Отход от Харькова был поворотным пунктом в судьбе Добровольческой армии. Поняв значение конницы в условиях маневренной войны, большевики создали свою 1-ю Конную армию под командой Буденного, перед напором которой растянутый фронт Добровольческой пехоты был прорван и неудержимо покатился к югу.
10 декабря в Павлограде произошло соединение боевых частей гвардейской конницы с запасными частями, благодаря чему части пополнились, обмундировались и выделили эскадрон усиленного состава.
Согласно полученным инструкциям Главного командования, конная группа, в которую входили гвардейские части, должна была фланговым маршем идти на соединение с частями армии, собиравшимися под Ростовом, тогда как запасные части отходили в Крым.
Кирасиры Его Величества[306], укомплектовав свой лейб-эскадрон, выделили в боевую часть под командой генерал-майора Данилова эскадрон в 110 шашек с двумя пулеметами Максима на тачанках и двумя «люисами», на вьюках, под командой ротмистра П. фон Вака[307], его помощника ротмистра Е. Оношкович-Яцыны с младшими офицерами поручиком В. Розеншильд-Паулином и корнетом Н. Максимовым. Пулеметной командой командовал штабс-капитан князь Сидамон-Эристов[308], прикомандированный к полку.
Сводно-гвардейский полк[309] в составе 4 эскадронов выступил из Павлограда в зимнюю стужу и снежный буран в направлении Донецкого бассейна. По дороге к полку присоединились отступавшие с севера части отряда полковника Коссиковского, что усилило нашу боеспособность, а главное – численность.
Тут я должен сказать, что все дальнейшее повествование я делаю, базируясь на действиях нашего эскадрона – кирасир Его Величества, – так как действия других эскадронов и общая обстановка была нам неизвестна, как она должна была быть неизвестной высшему начальству. Последующие события это показали воочию.
Шли мы на восток общим направлением на Таганрог в необычайно тяжелых условиях лютой зимы, пронизывающего холода, окруженные враждебным отношением обольшевиченного населения, которое отказывалось предоставлять корм лошадям и довольствие людям. Противника мы не видели, но издали доносился гул орудийной стрельбы впереди нас, и шли мы буквально наугад, следуя за командиром полка, который слепо исполнял приказание. Наш маршрут был Богуслав, Дмитровка, Николаевка, Славянка, Гришино, Селидовка, София, Юзовка, Покровское, минуя Матвеев Курган, уже занятый большевиками.
Проходя по путям железных дорог в районе шахт, мы видели картину разгрома, пылающие брошенные эшелоны вагонов, наполненные столь ценным для нас имуществом. 20 декабря от нашего эскадрона был выслан разъезд в Таганрог и назначен был поручик Розеншильд-Паулин. По присоединении к полку он доложил, что Таганрог в руках большевиков и на станции стоит бронепоезд с красными флагами. Наше положение осложнялось, так как мы, видимо, шли по советским тылам. 24 декабря полк вошел в деревню Синявку на отвесной горе, возвышающейся над железнодорожной станцией на берегу Азовского моря. Смутная надежда отдохнуть хоть одну ночь оказалась напрасной. Эскадрон кирасир Его Величества назначен в охранение в 3 верстах к западу от Синявки, с целью наблюдения за железной дорогой на Таганрог в месте пересечения с дорогой. Это был канун Рождества Христова, и эта ночь осталась надолго в моей памяти.
Прибыв к месту нашего наблюдения, мы нашли пустой дом, большой стог соломы и пустую железнодорожную будку у переезда. Все поиски инструментов, чтобы разобрать путь, оказались тщетными, так что наши кирасиры разыскали несколько старых шпал и положили их на рельсы. Первый взвод корнета Максимова был поставлен за стогом соломы, и два пулемета были взгромождены на него. Лошади спрятаны за стогом, а остальные взводы заняли конюшню, сарай и дом. Все, что мы нашли в заброшенном доме, – это керосиновую лампу, и постепенно все кирасиры пробрались в дом, где мы зажгли в печи солому, дабы согреться. Ни еды, ни питья – это был наш сочельник, которого я никогда не забуду.
