые, садись. Шагом марш», и батарея, понемногу оживляясь после первого сна на открытом воздухе и от предвкушения скорого ужина, весело браня злополучного квартирьера, двинулась в свой район. Район отведен; лошади распряжены и разведены по коновязям – так назывались дворы домов, где располагались ездовые, и вскоре улица опустела. Однако не долго пришлось отдыхать, с рассветом началась перестрелка. Пули засвистели по батарейному району. Одеваясь на ходу и быстро заамуничив лошадей, приготовились к вызову на позицию.

В ожидании приказания из штаба командир батареи выслал дозор от пешего взвода на соседнюю улицу для выяснения обстановки, а в сторону стрельбы выдвинул батарейные пулеметы. Выяснилось, что батарейный район находится почти у самого берега реки Лабы, противник с другого берега начал перестрелку с нашими дозорами. Первое волнение от неизвестности улеглось; прибыл разведчик от генерала Маркова, сообщивший уже ранее выясненную обстановку, и батарея разошлась по квартирам, расположив за прикрытия свои запряжки. Утром пришло приказание выбрать позиции для одного орудия и его выставить для обстрела левого берега Лабы. Позицию пришлось выбрать полузакрытую в огороде одного из домов.

Очередным орудием было первое штабс-капитана Шперлинга, которое и расположилось по-домашнему: на хате наблюдали, а в хате грелись номера и, воспользовавшись радушием хозяев, готовили себе обед. Орудие стояло в 5–6 шагах от хаты, наводя ужас на хозяев, которые исполняли все прихоти, упрашивая только не разбивать снарядами их хаты.

Днем противник начал сильный обстрел страницы, особенно по церковной площади, где в школе был расположен армейский лазарет. Ввиду этого было получено приказание во что бы то ни стало заставить замолчать неприятеля. После напряженного наблюдения штабс-капитану Шперлингу удалось обнаружить красный взвод и несколькими снарядами привести его к молчанию. К вечеру Юнкерский батальон должен был занять переправы, а орудие его поддержать. Удачно пристреляв несколько целей и сбив пулемет, орудие приготовилось к поддержке, но из-за наступления темноты атака была отменена, и все отошли на квартиры.

Ночью с 7-го на 8-е Юнкерский батальон, частью на лодках, частью вброд, с криком «Ура!» занял и закрепил за собою переправы. Противник в бессилии целую ночь обстреливал бесцельно артогнем станицу, а утром наши конные отряды повели наступление на ближайшие хутора, чехословаки же занялись постройкой моста и приспособления бродов для конных и обозов.

К вечеру на том берегу находился Корниловский полк и санитарный обоз, после чего началась общая переправа. Последними перешли партизаны и 2-я батарея, которые стояли заслоном в направлении на станицу Усть-Лабинскую, где большевики начали починку моста через Кубань.

Подойдя к переправе, орудия пришлось на руках спускать к мосту, т. к. крутизна дороги не позволяла двигаться на тормозах. У моста отстегнули постромки запряжек, предоставив номерам перетаскивать орудия на руках через мост, а запряжки и разведчики начали переправляться вброд. Ночная темнота, еле позволявшая видеть впереди стоящую лошадь, мешала переправе, огней разводить не позволяли, кроме одиноко стоящего костра на правой стороне переправы.

Лошади нервно вздрагивали, входя по брюхо в воду, и медленной неуверенной поступью проходили реку. Молчали и люди, посматривая на холодное течение, с усилием держа лошадей в поводу, боясь, чтобы последние не оступились и тем самым не заставили бы принять неприятную ванну. Все закончилось благополучно. С трудом отыскав в темноте конец моста, где должны пушки ждать своих лошадей, запряжки вытянули орудия с песчаного откоса на дорогу, припрягая для этой цели поочередно лишние уносы.

В ожидании пехоты батарея остановилась у одиноко стоящего сарая. Войдя погреться, номера обнаружили там листовой табак, развешанный в большом количестве, видимо для просушки. Табак моментально был перенесен в передки, и таким образом батарея пополнилась одним из необходимейших продуктов, в котором особенно нуждалась в походе. Наконец подошла пехота, и двинулись.

Странное зрелище представлялось перед глазами колонны: весь горизонт освещался заревом пожаров. Это горели хутора иногородних, подоженные местными казаками из мести к крестьянам за грабежи, и в особенности за раздел казачьей земли. К одному из таких пылающих костров приближалась колонна. Вот уже виднелись отдельные дома, охваченные пламенем…

Вой собак смешался с треском и шумом горящего дерева. Запах гари встревожил лошадей, которые начали храпеть и пугливо оглядываться по сторонам. Втянулись в хутора. Несколько часов назад здесь были по обе стороны дороги богатые и красивые избы, русского, неказачьего типа с огромными стогами сена и соломы, с многочисленными службами деревенского хозяйства, – теперь же это превращено в огромные кучи горящих и потухающих углей, золы и пепла.

«Это Марухинские хутора», – незлобно, но как-то особенно нервно ухмыляясь, сказал проходящий навстречу казак, как преступник пошел по дороге на переправу. Не задерживаясь даже передохнуть, прошли горящие развалины хутора, прошли такие же пепелища, бывшие хутора Ново-Севастопольские, и остановились на ночевку в хуторе Султановском, состоящем из 7–8 убогих хатенок. Здесь стали батарея, Юнкерский батальон и часть Офицерского полка, остальные разместились в таких же хуторах на расстоянии 300–200 саженей один от другого.

9 марта с рассветом начался бой. Вначале ориентироваться никто не мог. Где свои, где чужие – одному Богу известно. Еще прошлой ночью нельзя было осмотреться и хоть чуть изучить местность, а последняя представлялась слишком запутанной, все видимое пространство было сплошь усеяно хуторами: 2–3 хаты, сад с кустарником по краям, неширокое поле и снова хутора и т. д.

Противник стрелял и спереди и сбоку. Цепи быстро развернулись и двинулись прямо перед собой, оставляя для других охрану флангов. Только к середине дня, когда вошли в полную связь между собой, выяснилось, что авангард – корниловцы – ведет бой по дороге в направлении на станицу Филипповскую; главные силы: Офицерский полк, Юнкерский батальон и батарея – отбрасывают значительные силы противника на хуторах, что правее дороги на станицу Филипповскую, а партизаны и чехословаки сдерживают наседающих большевиков, перешедших у станицы Усть-Лабинской реку Кубань и следующих по пятам через станицу Некрасовскую и Лабинские переправы. Батарее пришлось заменять собою отсутствие резервов, по приказанию генерала Маркова, появляться повсюду и стрелять во все стороны. Было несколько моментов, когда, следуя непосредственно за передовыми цепями, орудия попадали под перекрестный огонь противника, угрожавшего ей обходом, а отсутствие своей пехоты на флангах ставило ее в совершенно безвыходное положение, тогда на выручку выдвигался пеший взвод и все лишние номера, телефонисты и батарейный пулемет, образовывая собою цепь пехоты, ведущую наступление, ликвидирующую фланговые обходы и восстанавливающую положение.

Бой длился целый день. Главные силы, заслоняя собой санитарные обозы, ожидавшие занятия авангардом станицы Филипповской, стремились в то же время своим правым флангом соединиться с арьергардом, имея также связь по цепям с авангардом. Таким образом, в этот день армия вела бой, окруженная почти в кольце.

К 17 часам корниловцы заняли станицу Филипповскую и примыкающее к ней село Царский Дар, на правом берегу реки Белой. Только в темноте батарея получила приказание двигаться на сборный пункт, на Филипповскую дорогу и оттуда идти в Царский Дар ночевать. Дорога проходит через станицу Филипповскую, как-то неприветливо вырисовываются силуэты неосвещенных хат из общего мрака ночи.

Усталые, голодные добровольцы забегали в хаты, чтобы напиться или попросить кусок хлеба, их же встречали одни только бабы с затаенным ужасом и плачем, мужчин совершенно не было, да и вообще большая часть жителей, запуганная орудийной стрельбой и рассказами красных о зверствах так называемых «кадетов» – прозвище Добровольческой армии, – бежало из станицы. Ночью корниловцы овладели переправами на реке Белой.

С рассветом 10 марта под прикрытием Юнкерского батальона со стороны Филипповской, куда уже приближались цепи противника, началась переправа по деревянным мостам через реку Белую. Артиллерия шла в первую очередь, дабы занять там удобные позиции и прикрыть переправу. У мостов видна была поспешность, с которой отступал противник накануне: опрокинутые повозки, брошенные ящики с горными снарядами, разбросанные патроны – все свидетельствовало о лихости натиска корниловцев.

