Личность генерала Корнилова, от его первых шагов до рокового снаряда, пресекшего под городом Екатеринодаром жизнь этого легендарного генерала и патриота, описана в воспоминаниях его ближайших сподвижников – генералов Лукомского и Деникина. Я же – только скромный свидетель мимолетных эпизодов, которые наблюдал, иногда и слышал до и после присоединения Кубанского отряда генерала Покровского. Слухи самые фантастические носились среди красных, по показаниям пленных: генерал Корнилов идет, сметая все на своем пути. Его артиллерия, исчисляемая в сотни орудий, пролагает ему путь… Он, подобно Белому Генералу Скобелеву, всегда впереди и лично ведет атаку.
У станицы Калужской, после упорного боя, генерал Покровский опрокинул красных и вошел в связь с «армией генерала Корнилова». Армия эта, численностью до 3 тысяч, своею численностью не превышала Кубанский отряд, но у страха глаза велики: несмотря на очевидность, так как ее малочисленность не могла быть неизвестной в районе ее движения, обыватели неизменный ее успех и разгром красных объясняли по-своему: «видимо и невидимо, и масса орудий».
Вскоре после соединения «армия» была переорганизована в две пехотные бригады: 1-я – Корниловский и Партизанский 2-батальонного состава полки – и 2-я – Офицерский и Кубанский стрелковый полки (того же состава). Артиллерия – две батареи по 4 орудия, по одной на бригаду. Конница – два полка: Черкесский и Конный, 4-сотенного состава каждый, сведены в бригаду генерала от кавалерии Эрдели с конной Кубанской батареей. Плюс – инженерно-саперный отряд: две роты – связь и подрывники. Вот и все «видимо и невидимо», но зато обоз – повозки с ранеными и беженцами – по отношению к боевым силам был действительно «видимо и невидимо».
Генерал Корнилов вполне отдавал себе отчет в том, что силы его малы, что в боевых припасах недостаток, особенно в снарядах. Что же его толкнуло на штурм города Екатеринодара и к отказу от первоначально принятого решения – уйти по соединении в Задонские степи?
Три фактора повлияли на это: 1) необходимость снабдить себя снарядами; 2)необходимость разгрузить себя от раненых и беженского обоза; 3) влияние Кубанского войскового правительства и Рады, несколько преждевременно преувеличивших антибольшевистские настроения в крае.
Генерал Корнилов признавал, что взятие Екатеринодара даст ту искру, которая зажжет пожар восстания на Кубани, даст ему необходимые силы и развяжет руки и ноги, связанные обозом. Удар по станице Георгие-Афипской как бы подтвердил этот прогноз.
В 20-х числах марта 1918 года «армия» его атаковала красных у станции Георгие-Афипская (железная дорога Екатеринодар – Новороссийск). Генерал-майор Марков со 2-й бригадой (Офицерский и Кубанский стрелковый полки), поддержанные батареей полковника Миончинского, атаковали с фронта, 1-я бригада генерала Богаевского (Корниловский и Партизанский полки с батареей) обходила правый фланг красных; конница генерала Эрдели двинулась еще левее 1-й бригады, имея задачей – прервать железную дорогу на Новороссийск, выйти в тыл красным и отрезать им отход к Екатеринодару.
В 10-м часу в тылу боевого участка 1-го Кубанского стрелкового полка показалась группа всадников, шедшая галопом в направлении наступавших цепей полка. Впереди на золотистом коне-текинце генерал Корнилов, за ним всадник-текинец со значком и десяток лиц свиты. У скирды, шагах в 200–300 не доходя цепей, ведших интенсивный огонь по красным, группа остановилась и спешилась; как стало известно позже, тут был легко ранен в ногу начальник штаба Верховного генерал Романовский.