Часа в два ночи прибегает кирасир для связи и сообщает, что советский бронепоезд подходит к нашему переезду. Дом моментально опустел – согласно плану, спешенные кирасиры заняли канаву, исполнявшую должность окопа. Был передан приказ не стрелять. Открыть огонь только тогда, когда красные начнут разбирать нашу баррикаду. Большевики открыли сильный огонь из пулеметов, дабы разведать, занята ли баррикада, и так как мы не реагировали на стрельбу, из первого вагона высыпала группа красных, чтобы разобрать препятствие. По сигналу ротмистра фон Вака оба ружья пулемета и наши стрелки в канаве открыли огонь, и немедленно бронепоезд двинулся назад, оставив тела своих на рельсах.
Ночь протекла спокойно, взводы сменялись каждые 2 часа, и бронепоезд больше не настаивал. С рассветом, согласно полученному приказанию, эскадрон свернулся и вернулся в Синявку. Мы были голодны и устали от бессонной ночи, но, как только мы стали на бивак, надеясь отдохнуть, поднялся дикий стук пулеметов на близком расстоянии. Оказалось, что наш знакомый бронепоезд вошел на станцию Синявка и открыл огонь по нашему расположению. Огонь был абсолютно безвредным, так как мы были в мертвом пространстве, но, несмотря на это, было приказано собраться к церкви. Оттуда полк в колонне пошел в направлении к северу Ростова.
Наше моральное и физическое состояние было пониженным – не спали, не ели, а надо идти куда-то. В довершение всех бед полил дождь, хотя температура была ниже нуля. Такого феномена я в моей долгой жизни не видел и, вероятно, не увижу. Я не участвовал в Ледяном походе, но я не знаю, чем наш поход от Синявки до Мокрого Чалтыря отличается от Ледяного похода. Дождь шел проливной и тут же замерзал на нас, обращаясь в ледяную кору. Мои усы и борода примерзли к воротнику, а когда на остановке я сошел с седла, моя шинель осталась стоять колом, как пачка танцовщицы в балете.
Я помню, как мы проклинали эту жестокую погоду, как мы возмущались этим нечеловеческим испытанием, но в то время мы не знали и не понимали, что это испытание – столь трудно переносимое – было нашим спасением.
Вечером 25 декабря весь полк пришел в зажиточное армянское село Мокрый Чалтырь. Мы были такими усталыми и голодными, что буквально накинулись на гигантскую яичницу и хлеб с маслом и, не дождавшись жареного гуся, как сомнамбулы бросились на постланную солому и заснули свинцовым сном. Из краткого разговора с хозяйкой, доброжелательной армянкой, мы услышали, что Ростов два дня тому назад занят большевиками, но мы этому не поверили, и усталость была такая, что мы думали лишь о сне. На рассвете – приказ выступать: разрезали бедного гуся и взяли его… на память. Полк выстроился в колонну и двинулся к Ростову. Во время остановок в деревнях мы узнали волнующие новости, будто бы Ростов уже занят, но что было хуже – это сообщение, что главный рукав Дона размолот ледоколом, а мост через Дон взорван. Нечего и говорить, что моральное наше состояние было весьма низко, и мы не делились этими катастрофическими сведениями с нашими подчиненными, чтобы их не деморализовать.
За несколько километров до Ростова командир полка потребовал выслать разъезд на Ростов от л.-гв. Уланского Ее Величества полка и назначил в этот трагический разъезд корнета Некрасова, родного брата Андрея Александровича Некрасова[310], ныне секретаря своего полкового объединения. Полк стоял в колонне по три в ожидании результата разведки. Вокруг нашего полка собрались обозы беженцев и группы отставших пехотинцев.
Результат был трагический: корнет Некрасов своей жизнью заплатил за спасение Сводно-гвардейского полка. Из его разъезда прискакал один улан и сообщил, что, когда разъезд подходил к Ростову со стороны Скакового Круга, по нему был открыт огонь, корнет Некрасов и его уланы были убиты и спасся из разъезда один улан Ее Величества.