На левом берегу, среди наспех вырытых окопов, валялись трупы большевиков, некоторые со штыковыми ранами. «Бой был короткий, но жестокий», – сказал легко раненный корниловец, подбирая брошенные патроны. Батарея быстро открыла огонь, помогая продвижению корниловцев. Обозы рысью проносились мимо орудий по дороге на станицу Рязанскую, у моста их торопил и подгонял генерал Марков. Левобережный противник, видя идущее к нему подкрепление на правом берегу, упорствовал. Уже прошел, рассыпавшись цепью, Офицерский полк и часть чехословаков на помощь корниловцам. Взволнованный, проскакал генерал Марков с несколькими ординарцами, сообщая командиру, что противник перешел в решительную контратаку и корниловцы просят поддержки. Положение ухудшалось.

Недалеко от батареи расположился генерал Корнилов со штабом и текинцами. Он вызвал к себе командира батареи и приказал передвинуть батарею на новую позицию, что было немедленно исполнено. Генерал лично наблюдал за стрельбой и остался доволен, сказав: «Ну, здесь они сейчас начнут отступать». Действительно, осыпаемый нашей шрапнелью противник залег и спустя некоторое время отхлынул в беспорядке назад.

В другом месте корниловцам стало очень тяжело, генерал Корнилов послал текинцев в атаку, этим заставив противника отходить. Потом он влез на стог сена, дабы посмотреть бой на правом берегу, и, вызвав командира батареи, приказал: «Полковник, поддержите одним орудием юнкеров, а то им тяжело». Сняв одно орудие и поставив его в диаметрально противоположном первоначальной стрельбе направлении, Миончинский открыл огонь. Юнкерам было очень тяжело, они уже подходили к мостам, с трех сторон наседал противник, по главной улице рысью двигалась красная батарея, направляясь прямо к мосту; вдруг мосты загорелись. Это чехословаки, забыв об юнкерах, их подожгли. Юнкера бросились к горящему мосту и при поддержке орудия батареи перешли на нашу сторону.

Теперь бой продолжался только на левом берегу реки, но с огромным упорством со стороны красных. Генерал Корнилов рысью выехал вперед, и вдруг спустя несколько минут наши цепи огласились громким, радостным «Ура!». Красные были ошеломлены. Вдоль наших цепей скакал всадник, и что-то он сообщил, а в ответ ему еще дружней, еще громче неслось «Ура!». Соединились с генералом Эрдели. Вот что сообщал скачущий всадник. Противник уменьшил ярость и настойчивость атак, армия сворачивалась в колонну, оставляя на поле чести один только арьергард. Темнело, когда батарея двинулась по дороге на станицу Рязанскую.

К ночи вошли в станицу, но квартирьеров не вызывали: все ждали отдыха, а его не давали. Утомленные боем и переходом, офицеры еле плелись за орудиями, идущими к мосту. Получив кой-какие сведения, командир батареи решил запастись хлебом, т. к. мы будем двигаться на ночевку в аул, где все разграблено. Выслали квартирьеров вперед.

К 2 часам 11 марта, пройдя высокий мост через горную речку Пшиш, батарея втянулась в черкесский аул Габукай, где и стала на ночлег. Типичные азиатские постройки, кривые узкие улицы с бесчисленными переулками и закоулками, бесконечные плетни вместо заборов, загонов и амбаров – вот и весь аул. Внутренняя убогость убранства саклей, вернее, отсутствие всякого убранства, костры под колпаками-дымоходами вместо печей, отсутствие мебели и кроватей – все это производило большое впечатление на всех офицеров, большая часть которых была знакома с аульной жизнью только по книжкам.

За час до рассвета все были разбужены громким голосом командира, разносившего на улице дежурного по батарее за то, что последний не произвел вовремя подъем. В ауле уже кипела жизнь, слышался шум проходящего обоза, понукание усталых лошадей, говор и тяжелое, гулкое в ночной тишине топанье нескольких сотен ног. Это выступил Офицерский полк на сборный пункт, а за ним должна вытянуться батарея. Снова поход, снова нудное движение с частыми остановками из-за растягивания обоза, нервирующее ездовых и напрасно мучащее и без того усталых лошадей в орудиях.

Рассвет оживил колонну. К восходу солнца, поднимаясь в гору, вошли в аул, где был получасовой привал. Жителей в ауле не было совершенно, однако мычание скота позволяло предполагать поспешность и в то же время недавность их ухода, т. к. скотина не успела съесть своего корма и ожидала обычного водопоя. Некоторые пробовали полакомиться буйволиным молоком, но неудачно – из-за неумения доить.

Двинулись дальше. Вызваны квартирьеры – хороший признак: не будет боя и скоро долгожданный отдых. Мост через горную речку – и аул Несшукай, где и стали по квартирам. Этот аул считался большим: имел две мечети и одну лавку. Разместились по саклям, все с радостью торопились укладываться спать, и вряд ли кто-нибудь, за исключением ездовых, выходил из неуютной сакли на улицу, чтобы обменяться впечатлениями прошедших боев или призадуматься о недалеком будущем. Однако вести о генерале Эрдели все же подбадривали и придавали бодрости уставшим бойцам.

12 марта, по сведениям черкесов, противник решил наступать на аул Несшукай. К полудню появились сначала отдельные маленькие группы, затем и цепи противника. Завязался бой. Юнкерский батальон нес службу охранения, а потому первый вступил в перестрелку. По приказу к вечеру армия должна была следовать дальше, и генералу Боровскому, начальнику арьергарда, поручено оборонять аул лишь до темноты, огнем не подпускать противника и стараться не переходить в контратаки, дабы не нести излишних потерь.

Батарея была придана арьергарду и, имея наблюдательный пункт на старой мечети, стала на позицию на площади. Противник готовился к атаке. Подвезли артиллерию, которая, как всегда, стреляла ниже всякой критики, и подтягивали резервы к цепям. Подполковник Миончинсий решил бросить закрытую позицию и выехал вперед к цепям, где и оставался до захода солнца. С темнотою, когда уже главные силы наши отошли, противник решил атаковать аул. Генерал Боровский приказал цепям отходить, но забыл об этом передать батарее, которая стояла в огородах, обнесенных глубокими оврагами и не имеющих широких переездов.

Услышав отступление цепей пехоты, противник двинулся за ними и открыл сильнейший огонь. Батарея взялась вназадки и двинулась в аул, т. к. юнкерские цепи подходили к орудиям. Ближайший командир роты советовал торопиться, т. к. его рота отходит последней и, согласно приказанию, должна нигде не задерживаться. В это время одно из орудий свернулось с узенького мостика и застряло в канаве, наполненной водой. Началась суматоха, поднялся шум, большевики усилили огонь в сторону голосов. Номера по грудь в воде тщетно старались на руках вытащить орудие, понукание и поторапливание только им мешали. Видя такое затруднение, рота остановилась и стала задерживать наседающего противника до тех пор, пока номерам удалось вытащить орудие, чем и спасла его от верной гибели.

Выехав на дорогу, батарея скорым шагом пошла на соединение с главными силами, т. к. ночью она являлась обузой для пехоты. Пройдя аул соседний Понежукай батарея догнала и присоединилась к Офицерскому полку. Только к 15 часам 13 марта остановились на три часа на привал в ауле Вочепший. Здесь несколько дней тому назад, по словам жителей, был бой Черкесского полка, из армии, считавшейся генерала Эрдели, с большевиками. Сейчас же эта армия находится или в ауле Шенджий, куда должны двигаться после отдыха все части, или же в станице Калужской, невдалеке от аула. За час до выступления батареи высланы квартирьеры в аул Шенджий, а к вечеру прибыла туда и батарея. Здесь назначена дневка.

Началась чистка и приведение в порядок материальной части. Все занялись делом, как вдали послышалось какое-то странное, визгливое и в то же время монотонное пение. Это входил в аул из станицы Калужской, для связи с нашей армией от кубанцев, Черкесский полк. Громким «Ура!» встретили мы въезжающих черкесов на аульную площадь. Полк выстроился в ожидании прибытия генерала Корнилова. Теперь всем стало ясным и все убедились, что соединение армий произошло.