Генерал Корнилов, встреченный командиром полка, в сопровождении командира и меня, как полкового адъютанта, спокойным шагом прошел по цепям, занимавшим железнодорожную насыпь, и, идя вдоль их, пошел навстречу командиру Офицерского полка генерал-майору Тимановскому, в стыке с которым наступал 1-й Кубанский стрелковый полк. Выслушав доклад, он в бинокль стал разглядывать расположение противника, а затем спокойно, не обращая внимания на обстрел, спустился вниз под насыпь к подскакавшему генералу Маркову. Переговорив с ним, он направился к стогу сена, за которым стояли лошади, сел на своего текинца и, сопровождаемый группой севшей на коней свиты, пошел вдоль фронта галопом в направлении наступления 1-й бригады.
Это был второй раз, что я видел генерала Корнилова. Первый раз утром, когда мы разворачивались из походной колонны для движения к своим участкам: он пропускал полки, здороваясь с ними, сидя на своем золотистом коне. Его появление в передовых цепях, его спокойствие, скажу – непринужденность под пулями, – вселяли какую-то уверенность, что с ним все возможно и удача несомненна.
Я слышал, как казаки и добровольцы говорили: «Вот это генерал, с ним не пропадешь», а ведь и генерал Марков, и генерал Тимановский, да и наш командир полка были примерами бесстрашия… Но то были ведь прямые начальники, а здесь был «Верховный», вмещавшийся в маленькую, сухонькую фигуру генерала, с Георгиями на груди и на шее; слегка раскосые глаза монгола, как бы гипнотизируя, давали необъяснимое чувство веры, что с ним все возможно…
Вскоре после отъезда генерала Корнилова генерал Марков, очевидно выполняя его указания, повел наступление на станицу Георгие-Афипскую. Взрывы как со стороны Екатеринодара, так и со стороны Новороссийска указывали, что наша конница выполнила поставленную ей задачу. Быстро, не останавливаясь, двигались цепи полка; беспорядочный огонь красных указывал на их моральную подавленность и почти не причинял потерь; несколько очередей шрапнелью по околице – и наши цепи с криком «Ура!» уже ворвались в станицу; весело, шутя со стрелками, промчался вперед генерал Марков на своем маштаке, в белой папахе; красные забегали в хаты, но жители станицы выталкивали их, передавая нам, а успевшие удрать подпадали под удары 1-й бригады или нашей конницы – разгром красных был полный, а главное – в наши руки попали патроны и артиллерийские снаряды.
Успех у Георгие-Афипской предрешил штурм Екатеринодара. Передавали, что будто бы Кубанский атаман в разговоре сказал: «После взятия Екатеринодара у вас будет десять раз 10 000 бойцов», – в ответ слова генерала Корнилова: «Будь у меня 10 000 человек, я пошел бы теперь на Москву!»
Верно или нет, но 28 марта была начата операция по овладению столицей Кубани. Предстояло переправиться на правый берег реки Кубани. Отсутствие переправ и бродов вынуждало использовать паром против станицы Елизаветинской. Эта переброска пакетами нарушила организацию, части перемешивались и вступали в бой не под командой своих прямых начальников. Так, 2-й батальон Кубанского стрелкового полка, переправившись, оторвался от 1-го батальона, попавшего в Корниловский полк, а командир 2-й бригады генерал Марков командовал частями Офицерского, Корниловского полков (отставшими от своих полков) и казаками станицы Елизаветинской. Это перемешивание, возможно, и затянуло бой.
Красные использовали артиллерию крупного калибра, подвезенную из Новороссийска и снятую с судов Черноморской эскадры, с которой двум нашим батареям трехдюймового калибра, несмотря на все искусство их командиров, состязаться было трудно: снаряды красных буквально пахали поле, которое было ровно, как плац. Я вспоминаю, что, ища место для командного пункта полка, я напрасно искал хотя бы малейшую складку на нем и, не найдя, приказал рыть окоп в месте разрыва тяжелого снаряда. На вопрос подошедшего командующего полком, почему я остановил свой выбор на этой воронке, я ответил: «Исходя из теории вероятностей, считая, что мало шансов, что вторично сюда же попадет второй снаряд».