Положение сделалось более чем серьезным, так как прорываться через Ростов через взорванный мост было бессмысленным. Надо было искать другой выход, и командиры эскадронов были вызваны к командиру полка. В результате этой консультации было решено прорываться по льду и, если нужно, бросить наши две пушки, пулеметы и, может быть, лошадей, лишь бы достичь левого берега Дона. Другими словами, надо было прыгать с льдины на льдину на широком фарватере и затем продвигаться по плавням, заросшим камышом.
Полк тем временем дошел до станицы Гниловской, предместья Ростова, где железнодорожные пути образовали широкую сеть, загроможденную эшелонами поездов, зажженными Белой армией при отходе. Взрывы вагонов, нагруженных снарядами и амуницией, составляли дымовую завесу, не позволявшую видеть наш маневр из Ростова. Дивизион кирасир Его Величества и Ее Величества был оставлен охранять плацдарм, и, по приказанию, наш эскадрон должен был остаться последним охранять переправу.
Наш дивизион развернулся в лаву и пошел на сближение с советскими цепями. Как только блеснули на солнце клинки и пики были взяты на руку, советские цепи остановились и начали отходить. Наблюдая за тем, что происходит за нашей спиной, мы поняли, что произошло чудо. Этот проклятый замерзавший на нас дождь совершил неожиданное чудо. Он сковал разбитые ледоколом льдины, и полк, растянувшись по одному, перешел без помех главный рукав Дона. Убедившись, что лед прочный и держит, взвод л.-гв. Конной артиллерии со своими двумя горными пушками (мы их называли горняшками) тоже благополучно перешел по свежескованным льдинам.
Тем временем на нашем плацдарме выполнялась задача – не дать противнику подойти вплотную к берегу и открыть огонь по переправе. Мы продолжали ту же политику симулированной атаки и отхода и отогнали противника на должную дистанцию. Наконец ротмистр фон Вак приказал штабс-ротмистру Полянскому отходить на переправу. Кирасиры Его Величества остались одни прикрывать переправу полка.
Понимая всю важность возложенной на нас задачи, мы должны были продержаться возможно дольше, но, оглядываясь назад, мы удивлялись происходившей за нами переправе. Перед широким руслом Дона образовалось скопление людей и лошадей, тогда как дальше тонкая нить одиночных всадников то терялась в камышах, то снова появлялась при переправе через последующие замерзшие рукава.
Мы только позже, когда сами дошли до переправы, поняли, в чем дело и почему полк так медленно продвигался. Всадники по одному перебирались, таща лошадей на длинном поводу, и лишь когда один доходил до берега, другой начинал переправу.
Невольно приходила мысль: а что будет с нами? Нас никто не прикроет, и, если большевики, следуя за нами, дойдут до спуска, нам придется переправляться под огнем, и что из этого выйдет? Слава богу, направление ветра гнало дым от горящих вагонов напересечку Дона, и за этим экраном вся операция могла быть проведена. Если бы большевики знали обстановку, одна пушка из Ростова отрезала бы нас от левого берега.
Много времени позже мы узнали, что мы не были последними частями, переправившимися в таких тяжелых условиях. Позже нас подошли обозы пехотных частей и с ними американский Красный Крест, имевший летучий отряд. Его начальник Киркпатрик и бывшая при нем Ирина Княжевич попали в плен к Буденному со всеми обозами. Поистине нам повезло!
Снова началось движение вперед с демонстрацией конной атаки. Наконец мы увидели, что за нами чисто, переправа свободна. В последний раз кинулись мы в симулированную атаку, после чего начали отходить, оставив один взвод корнета Максимова с двумя пулеметами прикрывать нашу переправу. Все обошлось благополучно, и настолько, что Максимов, воспользовавшись наличием двух тачанок с пулеметами, вытащил из горящего вагона два мешка с сахаром и погрузил их на тачанки.
С облегчением достигли мы плавней, но признаюсь, что было жутко вступать на льдину с черным промежутком между ней и другой льдиной. Промысел Божий сделал чудо – разбитые льдины прочно сковались, а как мы проклинали погоду 25 декабря!