Ледяной поход[358]

В 7 часов 15 марта подъем. Выступили в часов 9–10. Всю ночь шел непрерывный дождь. Земля напиталась водою как губка. Улицы представляли сплошное море грязи. Измученные лошади начали останавливаться уже сразу по выходе из аула, что же будет дальше, по такой непролазной грязи придется идти еще 18 верст до Ново-Дмитриевки.

Для облегчения передков были спешены все конные чины батареи и на их лошадей навьючены лотки, но и это не помогало. Не успели мы пройти и 5–6 верст, как в батарее пало уже три лошади. Орудия то и дело останавливались; для обхода какого-то непроходимого участка дороги, затопленного разлившейся рекой, обозы и батарея были двинуты боковой дорогой. Приходилось двигаться среди затопленного водой леса, по узкой проселочной дороге, местами вода доходила до осей ящиков. Несчастные номера, с поднятыми полами шинелей, перепрыгивали с кочки на кочку, выискивали места помельче, пробираясь через густые заросли кустарника. Но вот орудие зацепилось колесом за дерево, вся колонна останавливается. «Номера и пеший взвод сюда», – слышится голос Миончинского, и вот прапорщикам приходится лезть в яму, залитую водой, распутывать постромки, поднимать упавших лошадей, накатывать орудие и, стоя по пояс в ледяной воде, тянуть под уздцы упиравшихся лошадей.

Дорога казалась бесконечной, дождь шел не переставая. Окончательно измокшие люди уже не выбирали более сухие места, а прямо шли по жидкой грязи, из нее легко было вытаскивать намокшую обувь. Сладким отдыхом показались всем 10–15 минут, проведенные в брошенном хуторе, в хате, битком набитой людьми. Но вот двинулись дальше; подул холодный ветер, начало морозить, непрерывно идущий дождь понемногу превратился в град, потом в снег, острые снежинки как иглы кололи лицо, намокшая одежда превратилась в ледяную кору, прикосновение к которой обжигает как огнем, замерзшие полы шинели стучат при ходьбе, ездовые, нахохлившиеся, как какие-то гигантские птицы, примерзли к седлам в полном смысле этого слова; орудийные колеса от налипшего и замерзшего на них снега представляли сплошные снеговые диски, которые номера, шедшие рядом, все время разбивали кирками.

До Ново-Дмитриевки оставалось еще версты 3–4. Колонна подходит к речке, разлившаяся от беспрерывных дождей, она вышла из берегов и затопила мост. Переправляться по нему нельзя было, конные, посланные вперед, выяснили, что перед мостом находится выбоина, где глубина достигает двух аршин, кроме того, поднятый на середине мост настолько обледенел, что лошади, пытавшиеся на него взбираться, скользили и падали. Колонна останавливается, ждут дальнейших распоряжений, всем ясно, что переправляться нельзя. Вода от массы падающего снега превратилась в грязно-молочный кисель… А при мысли о переправе вброд по спине пробегают мурашки. Началось какое-то движение. «По коням», – раздается команда. Справа по берегу медленно подъезжает генерал Корнилов. Он и генерал Марков спешиваются и подходят к реке.

«Есть слухи, что станица оставлена красными, – говорит наш командир, – сейчас туда двинется разведка». Действительно, два взвода Офицерского полка садятся на крупы лошадей конных ординарцев генерала Маркова и начинают переправляться; темнеет, снег усиливается, начинается вьюга; окончательно замерзшие люди жмутся друг к другу, укрываясь от пронизывающего ветра за передками и ящиками, несчастные лошади дрожащие еле стоят на ногах и все время стараются собраться в кучу. Около переправы разложен костер огромный, моментально вокруг него собирается толпа. Красивое и вместе с тем жуткое зрелище представляла собой группа коченеющих людей, толпящихся у костра. Громадное пламя, колеблясь от ветра, выхватывало из темноты то одну, то другую фигуру, у костра лежит тяжело раненный, его только что сняли с повозки, где он почти замерз, со слабой страдальческой улыбкой протягивает он свои окоченевшие руки к огню, нужды ему нет, что его полушубок начал тлеть, что его перчатки дымят и от его сапог идет пар, он чувствует, как живительная теплота разливается по телу, и счастливая улыбка озаряет его лицо.

Мрачно и сосредоточенно смотрят все на колеблющееся пламя костра, как будто в нем ища разгадку своим страданиям. Даже верховые лошади и те, чувствуя тепло, пытаются просунуть свои морды к костру, их бьют, отгоняют, но они снова подходят… Стемнело окончательно, а вьюга усиливается. Сильнее порывы ветра, теснее жмутся друг к другу люди. Внезапно с того берега начинается близкая ружейная стрельба, слышны какие-то крики, это отходит наша разведка, и Корнилов отдает приказание роте корниловцев и роте Офицерского полка перейти вброд и прочно закрепиться на ближайшем гребне. Цепь рассыпается и двигается к берегу. «Рота, за мной», – слышится голос генерала Маркова, и он первый входит в ледяную воду. Молча, с винтовками над головами, с лицами, на которых застыло выражение мрачной решимости, двинулась эта цепь полузамерзших людей в бурлящую реку. Слышен громкий голос генерала Маркова. «Как будто немного сыровато», – шутит он. Бушующая водяная стихия, казалось, решила сломить эту горсть смельчаков, дерзнувших поспорить с нею, но все напрасно, по грудь в воде, делая нечеловеческие усилия, чтобы противостоять напору воды, цепь медленно, но верно подвигалась вперед.

Оставшиеся на берегу с замиранием сердца наблюдали эту страшную картину борьбы сильных духом с разбушевавшейся природой. Даже у генерала Корнилова, у этого железного человека, на глазах блестели слезы. Но вот цепь достигла того берега, поднимается на него и двинулась к станице, ее оттуда встречают сильным пулеметным и ружейным огнем. В направлении на станицу что-то блеснуло, момент – и треск разорвавшейся гранаты заставляет всех разбежаться по своим местам.

Противник с очень близкого расстояния начинает обстреливать переправу. Один из первых снарядов попадает в костер, громадный столб пламени вздымается к небу, огненным снопом разлетаются искры, слышны стоны и проклятия, 4 убито и 22 ранено. Корнилов приказывает переправить орудие на тот берег, чтобы поддержать нашу наступающую пехоту.

По команде «Ездовые, садись» номера поднимают ездовых и садят их, т. к. замерзшие люди не могут даже вставить ногу в стремя. Лошади бросаются вперед, потом назад, опять вперед и бессильно останавливаются, колеса вмерзли, и пушка стоит на месте. Подходят номера, скалывают лед, берутся за колеса – все напрасно. Наконец, сдвинулось с места 2-е орудие и осторожно спускается в реку, вода доходит до седел, пушки почти совсем не видно. Каким-то чудом проезжает запряжка по мосту и въезжает на тот берег, за ней двинулся 2-й ящик.

Едва орудие поднялось на гребень, как было встречено пулеметным огнем из густых зарослей слева от дороги. Орудие моментально завернулось, снялось с передков, но после первого же выстрела благодаря замерзшему маслу оно остановилось в положении отката и никакими усилиями его нельзя было подать вперед.

Против большевиков, засевших в зарослях, были двинуты рота корниловцев и юнкера, которые и выбили противника. Станица в это время почти вся уже была занята нами. Ввиду невозможности перевести артиллерию и обоз в станицу, решено оставить все это на месте, выставить сторожевое охранение на ближайших хуторах, а всех людей и лошадей отправить в станицу. Конным чинам было приказано перевозить пеших на крупах лошадей. Т. к. каждый стремился скорее попасть в станицу, то сейчас же масса конных запрудила реку, вода быстро поднялась. Было настолько темно, что всадник с трудом мог различить голову своей лошади; у самого моста кто-то свалился вместе с лошадью в яму и начал барахтаться.

«Какая… там пузыри пускает», – раздался голос генерала Маркова, наблюдавшего за переправой. «Это я, генерал Богаевский», – отвечал голос из темноты. «Африкан Петрович, – весело крикнул Марков, – плывите сюда, здесь мелко».

Скоро почти все были перевезены на другой берег, и батарея двинулась в станицу. Незадолго перед этим был тяжело ранен пулей в голову начальник пулеметной команды поручик Гагеман, он умер на следующий день. Его смерть была тяжелой потерей для батареи. Выдающийся пулеметчик, боевой офицер, «интеллигентный авантюрист», как его называл в своем дневнике подполковник Миончинский, он был человеком военного дела в полном смысле этого слова, дрался с кочевниками на границах Афганистана, был инструктором в турецкой армии, кончил французскую пулеметную школу, будучи турецким офицером, дрался с болгарами и, наконец, всю европейскую войну провел пулеметчиком в рядах русской армии. Ввиду того что красные еще занимали окраину станицы, было приказано разместиться как можно кучнее, и батарея получила 4 дома.