Действительно, в течение 30–31 марта, несмотря на интенсивность огня красных, который по силе можно было сравнивать, по выражению подполковника Т., участника боев на Западном фронте, с артиллерийской подготовкой прорыва позиции, снаряды падали и рвались кругом командного пункта, но ни один не попал в него; но зато огонь пулеметов поливал его роем пуль. Только с наступлением сумерек являлась возможность передвигаться и исправлять перебитые телефонные провода к ротам впереди и к резерву в тыл, связь с которыми поддерживалась ординарцами, пробиравшимися ползком. Вечером 31 марта я вышел из окопа, прошел к резерву, сел на лошадь и с вестовым поехал в штаб генерала Корнилова на ферму у берега Кубани за приказаниями.
Там я получил приказ: «2-му батальону 1-го Кубанского Стрелкового полка с Партизанским полком перейти в наступление и овладеть Екатеринодаром совместно с наступающими частями впереди генерала Маркова; окраины города, в частности Артиллерийские казармы, Кожевенный завод и Сенная площадь, в наших руках; конница генерала Эрдели в садах к юго-западу от города». Приказ заканчивался словами: «Генерал Корнилов лично поведет атаку».
К рассвету я вернулся на командный пункт полка, но вскоре получил дополнительное приказание, отменявшее приказ и сообщавшее, что на рассвете разрывом артиллерийского снаряда, попавшего в ферму, смертельно ранен генерал Корнилов, через несколько минут скончавшийся, и что в командование вступил генерал Деникин; о смерти генерала Корнилова войскам не передавать, держаться своего расположения до вечера, а с наступлением сумерек отходить от Екатеринодара, в указанной последовательности вливаясь в общую колонну.
Отход, несмотря на близость противника, особенно в передовых линиях, был совершен беспрепятственно; красным, очевидно, не верилось, и они принимали его за хитрость. Только лишь 12 часов спустя, когда «армия» отошла и остановилась в колонии Гначбау, началось преследование, выразившееся в обстреле с броневых поездов артиллерией. К этому времени от казаков станицы Елизаветинской и пленных им стало известно о смерти генерала Корнилова.
Невольно при воспоминании об этом напрашиваются вопросы: 1. Взял ли бы тогда генерал Корнилов город? 2. Прав ли был генерал Деникин, отойдя? 3. Как отразилось бы на событиях взятие Екатеринодара?
На первый вопрос я сейчас, как и тогда, отвечаю утвердительно. На второй – прав и генерал Деникин, так как без генерала Корнилова он не смог бы это сделать, подобно тому, как без Суворова не был бы взят Измаил и не были бы пройдены Альпы, а без Юденича не было бы победы у Саракамыша, ни штурма Эрзерума, но была бы гибель русской армии. Добровольцы и ближайшие сотрудники генерала Корнилова верили в него, и это была та сила, при которой невозможное было возможным. С его исчезновением эта сила исчезла, его заместитель был бойцам чужд; уже позже, при отходе выдвинулась фигура генерала Маркова – выкристаллизовывался новый вождь, – но тогда такового еще не было. То, что было доступно Корнилову, то есть потребовать и получить то моральное напряжение, коим достигается, вопреки здравому расчету, победа, – того после его смерти никто уже добиться не мог, а смерть скрыть было невозможно, так как армия привыкла его видеть в минуты решения; без него штурм был немыслим, как и штурм Измаила без Суворова. На третий вопрос скажу: движение на Москву началось бы не в 1919 году, а весной 1918 года, то есть на 1/2 года раньше. Политическая и военная обстановки были бы иные: на Украине – немцы, на Волге – армии Сибири, да и красная армия была еще в зародыше.
Движение на Москву, о котором мечтал генерал Корнилов, сулило успех, и Москва была бы наша, до победы наших союзников над немцами, в помощи которых мы вряд ли бы нуждались, и если бы победа была за союзниками, то с нами им пришлось бы считаться как с равноправными участниками победы, а не как с бедными родственниками; в случае же победы немцев им вряд ли была бы охота нас покорять, а выгодней иметь в лице России спокойного соседа и, договорившись, уйти восвояси; судьба Царской Семьи была бы иная.
Поистине снаряд, унесший жизнь генерала Корнилова, был не только роковым для нас, белых, но, как показали дальнейшие события, стал роковым и для судеб всего мира. Недаром говорят на Востоке: «кисмет!» – что значит – «предопределено».