Усталые, но счастливые пришли мы на хутор Копор южнее Батайска под защитой пехотных полков Добровольческой армии, которые совсем не ожидали, что какие-то белые формирования остались еще по ту сторону Дона. Оказалось не так, и эти чудом спасенные эскадроны оказались той «пожарной командой», которая позволила пехоте Доброармии удержать фронт, и не только удержать, но перейти в наступление и полтора месяца спустя снова занять Ростов.
Как мы спали в эту памятную ночь, можно только догадаться, но наутро нас ждала неприятность. Командир эскадрона кирасир Его Величества, наш любимый друг Петя фон Вак, заболел, как мы предполагали, тифом, и мне пришлось принять от него наш доблестный эскадрон. Считаю своим долгом отметить, что за 15-дневный переход от Павлограда до Ростова ни один кирасир не покинул рядов полка, да и вообще за всю войну ни один солдат не дезертировал, даже находясь в окрестностях своего родного села.
Всем своим моральным успехом Сводно-гвардейский полк обязан совершенно интимной духовной связи, которая создалась между офицерами и солдатами, которые доверяли друг другу и, скажу просто, любили и уважали друг друга.
Прошло много лет, и теперь, вспоминая прошлое, я могу безошибочно сказать, что, если бы в Добровольческой армии были такие полки, как Сводно-гвардейский кавалерийский, никакой враг нам не был бы страшен – наш моральный перевес позволял нам не считать врагов и бить их по-суворовски.
Итак, 27 декабря я вступил в командование нашим лейб-эскадроном, и началась новая славная эпопея, в которой роль конницы в маневренной войне проявила себя в полноте. Номинально мы входили в состав конницы Барбовича (бывшего офицера 10-го Ингерманландского полка и доблестного начальника и георгиевского кавалера). Фактически же наш гвардейский полк действовал самостоятельно, и мы единолично выручали пехоту и казаков из трудного положения – откуда наше прозвище «пожарная команда».
Я использовал наше стояние под Батайском, чтобы занять наших кирасир, не дать им закиснуть от временного безделья. Каждое утро мы выезжали на конные занятия, и я их приучал к немому учению и достиг таких результатов, что при смотре генерала Деникина я услышал лестное замечание, что такой эскадрон можно было бы представить в Царском Селе.
Наш период учений и подготовки скоро пришел к концу, так как противник, прочно основавшись на правом берегу Дона и использовав замерзание воды, начал свои попытки переправы на левый берег. То он атаковал Кулешовку и выбивал из нее алексеевцев, то он переносил свой удар на Ольгинскую, занятую донскими казаками. В том и другом случае полк вызывался по тревоге и, выйдя на исходную позицию, разворачивался в лаву и шел в атаку. Наших атак большевики не принимали и оставляли занятые позиции. Восстановив положение, мы с песнями возвращались на свой бивак, и нужно было видеть лица наших солдат, гордых своим успехом. Не всегда такие атаки проходили гладко. Раз под Ольгинской, когда мы неудержимо пошли в атаку, большевики кинулись к переправам, но их арьергард из пулеметных тачанок открыл огонь во фланг, и в моем эскадроне было 6 убитых и несколько раненых.
Мы занимали центральное положение на окраине Батайска и оттуда кидались то вправо, то влево, ликвидируя все попытки прорвать наш слабый фронт.
Наш моральный перевес был таков, что никакие силы ада не могли бы нам сопротивляться, и это я говорю не только об офицерах, но и все наши солдаты были совершенно уверены в победе каждый раз, что раздавалась команда: «Шашки вон, пики на бедро!»
Чувствовалось, что что-то подготовлялось, так как начальство наше начало проявлять к нам внимание, получены были подковы и шипы, но их хватило на ковку только на передние ноги. Затем наш эскадрон был переведен на восточную окраину Батайска, непосредственно за корниловцами, державшими фронт вдоль реки. В сторону Ольгинской была пустынная равнина, и пришлось к вечеру выслать взвод с офицером на брошенный хутор, прикрывавший наш правый фланг, и держать другой взвод в полной боевой готовности.