На рассвете на следующий день начали перевозить пушки в станицу. Шел снег. Противоположный берег был усеян повозками, санитарками, перевернутыми двуколками и трупами лошадей. Вода сильно спала, и мост почти весь виден над водой. Лошади настолько измучились прошлой ночью, что только с помощью волов удалось перевезти пушки в станицу.

На третий день нашей стоянки противник повел наступление на Ново-Дмитриевку со стороны Георгие-Афипской, но был отбит. Во время боя местные большевики стреляли из домов, откуда был ранен в ногу прапорщик Беляев[359].

В это время из станицы Калужской пришла к нам на соединение армия Кубанского правительства. Выяснилось, что они должны были одновременно с нами наступать на Ново-Дмитриевку со стороны Калужской, но благодаря жестокой вьюге генерал Покровский не выступил, вследствие чего мы должны были с боем форсировать реку и занять станицу, имея перед собой неразрозненные силы красных.

На совете, собранном генералом Корниловым, только после споров кубанцы подчинились и были влиты в армию. Образованы две бригады пехоты: первая – 1-й Офицерский полк с влитым в него Юнкерским батальоном и 1-й Кубанский стрелковый полк подполковника Туненберга с нашей батареей, под командой генерала Маркова. Вторая бригада генерала Богаевского с корниловцами с Партизанским полком генерал Казановича. Конница подчинена генералу Эрдели, а артиллерийский дивизион был расформирован: 1-я и 4-я батареи сведены в одну, 1-ю Отдельную батарею подполковника Ми-ончинского; 2-я и 3-я – во 2-ю Отдельную батарею полковника Ерогина. Решено было наступать на Екатеринодар, взять его, пополниться и отдохнуть.

Восемь дней батарея простояла в станице и за это время три раза выезжала на позицию. В ночь с 23-го на 24-е, стоя на позиции, батарея слышала ружейную стрельбу: это 2-я бригада наступала на станицы Григорьевскую и Смоленскую. В три часа ночи, в абсолютной темноте, батарея снялась с позиции и выступила в поход для занятия станицы Георгие-Афипской.

Четвертая батарея полковника Третьякова

Она была влита в 1-ю Офицерскую батарею, и все ее доблестное прошлое входит в нашу историю, а ее командир полковник Третьяков, бывший командир Дивизиона лейб-гвардии стрелковой арт-бригады, стал позднее командиром нашей бригады и начальником Марковской пехотной дивизии.

В станице Ольгинской она сформирована из 2 орудий образца 1902 года, 2 зарядных ящиков, телефонной двуколки, походной кухни и 2 повозок образца 1884 года. Личный состав: 53 офицера и добровольца. Старшим офицером подполковник Машин[360], заведующий хозяйством подполковник Михайлов[361], фельдфебель штабс-капитан Левашев[362], начальник 1-го орудия подъесаул Золотарев и 2-го – капитан Рудницкий, фуражир подпоручик Иванис[363], будущий атаман Кубанский, и офицеры: капитаны Яницкий[364] и Шаколи[365]; штабс-капитаны Стадницкий-Колендо[366], Масленников, Крутиков, Риман, Звездовский, Трегубов[367] и Альдингер; поручики Рябинкин и Атаянц; подпоручики Алексеев, Ледковский Андрей[368], Шидловский, Черняев[369], Эсмонд и прапорщики Евтушевский[370], Рукавишников, Сорокин, Переход, Маинберг, Дворников[371], Лазаревский, Галицинский[372], Светозарский[373], Орлов, Афендульев[374], Иссов[375], Гемпель[376] и Казмин; добровольцы: П. Г. Ильинский[377], Ковалев, Фролов, Сероглазов, Бондарев; сестра милосердия Ольга Ивановна Башкова[378] и две доброволицы Головина и Нина (фамилия забыта).

Батарея доблестно действовала, обслуживая почти все части армии, и понесла потери. Переведенный из Конного отряда полковника Гершельмана штабс-капитан Трегубов в первый же день попал рукой в колесо орудия и под Ново-Дмитриевской, находясь в лазарете, был убит гранатой, попавшей в повозку. Штабс-капитан Шпилиотов ранен в руку у Некрасовской и прапорщик Афендульев ранен несколькими шрапнельными пулями: в голову, грудь и ногу, под Ново-Дмитриевской. Полковник Третьяков и поручик Шидловский остались при штабе бригады генерала Маркова, а все остальные вошли в состав нашей батареи.

Бой у станицы Георгие-Афипской и станицы Елизаветинской

К рассвету 24 марта 1-я бригада генерала Маркова двинулась на станицу Георгие-Афипскую, оставив для охраны тыла и фланга два конных полка генерала Эрдели. Удар должен быть совместный со 2-й бригадой, цель – пополнение запасов, в коих нуждались. Конница наша должна была взорвать железнодорожные пути в обе стороны, удалось только со стороны Новороссийска, и батарея сразу же попала под огонь бронепоездов, подошедших от Екатеринодара.

Упорный бой продолжался до 14 часов, когда после общей атаки Георгие-Афипская была взята, с захватом добычи, особенно снарядов. Батарея, пополнив ими передки, создала на трех повозках свой неприкосновенный запас, около 100. В бою была ранена легко осколком снаряда в грудь сестра наша Д. И. Сулацкая[379] в то время, когда на батарейных передках перевязывала раненого прапорщика Носова, а затем Беляева и Пахомова.

Конная бригада немедленно двинулась в аул Панахес, а 1-я бригада осталась в станице, в арьергарде армии, 2-я же бригада 25-го двинулась на аул Панахес, к переправам, и на рассвете на 27 станица Елизаветинская была занята.

К вечеру 26-го батарея прибыла в аул Панахес и здесь стала готовиться к екатеринодарским боям, питаясь слухами от приезжающих с переправы, и только ночью 28 марта, прикрывая огромные санитарные обозы, двинулась к переправам. С утра она началась на двух паромах. После обозов и 1-го Офицерского полка пошла батарея, сразу же встав на позицию на случай появления вооруженных катеров. Вскоре один взвод остался для этой цели, а другой встал в станице и стал готовиться к движению под Екатеринодар. Волновались все, и особенно генерал Марков, стремясь в бой, и, чтобы не вносить рознь между «новым» и «старым» взводами, командир взял с собой 1-е орудие штабс-капитана Шперлинга и 3-е подъесаула Золотарева.

Перед темнотой, двигаясь по высокой дамбе, все были удивлены большим количеством повозок. Оказывается, это шли на помощь нам казаки ближайших станиц добровольно, с целью освободить свою столицу.

Екатеринодар

28 марта 1-й взвод под командой подполковника Миончинского из станицы Елизаветинской двинулся к Екатеринодару, а 2-й – подполковника Михайлова, остался на месте. К городу подходили по широкой дороге с северо-западной стороны. Правее была Кубань, прямо перед фронтом виднелись трубы и крыши кожевенных заводов, левее их «Сады» и Черноморская железная дорога, по которой курсировали бронепоезда красных.

На заводы в лоб, упираясь своим правым флангом в Кубань, должен был наступать 1-й Офицерский полк, левее его корниловцы, а на самом левом фланге конница генерала Эрдели. В резерве партизаны генерала Казановича и казаки-добровольцы из Елизаветинской. Полки развернулись и начали наступать.

Первый взвод шел за цепями по дороге и, когда началась перестрелка, подошел к молочной ферме, с густым садом, за которым и укрылся. Командир с разведчиками выехали вперед, и вскоре взвод встал на позицию, левее дороги и фермы, на 1/2 версты от нее. Позиция полузакрытая, с подступом совершенно открытым, и поэтому сразу же попал под обстрел. Было выбито из строя несколько волов из зарядного ящика прапорщика Небучинова[380], а одна граната разорвалась под самым ящиком. Волов быстро заменили и ящик доставили на позицию.

Т. к. взводы в это время почти не стреляли, то орудие есаула Золотарева оставили на указанной позиции, а штабс-капитана Шперлинга выдвинули за бугорком вперед и вправо, где находился общий для всех наблюдательный пункт. Задача – поддерживать наступление Офицерского полка на кожевенные заводы и отгонять бронепоезда противника.