Во второй половине января дневальный, несший караул перед расположением 2-го взвода, приводит ко мне молодую женщину, писаную красавицу хохлушку. Звали ее Анной, и прибежала она через Дон, одетая в английскую шинель и высокие сапоги, при полном отсутствии белья. Рассказала она нам фантастическую историю о том, как родителей арестовали, затем отца убили и пришли за ней, так как они зажиточные хуторяне. Ей удалось бежать в чем была, на другом хуторе ей дали шинель, и тут ей удалось спастись к белым. Оснований не было ей не верить. Мы ее согрели, накормили, и Аннушка осталась у нас мыть посуду и помогать в Офицерском собрании.
В конце января я получаю запечатанный конверт из штаба полка, предписывающий эскадрону в полной боевой готовности с пулеметами выступить на сборный пункт ровно в 10 часов вечера, обозы остаются на месте. Я вызвал вахмистра и четырех взводных с приказанием выводить взводы на улицу без 5 минут десять. На вопросы о задаче я ничего положительного сказать не мог, но я высказал предположение, что идем за Дон. Сборный пункт назначен был на церковной площади Батайска. Как сейчас помню лицо Аннушки, ставшей на скамейку и блестящими глазами смотревшей на меня, пока я отдавал распоряжения. Я ей сказал, что надо собрать всю посуду, погрузить на собранскую тачанку и что она остается на месте. Времени оставалось мало, и мы начали собираться в поход. Пройдя в кухню, вижу, что ничего не собрано из посуды, – где Аннушка? Начали искать, я вышел на улицу и допросил дневальных. Из их ответов выяснилось, что Аннушка пробежала до крайней хаты и завернула к Дону. Все стало ясно – наша Аннушка подосланная шпионка. Она свою задачу блестяще выполнила и успеет предупредить на той стороне, и мы получим достойную встречу.
Трудно передать, с каким чувством я повел эскадрон на сборный пункт. Утаить правды не мог, и, как только мы спешились, я подъехал к генералу Данилову и доложил ему о происшедшем. Генерал нахмурился, посмотрел на часы и что-то отметил на бумаге. Я смотрел на него с отчаянием в душе и спросил, нельзя ли отложить операцию ввиду того, что противник оповещен. Тут лицо Михаила Федоровича расплылось в улыбку, и он меня успокоил, объяснив, в чем дело. Ввиду разбросанности эскадронов в Батайске, было решено проверить, сколько времени нужно, чтобы собрать полк, и потому было назначено выступить в 10 часов. Генерал меня совсем ободрил, сказав, что сейчас мы вернемся по квартирам, «а вашу Аннушку большевики, вероятно, расстреляют за доставку ложных сведений». Генерал Данилов все же меня пожурил за легковерность, но добавил, что у меня есть смягчающее обстоятельство, раз девка была такой красавицей. Радостными мы вернулись на бивак, и жизнь снова вошла на некоторое время в обычное русло, но наша боевая деятельность продолжалась по тому же шаблону.
18 января красивый конный бой был под Ольгинской, наш полк развернулся на восточной окраине Батайска и, перейдя железнодорожный путь, двинулся в атаку на лавы большевистской конницы, а донцы генерала Старикова[311] атаковали станицу, и горы трупов на мерзлом снегу были ценой, заплаченной большевиками за попытку перейти через Дон. Я особенно хорошо помню этот бой, так как я был совершенно болен, температура была 40°, и я как в полусне лежал под буркой. Наутро тревога и приказ выступать. Я решил рискнуть, несмотря на 25° мороза. Розеншильд повел эскадрон, а я сел на пулеметную тачанку, закутанный в бурку. Мне подали коня, когда полк начал разворачиваться. Я перекрестился под буркой, сел на коня, а с кургана раздался голос Барбовича: «Гвардейский полк – рысью!»