Снарядов было очень мало, не более 1500 на все батареи, и подвоза ждать было неоткуда. Наблюдательный пункт был на бугорке и подвергался сильнейшему огню всех видов. Приходилось лежать, телефонистам приказано было вырыть окопчик и укрыться. Среди них был убит капитан Яницкий, начальник команды, и ранен пулей в живот прапорщик Баянов[381].

Наша пехота вела сильнейший бой и несла огромные потери; батарея поддерживала ее, из-за отсутствия снарядов, редким огнем. К вечеру, после упорного боя, в атаках которого участвовали генерал Марков и полковник Неженцев, ведший свой полк с оркестром, была занята окраина города, кожевенные заводы и «Сады», а отдельные патрули подходили даже к Красной улице. Бой не смолкал ни на минуту, даже ночью. Трескотня пулеметов и винтовок сливалась в один общий звук, издали напоминающий клокотание кипящей воды. Орудийный гул слился в протяжные и неумолкаемые раскаты грома. Большевики не жалели снарядов и выпускали их в день до десяти тысяч, о ружейных патронах говорить не приходится.

Генералу Корнилову был нужен Екатеринодар, как центр Кубанской области и как город, имеющий большие запасы всего. По приказанию генерала Корнилова, 1-я батарея передала 2-й батарее 20 снарядов. Убит доблестный командир корниловцев полковник Неженцев, а в третьем орудии поручик Руссецкий.

30 марта на ферме состоялся военный совет, где, после обмена мнениями, генерал Корнилов назначил атаку города на рассвете 1 апреля. К молочной ферме подошли резервы – партизаны и казаки, ферма обстреливалась, подошедший наш 2-й взвод был вызван на позицию, заняв ее уступом назад и левее 1-го взвода. Приказано было построить параллельный веер и рыть окопы, что было в диковинку. Мимо проходили и проносили многочисленных раненых. Ходил слух, что красные начали эвакуацию города. К вечеру в батарее осталось 4 шрапнели и 3 гранаты, и пошел слух, что перед атакой всех артиллеристов вооружат винтовками и, оставив караул у орудий, пустят пеших цепью в атаку, а конных – как конницу.

31 марта, в течение дня, наши передки несколько раз меняли свое место, дабы избежать потерь, а сама ферма, находящаяся правее батареи, обстреливалась редким артогнем противника. Все наблюдали за разрывами, и неожиданно один снаряд попал прямо в ферму, подняв клубы дыма красного цвета от кирпичей. Посмотрев на это, все сказали: «Здорово, видно, офицер руководит стрельбой» – и на этом успокоились, прикурнули у пушек, в ожидании приказаний.

Гудок телефона – и мы узнали, что в доме фермы убит наш вождь. Весть с быстротой молнии облетела всех и, конечно, подействовала удручающе на дух и общее настроение. К ферме прибыл генерал Алексеев и отдал приказ. Генерал Деникин немедленно вступил в командование и приказал начать отход.

В батарее все были потрясены потерей своего вождя, с наступлением темноты расселись вокруг костра. Бой как будто бы начал стихать. В это время был ранен пулей в глаз юнкер Гайлер[382]. Стали устраиваться на ночь, как пришел приказ об отступлении. Тихо взялись назадки и все молча и понуро двинулись на сборное место, к ферме. Подошли пехотные части и говорили, как они вели бой на улицах города. Большевики открыли огонь и бросились на отходящих. Но жизнь шла своим чередом, и армия в темную ночь уходила от Екатеринодара в неизвестность.

Отход от Екатеринодара и колония Гначбау

1-я батарея, выйдя из подчинения генералу Богаевскому, у фермы присоединилась к генералу Маркову. Армия шла двумя колоннами: пехотные бригады на Ново-Величковскую, а обозы – на Ново-Титаровскую, но из-за присутствия там сильного отряда красных приказано двигаться на Марьяновские хутора. Для охраны главных сил был выделен особый отряд из двух наших орудий, пешего взвода у пулемета, усиленный неколькими офицерами из 1-го Офицерского полка и под командой подполковника Михайлова. Другой взвод шел в общей колонне через хутора Марьяновские и Мышастовские на переправу через реку Понуру, у станицы Андреевки. Оба взвода соединились в колонии Гначбау.

Смерть генерала Корнилова и потеря 2/3 боевого состава тяжело отразились на духе армии. Этому еще способствовали разговоры и критика действий командующего со стороны некоторых членов Кубанской Рады, заговоривших о распылении по станицам. 2 апреля было приказано сократить обозы, оставить часть раненых, батареям испортить по два своих орудия и остаться при двух. Но потом нашей приказано оставить одно и, по возможности, прислугу третьего орудия посадить на лошадей, для прикомандирования орудия к 3-й конной бригаде.

1-е орудие составили орудие и ящик штабс-капитана Шперлинга; 3-е и 4-е составили 2-е орудие поручика Казанли и ящик под командой капитана Сапежко[383], а 3-е орудие есаула Золотарева пошло в конную бригаду, куда выступило вечером по дороге на станицу Тимашевскую, где на железнодорожном мосту колонна попала под огонь, и по приказанию генерала Эрдели орудие было брошено, о чем было приказано еще до выхода. Сняв замок и панораму, артиллеристы присоединились к штабу бригады.

Бой под Медведовской[384]

31 марта не стало генерала Корнилова. Осиротелая горсточка бойцов – первых добровольцев еще по инерции атаковала красный Екатеринодар. Один против ста, одна шрапнель против тысячи и один патрон пулемета или винтовки – против десяти тысяч. Из старших начальников почти все были убиты или ранены. В ротах оставалось по нескольку стрелков.

За стеной кожевенных заводов залегли несколько десятков юнкеров и чинов Офицерского полка. Пулеметы матросов со стороны казарм били неумолчно, туча листьев неслась, сбиваемая пулями. На батарее полковника Миончинского осталось 4 гранаты, и нечем было поддержать редкую цепочку партизан и корниловцев, окопавшуюся впереди батареи. В дыму разрывов бризантных гранат и шрапнелей неиствовавших красных бронепоездов лежали на земле последние добровольцы, дожидаясь приказа о решительном штурме или смерти.

На левом фланге, в редких перелесках фруктовых садов, все чаще и ближе лязгали винтовки: там красные все глубже охватывали конницу генерала Эрдели, стремясь прижать всю армию к Кубани.

Такова была обстановка, когда генерал Деникин решил взять на себя смелость отдать первый раз в Корниловском походе, приказ об отходе. Он решил спасти последнюю горсть добровольцев, выведя ее из окружения. Задача казалась неразрешимой, красные заняли все населенные пункты вокруг, сосредоточив броневые поезда на всех возможных переходах добровольцев через железные дороги за ночь.

Армия стянулась к немецкой колонии Гначбау, где провела тяжелый и особенно безнадежный день. Все улицы были запружены обозом раненых, во дворах ломали лафеты, колеса лишних орудий, ящики, подводы; приказано было бросить все, что возможно. Уныние царило полное.

Красные наступали с трех сторон, шрапнель била стекла в домах колонии; гранаты, вздымая бурые столбы на улицах и в огородах, разбивали повозки, калеча лошадей и добивая раненых. Темные и зловещие слухи поползли о сдаче, о бегстве, что кто-то уже бежал. В обозе была паника, кто-то застрелился.

На околице у мельниц, наскоро окопавшись, несколько сот не спавших четверо суток корниловцев, партизан, юнкеров и офицеров, почти без выстрела, одним своим присутствием, прикрывали от зверской расправы красных несколько тысяч своих раненых братьев.

Где-то тайно хоронили генерала Корнилова и его близкого соратника полковника Неженцева, командира Ударного Корниловского полка. Стоны, крики новых раненых целый день раздавались на улицах Гначбау. Мужественные сестры выбились из сил… Спускалась быстро южная весенняя ночь, еще грохотали последние очереди красных орудий. Добровольцы чудом удержались на подступах к Гначбау весь день.

Куда-то, в сгустившийся сумрак, прямо по целине в степь пошла на рысях разношерстная конница генерала Эрдели. По степной дороге, сделав ложный крюк, двинулись тяжелым уставшим шагом еще более поредевшие роты, прогремела батарея Миончинского и бесконечной лентой повозок, лошадей, быков, изможденных страданием лиц, серых окровавленных шинелей потянулся обоз и полевой лазарет армии Корнилова.

Куда идем, не знал никто. Сказали только: «Не разговаривать громко и не курить…» Тяжел был этот переход, мрачна южная ночь, охватившая спасительным покровом своим армию генерала Корнилова, но бесконечной казалась она, словно не было иной жизни, кроме грохота колес телег во мраке, сумрачных фигур соседей, зловещей мысли: завтра – смерть. Огоньки хуторов направо и налево по сторонам, далекий собачий лай слышен за много верст. Но вот встали впереди. Остановились и мы. Стояли долго… Кое-кто прилег. Крик вдали – неразборчивый. Ближе, ближе – это передача: «Батарею вперед… орудия… артиллерию…»

Штабс-капитан Шперлинг поднялся с земли, сел на коня и недовольным, как всегда со сна, голосом протянул: «Повод вправо, рысью марш…» «Артиллерию пропусти, посторонись…» – неслось по серым во мраке кучкам пехоты. Внезапно выросла железнодорожная насыпь и на темном ночном небе контуры телеграфных столбов.

Белела железнодорожная будка. Она была освещена. У будки виднелась характерная фигура в белой папахе, с нагайкой в руке, это был «душа армии» – генерал Марков. Рядом с ним высилась фигура нашего батарейного командира подполковника Миончинского.

«Димитрий Тимофеевич, поставьте ваши орудия: одно налево, другое направо», – послышался голос генерала Маркова. Потом он что-то крикнул обозу, отчего затарахтели повозки рысью по переезду. Как говорили потом, генерал Марков торопил обоз потому, что со станции Медведки вызвал по телефону красный бронепоезд (говорил из будки переезда).

Наступила зловещая тишина… орудия остановились у насыпи шагах в 60. Номера, бывшие юнкера михайловцы и константиновцы, копошились, быстро окапывая сошник, снимая чехлы, вынимали из передка последние 4 гранаты. Штабс-капитан Шперлинг сам встал у панорамы. «Передки, убирайтесь к…» – взволнованно бросил откуда-то из темноты подполковник Миончинский. Налево от орудия штабс-капитана Шперлинга устраивались с «максимом» батарейные пулеметчики. Позади их растаяла во мраке цепочка Офицерского полка.

«Идет…» Чуть слышен стук и лязг буферов и колес. «Идет…» Огневая точка… чуть мелькнула… растет и растет – это топка паровоза. Дыхание замерло в груди, лишь тревожно бьется сердце… Растет во мраке чудовище – кованный железом красный бронепоезд. Подкатывает медленно…

«Стой, поезд. Стой…» – металлический голос из мрака. Кричал Марков. В это время штабс-капитан Шперлинг дернул за боевой шнур: паровоз был в перекрестии его панорамы… С треском ахнула граната по паровозу, и сразу крики и тревожные голоса прокатились по бронепоезду. А через секунду несколько пулеметов с платформ и орудия выплюнули струи пуль и картечи…

Свист, треск, грохот, крики пошли по степи. Вспышки яркого огня озаряли на миг пригнувшиеся фигуры в шинелях, метавшихся по степи лошадей, повозок без седоков, кухонь… Но среди суматохи, под роем пуль, штабс-капитан Шперлинг спокойно всаживает вторую гранату в паровоз: он уже завалился в облаке пара… потом по платформам. Номера за щитом орудия, за ящиком укрываются, как могут, от пулеметов бронепоезда. Налево целый заряд картечи в упор опрокидывает наш батарейный пулемет: четыре юноши растерзаны пулями.

«Вперед», – кричит выскочивший на самое полотно генерал Марков. «Ура!» Из темноты появляются фигуры в шинелях, кричат «Ура!», бегут к платформам, раздается взрыв ручных гранат и опять крики… беспорядочная дробь выстрелов… Пушки смолкли.

Горит задний вагон с патронами, точно бой винтовок, на самом деле все кончено. В вагонах и на платформах бронепоезда только трупы убитых. Дрались жестоко – легли и наши. «Снаряды. Перегружать снаряды. Повозки сюда», – кричат генерал Марков и подполковник Миончинсий. Снаряды – жизнь армии, снаряды вообще спасение. Грохочут подводы, сворачивая на пахоту… Быстро грузятся снаряды – их несколько сот, месяц жизни армии.

Светает… На востоке разорвалась мгла. Справа в предрассветном тумане новые подходящие бронепоезда, идут цепи красных. Пулеметы стучат в степи… начинается арьергардный бой, второе орудие отвечает броневикам. Капитан Шаколи, курсовой офицер Михайловского артиллерийского училища, сам у панорамы. Он тяжело ранен в плечо, но, несмотря на приказание командира, не покидает орудия. Последние повозки лазарета галопом, уже под пулеметом, проскакивают переезд.

«Победа», – на лицах у всех. «Победа, победа», – разнеслось и по лазарету, радостны бледные лица страдальцев. Утренний ветерок полощет черный значок генерала Маркова. Бодрый и веселый, провожаемый словами восторга и приветствия, скачет он с разведчиками в голову колонны. Армия Корнилова вырвалась из кольца. Мудрой решимостью генерала Деникина и безграничной доблестью генерала Маркова она была спасена от распыления и гибели.

Юнкерская батарея, столь лихо сбившая бронепоезд, развернувшись в Марковскую артиллерийскую бригаду, вплела немало в венок добровольчества лавров, отдав в борьбе за Родную Землю свою гордость: полковника Миончинского, штабс-капитана Шперлинга и немало славных учеников и соратников их: офицеров, юнкеров и солдат-добровольцев.

* * *

В этом ночном штурме бронепоезда были убиты пулеметчики-прапорщики: Сергеев, Кареницкий и Кригер-Войновекий и старший фейерверкер Воронов. По приказанию генерала Маркова их похоронили в наскоро вырытых могилах, у полотна железной дороги. В пехотной цепи убит прапорщик Жуйков. После привала, на сборном пункте, у северо-восточной окраины станицы Медведовской, генерал Деникин объезжал 1-ю и 2-ю бригады. На левом фланге пехоты стояли 1-я и 3-я батареи. Подъезжая к ним, генерал Деникин что-то спросил генерала Маркова, и последний указал на нашу батарею. Генерал Деникин вызвал вперед подполковника Миончинского и поблагодарил за лихую работу. Когда же генерал Деникин начал снова благодарить генерала Маркова, то последний, указывая на 1-ю батарею, ответил: «Ваше превосходительство, это не я, это они – сегодня день артиллеристов».

От станицы Дядьковской до станицы Успенской

На площади авангард был встречен крестным ходом, все хотели видеть генерала Корнилова, но когда узнали, что он убит, то начали расходиться. Многочисленные раненые затрудняли движение, и пришлось решить тяжелый вопрос об их оставлении, дабы спасти армию. Оставлялись лишь тяжело раненные, станичному атаману давались средства, и за это в станице были оставлены захваченные армией заложники: комиссары и большевики. В батарее был оставлен тяжело раненный прапорщик Беляев Александр, других же временно возили с собою. Здесь же часть офицеров пошла на пополнение Офицерского полка (очерк будет дан ниже). Пехота начала двигаться на подводах, батарее пришлось очень часто работать с 1-м Кубанским стрелковым полком. В Успенской умер от ран штабс-капитан Альдингер.

Пеший взвод батареи

Еще в станице Ольгинской, после сдачи орудий другой батарее, из свободных номеров при батарее был сделан пеший взвод для ее прикрытия в боях. Командиром назначен поручик Н. Боголюбский, и во взвод вошли: помощником командира – прапорщик Иванов Николай, фельдфебелем прапорщик Суханов и прапорщики Буйков, Трифонов[385], Златковский[386], Макаревич[387], Бороздин[388], Лускино[389], Комаров, Крживоблоцкий[390], Колтыпин[391], Сурин[392], Терентьев[393], Попов, Степанов[394], Михайлов Николай, Михайлов Федор[395], Сергиевский[396], Широков[397], Зарубин[398], Раскин[399], Земчихин[400] и другие, около 30 человек.

Взвод во всех боях, всегда был прикрытием батареи со всех сторон и зачастую наступал как самостоятельная пехотная единица. Во время же тяжелых переходов, по малопроходимым местам или даже совсем без дорог, взвод был рабочей силой, который на себе вытаскивал орудия из грязи, строил мосты и настилал гати. В Дмитриевке взвод был расформирован, и тогда часть его чинов попали в 1-й Офицерский полк.

2-я рота (артиллерийская) 1-го Офицерекого полка[401]

Отдохнув после боя несколько часов в Медведовской, части перешли в станицу Дядьковскую. Здесь была сформирована 2-я рота 1-го Офицерского полка, названная «артиллерийской». Состав ее получился очень небольшой, не более 60 человек. Из основной Юнкерской батареи в роту вошли прапорщики Анихимовский[402], Гемпель, Зарубин, Комаров, Колтыпин, Климентьев, Лускино, Сурин, Терентьев и Флавицкий[403]. Командиром роты был полковник 6-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Коротаев[404], командирами взводов: капитаны Чунихин[405] и Анкудинов[406]. Рота была бы больше, если бы все назначенные в нее явились бы, но этого не случилось, т. к. ездовых из Кубанской батареи генерал Марков взял в свой конвой, а оставшимся он предложил идти в 1-й Офицерский или в 1-й Кубанский стрелковые полки. Так, в последнем полку были прапорщики: Далингер[407], Цветаев[408], Жердев и Овчинников[409]. Генерал Марков осмотрел роту и сказал: «Вы мой последний резерв».

Из станицы Дядьковской до станицы Бейсугской совершили спокойно переход походным порядком, потом уже все переходы совершались на подводах. В ночь на 5 апреля в полной темноте перешли железную дорогу, сделав привал в Журавских хуторах, а 7-го выступили из Бейсугской утром, чтобы опять пересекать железную дорогу у Бекешевской. Нашу роту рассыпали в цепь, в ожидании появления бронепоезда. Лежали долго и совершенно зазябли. Поезд подошел только перед рассветом, но оказался товарным составом.

Отсюда пошли далее и спокойно до станицы Ильинской, где простояли с вечера 8-го до утра 12-го. 10-го утром роты заняли позиции и слегка окопались, т. к. «товарищи» должны были наступать. К 14 часам их цепи появились и начался бой, но их скоро отбили, и преследовать пошла 2-я бригада.

13 апреля пришли в станицу Успенскую, где 14-го или 15-го генерал Деникин сделал смотр 1-й бригаде. За последние переходы я заскорузлыми японскими сапогами с грубыми швами растер ноги и загрязнил раны заношенными портянками. Получились язвы и опухоль. Сапог я надеть не мог и на смотр выходил в глубоких резиновых галошах, которые одолжил мне хозяин-казак. В таком виде был и в церкви. За эти дни получили пополнение в роту из нескольких казаков. Среди них был молодой казак Яшка Буханцев. Потом его всегда спрашивали: «Яшка! За что ты воюешь?» Он неизменно отвечал: «Воюю за хорошую революцию». Чем была плоха происходившая революция и почему она ему не нравилась, он объяснить не мог.

В эти же дни появился в Успенской разъезд донцов из станицы Егорлыцкой, привезя важные известия с Дона. Видеть этот разъезд все были рады.

В ночь на 16 апреля бригада выступила в направлении на село Горькая Балка. Предстояло опять переходить железную дорогу, и наша рота остановилась у стожков сена, почти у самого переезда. Генерал Марков с плетью стоял на переезде и торопил обозных скорее проезжать, иногда сам подхлестывал лошадей. Вдруг, нарушая порядок всего движения, с шумом и громом вылетело несколько повозок. Генерал Марков крикнул: «Стой! Что за сволочь сюда выперлась?» С повозок ответили: «Члены Рады». Марков ответил: «Что члены – вижу сам, а чему рады в такой обстановке, в толк не возьму. Проваливайте к черту».

Когда рассвело, рота пошла по дороге на Горькую Балку. Долгое время пришлось идти под артогнем с броневика. В занятой с боя Балке был привал, и наша рота два раза выходила за село для встречи конного отряда красных, но он не пришел.

Из Горькой Балки перешли в станицу Плосскую, где переночевали и 17-го к вечеру были в Лежанке. Утром 19 апреля генерал Марков повел бригаду против наступающих от села Лежанка большевиков. Произошел короткий встречный бой, и красные смешались и начали поспешно отступать. Лежанка была взята. Хаты были без хозяев, все бежали, но везде было много молочных продуктов, приготовленных к Пасхе. Все навалились на еду, и многие наелись до рвоты. Вечером выступили в Лежанку. День этот был Великий Четверг.

Колтыпин, Сурин, Климентьев, Лускино и я были в первом отделении 2-го взвода и все время держались вместе и на походе в повозке, и на ночевках. 20-го «товарищи» повели наступление и наша рота (слева и инженерная), пошли навстречу цепям. Шли по пахоте. Когда остановились, по возможности окапывались, но лопатки для этого были редко у кого. Весь день пролежали под их огнем, а к вечеру красные стали сбиваться в толпы. Были видны конные, которые метались между толпами, видимо, пытавшиеся руководить этими бандами, но безуспешно: все повалило в Лежанку. Мы провели весь день почти не стреляя, а ночь рота провела за кладбищем, у мельниц. Была абсолютная темнота и страшный холод.

21-го, Великая Суббота, красные повалили в массах, желая занять Лежанку и праздновать Пасху. Мы получили по две обоймы и залегли на самой окраине. Потом сначала было пошли вперед, но попали под сильный огонь, начались потери. Одной и той же пулей были ранены пулеметчики: поручик Толь, стрелявший из Люиса, и другой, на плечах которого лежал пулемет.

До 16 часов ничего не ели, когда верхом приехал бородатый Степанов и из мешка раздавал по цепи хлеб. Перед вечером, слева от нас, из-за Лежанки стали выходить цепи, это были егорлыцкие казаки, мы поднялись и пошли вперед. У красных началось замешательство, стрельба оборвалась, опять заметались конные. Мы остановились, расстреляли по толпам по 5 патронов, и противник быстро стал уходить. Степь была совершенно чистой, а рота вернулась в село.

22 апреля, день Святой Пасхи, начался спокойно. В хатах разговлялись молочной снедью, которой было в изобилии. В 16 часов выступили колонной на Егорлыцкий шлях. Когда поднялись в гору, из-за Лежанки выскочил грузовой автомобиль с пулеметами и обстрелял хвост колонны. 1-я рота развернулась в цепь, а наша батарея дала выстрел, грузовик поспешно скрылся.

Со шляха свернули в сторону и вышли к железной дороге в район разъезда Прощальный. Здесь генерал Марков приказал приступить к порче железнодорожного пути. Еще в темноте приступили к работе. Отсутствие инструментов не очень помешало. Выворачивали целые звенья, отбивали шпалы, валили их в костры и зажигали. С рассветом бронепоезд противника открыл по нас огонь, подполковник Миончинский его обстрелял, и он отошел, стреляя потом на пределе.

В роте был ранен ружейной пулей прапорщик Гемпель, а один из шрапнельных стаканов, с рикошета, ударил в живот стоящего на насыпи лейб-гренадера полковника Дорошевича. Он громко крикнул: «Смотрите, как хорошо иметь большое брюхо, от которого шрапнельные стаканы отскакивают». В полдень вошли в Егорлыцкую станицу и были радостно встречены по-праздничному одетыми толпами. Наша рота была расположена в конце улицы, выходящей на выгон, по которому стали располагаться табором прибывавшие кубанцы, бежавшие от большевиков. Они были безоружными. Генерал Марков говорил нам, что надо добывать оружие, за которым мы пойдем.

25-го на подводах выступили в Незамаевскую, где переночевали, а на следующую ночь заняли исходное положение перед станцией Сосыка-Владикавказская. Самая сильная рота первая, 150 человек, пошла вперед, в темноте встретилась с большевиками, опрокинула их и, продвигаясь вперед, напоролась на бронепоезд, понесла потери от пулеметов и, окруженная, пробилась, потеряв 27 убитыми и 44 ранеными.

Роты окопались и лежали под артогнем. Слева наступал 1-й Кубанский стрелковый полк, наступление их шло удачно и угрожало обходом. Когда наша артиллерия отогнала бронепоезд, то все двинулись вперед и заняли станцию, забитую гружеными составами; много патронов, около 300 пудов пироксилина, медикаменты, белье и товары, награбленные в городе Ейске. Началась погрузка, но наша рота пошла в станицу Ново-Павловскую, где пробыли до вечера и откуда выступили на Крыловскую, где вела бой бригада генерала Богаевского.

С бригадой двигался обоз в несколько сотен повозок перегруженного добра, и бригада расположилась в станице Ново-Михайловской, что при станции Крыловской, все время стояния там находились под обстрелом бронепоездов, со стороны станции Кисляковской.

Выступили дальше под прикрытием 2-й бригады, продолжительное время шли под огнем противника, а 30 апреля, через станцию Ново-Пашковскую и село Гуляй-Борисовка, вернулись в Егорлыцкую.

В ночь на 2 мая бригада выступила вдоль полотна железной дороги, к разъезду Прощальному, где большевики восстановили пути, чем дали возможность бронепоездам обстреливать Егорлыцкую. Ночь темная и холодная. Шли долго, впереди светились пожары. Перед рассветом неожиданно столкнулись с большевиками, и сразу же начался бой. 2-я рота залегла в канаве, идущей перпендикулярно к железнодорожному мостику, загнули левый фланг. Все остальные части были справа от полотна, а здесь мы были одни. Потом подошла 3-я рота. Как только рассвело, на нас пополз бронепоезд, но подполковник Миончинский вовремя открыл огонь, бронепоезд с огнем из пушек и пулеметов отошел.

С той стороны полотна до нас доносились крики раненых. «Товарищи», что находились против нас, лежали, видимо, в такой же канаве, как и мы. Они вели ружейный огонь и изредка стреляли из бомбомета. Из наших был ранен прапорщик Лускино. Позднее командир роты послал вперед на разведку нашего Комарова и корнета, оба они были убиты. Вскоре теснимый противник начал отходить, а мы, разрушив железнодорожный путь, вернулись и в станицу.

6 мая генерал Деникин устроил смотр 1-й бригаде и донцам. Парадом командовал генерал Эрдели. Подполковник Миончинский просил генерала Деникина вернуть ему своих чинов из пехоты, взять еще и чужих, для разворачивания батареи в четырехорудийную. Разрешение было дано. 7 мая вернулись в батарею: Климентьев, Колтыпин, Сурин, Анихимовский, Флавицкий и я. Комаров был убит, Гемпель и Лускино ранены. Через несколько дней командир взял из роты в батарею прапорщиков: Петропольского Владимира[410], Главацкого[411] и добровольцев: Петропольского Михаила[412], Менькова Василия[413] и Дончикова Петра[414] и поручика Перелешина. В роту же командир, в наказание, отправил прапорщика Рудзита[415], который в июне при возвращении полка из Новочеркасска в бою под станицей Кагальницкой был убит.

Первая батарея в боях от станицы Успенской[416]

Переход в станицу армия совершила на подводах. Первые два дня все в батарее было приведено в порядок, и на 13 апреля был назначен смотр 1-й бригаде. Генерал Марков произвел чистку обоза, где удалил всех «ловчащихся господ», а каждая часть получила утвержденные штаты для своих обозов, и батарея оказалась единственной частью, которой нужно было не уменьшать, а увеличивать свой обоз.

На площади у церкви генерал Деникин произвел смотр и благодарил войска. «Земной поклон вам, русские чудо-богатыри. Вы совершили один из славнейших походов русской армии. Родина вас не забудет».

14 апреля, совершенно неожиданно для всех, прибыл донской казачий разъезд из станицы Егорлыцкой, с просьбой помочь освободиться от большевиков. Сообщили, что к Ростову подходит из Румынии отряд добровольцев и т. д. Для проверки был послан в станичное правление разведчик, который увидел этот взвод. Решено было двигаться на Егорлыцкую.

15-го у села Горькая Балка произошел бой; со стороны станицы Белоглинской батареей был отогнан бронепоезд, но когда батарея втянулась в селение, то он открыл огонь по селу; гаубичной шрапнелью смертельно ранена сестра батареи Ольга Ивановна Башкова. После привала занята станица Плосская, где был ночлег.

17-го – 19-го, продвижение к селу Лежанка, бои там. 21-го армия вступила в станицу Егорлыцкую, где 22-го был день Святой Пасхи. Раненые были отправлены в станицу Мечетинскую, а 26–29 апреля батарея атаковала станцию Сосыку, где захвачено много добычи и был убит прапорщик Трифонов, когда пеший взвод с одним нашим пулеметом были высланы на помощь полку.

К вечеру 30 апреля батарея через станицу Кущевскую и село Гуляй-Борисовка, прибыла в станицу Егорлыцкую, чем закончился 1-й Кубанский поход: 80 дней, 1050 верст и 44 дня боя. К этому дню батарея имела 44 убитых, 17 пропавших без вести и очень много раненых.

Станица Егорлыцкая, ее оборона и обстановка

К приходу в станицу выяснилась вся политическая обстановка: на Дону и Кубани, восстания казаков, Новочеркасск освобожден, пришел Дроздовский отряд, немцы заняли Украину и район Ростова. Прикрываясь штыками нашей армии, восставших казаков и, что печальное всего, немецкими, вылезли из всех нор разные лица и стали решать дела России по своему способу и по интересам их партий. Началась борьба с Добровольческой армией, а опираясь на немцев, вербовка других отрядов для борьбы с большевиками.

Еще 23 апреля в Егорлыцкой генерал Деникин ознакомил старших начальников со своей политической программой и обращением к русским людям.

На путях к Дону, пользуясь немцами, стали не пропускать по железным дорогам офицеров и добровольцев, едущих к нам в армию, началась агитация, которая подпольно проникла и в станицы, где стояли части.

5 мая в станице Мечетинской генерал Деникин всем начальникам частей обрисовал общую обстановку, как и подтвердил свой наказ, посланный в разные города:

1. Добровольческая армия борется за спасение России путем 1) создания сильной и дисциплинированной армии; 2) беспощадной борьбы с большевизмом; 3) установления в стране единства, государственного и правового порядка.

2. Стремясь к совместной работе со всеми русскими людьми, государственно мыслящими, ДА не может принять партийной окраски.

3. Вопрос о формах государственного строя является последующим этапом и станет отражением воли русского народа, после освобождения его от рабской неволи и стихийного помешательства.

4. Никаких сношений ни с немцами, ни с большевиками, единственно приемлемые положения: уход из пределов России первых и разоружение и сдача вторых.

5. Желательно привлечение вооруженных сил славян на основе их исторических чаяний, указанных в 1914 году русским Верховным Главнокомандующим.

Когда на заседании дошла очередь до подполковника Миончинского выразить настроение батареи, то генерал Деникин сказал: «Вас я знаю; нечего спрашивать – все благополучно».

Приказ командующего, разрешавший всем сделавшим поход покинуть армию, был прослушан в полном молчании, но по всему было видно, что осуждали это решение. Нескольких донцов, подавших рапорта о переводе в донские части, генерал Марков приказал немедленно откомандировать.

Вечером в тот же день генерал пришел в батарею и обрисовал общую обстановку, как всегда, меткими и остроумными фразами. Расспросил новых офицеров, прибывших из России, о жизни там и в конце беседы остановился на «болтающихся» из одной армии в другую в поисках за теплыми местами и предупредил, что у себя он их не потерпит: «К чертовой матери, на все четыре стороны».

8 мая генерал Марков снова собрал офицеров своей бригады в станичной школе: он поделился сведениями об общей обстановке, разбирал разные заманчивые предложения агитаторов, приглашавших на службу, с обещанием производства и большого содержания. «Как офицер Великой русской армии и патриот, я не представляю для себя возможным служить в какой-нибудь Крымской или Всевеликой республике, которые мало того что со своими идеями стремятся к расчленению Великой России, но считают даже допустимым вступать в соглашение и находиться под покровительством страны, фактически принимавшей главное участие в разрушении Великой нашей Родины».

Часть чинов получила отпуска и поехали навестить своих родителей, стали возвращаться раненые, а батарея пополняться новыми чинами, прибывающими из всех мест России.

В конце мая прибыла в армию 3-я бригада полковника Дроздовского, которая торжественно была встречена гарнизоном станицы Егорлыцкой, отдавшем ей честь, и которая, в свою очередь пристроившись на левом фланге, приветствовала тоже отданием чести; бригада была однообразно и хорошо одета, что заметили все.

Одежда же чинов 1-й бригады была печальная. Полученные в феврале ватные брюки и телогрейки вместо верхних гимнастерок во время похода пришли в совершенную негодность и представляли лохмотья. Правда, кое-что удалось получить в Сосыке, но самое главное – это отсутствовало однообразие.

Через два дня после встречи дроздовцев вернулся из Новочеркасска генерал Марков и рассказывал, как 1-й Офицерский полк растет как грибы. Все происки интриганов и немцев потерпели полную неудачу, и армия осталась верной России и стояла готовой к новым подвигам и жертвам, веря своим начальникам.

За стоянку в станице Егорлыцкой было несколько экспедиций и боев, в разные от нее стороны. В одной из них был ранен прапорщик Лазарев, вскоре скончавшийся от ран.