Развернули фронт, блеснули клинки, и мы, рассыпавшись в лаву, пошли по снежной равнине, пропуская через наши ряды отступавших станичников. Картина была поистине красивой, но большевики удара не приняли и быстро кинулись по гати к Аксаю. Пленных, и много, захватили казаки и жестоко с ними расправились, мы же захватили обозы, но предоставили их казакам.
С песнями вернулись на бивак, и моя 40-градусная температура упала до 37°. Съели борщ и сели играть в бридж.
Приходится сделать вывод: чтобы вылечить сильную простуду в морозный день, надо пойти в конную атаку, – средство радикальное!
1 февраля – новая наша атака на Кулешевку, откуда большевики выбили алексеевцев и заняли тоже Азов. Тоже красивая атака, и опять же успешная – фронт был восстановлен, возвращаясь на бивак, убит был шрапнельным разрывом конногвардеец граф Стенбок-Фермор. Пока наш полк благополучно отделывался легкими потерями, но вскоре эта удача закончилась трагическим боем под Егорлыкской 17 февраля 1920 года.
2 февраля – снова выступление на Ольгинскую, которую большевики облюбовали. Мы спешились во дворах станицы и вывели цепи на окраину. На снегу мне видны были темные фигуры идущих большевиков. Я приказал проверить пулеметы, дав очередь. К ужасу моему, пулеметы замерзли. Наш бедный князь Сидамон-Эристов был в полном отчаянии, я приказал развести костры из соломы и греть кожухи. По цепи передавали солому, чтобы поддерживать огонь, а большевики все приближались. Вложили ленты, и пулеметы застрекотали. Где-то справа послышалось «Ура!» и большевики повернули. Это было мое последнее знакомство с Ольгинской, где неприбранные трупы продолжали пугать наших лошадей.
Вечером 6 февраля по тревоге эскадроны собрались в Батайске на церковной площади в 9 часов вечера. На сей раз дело было серьезным. Погода была отвратительная – северный ветер гнал хлопья снега, была форменная пурга и ночь как чернила. Генерал Данилов вызвал к себе командиров эскадронов и объяснил задачу. Впереди будет идти Корниловский полк, который должен занять станицу Гниловскую – ту, откуда мы с таким трудом выбрались, и создать тет-де-пон. За корниловцами пойдет Сводно-гвардейский кавалерийский с задачей развить успех и обтечь Ростов с запада. За нами будут идти марковцы и дроздовцы. Алексеевцы должны переправиться у Кулешевки и перехватить железную дорогу. Донская конница, действуя со стороны Ольгинской, должна занять Аксай и обтечь Ростов с востока – главная цель взять Ростов и захватить советский бронепоезд на Ростовском узле. Что делать дальше – нашей фантазии предоставлялось дополнить картину.
На следующий день мы способны были идти на Москву, но в эту ночь вера в успех казалась сомнительной. Шли мы всю ночь, вернее – тащились, скользя по льду, пробираясь через камыши, временами в седле, но чаще таща лошадей, задыхаясь от ветра и пролагая свой путь через снежную пургу. Восток забрезжил, но Ростов казался еще далеко, вскоре настало утро, и солнце поднялось в розовой дымке. Ростов был перед нами, когда мы выстроились в резервные колонны, как на ладони, перед Ростовом. Впереди – мертвая тишина, но вдруг раздалась короткая трель пулемета, и снова наступила тишина. Раздалась команда: «По коням – садись» – и эскадроны двинулись за командиром в колонне по три. Вскоре мы поравнялись с первыми домами Гниловской, и выступ местности скрыл от нас вид Ростова. Невольно явилась мысль – почему нас не заметили на льду, почему большевики не открыли огонь, когда мы были такой прекрасной целью? Ответом на этот мысленный вопрос было внезапное открытие огня, совершенно вблизи, в котором смешивалась стрельба корниловцев и стрельба в нашем направлении. Наши эскадроны, тачанки с пулеметами и две горные пушки л.-гв. Конной артиллерии скучились за прикрытием домов, но пули роем летели справа, и получалось впечатление, что мы попали в мышеловку. Артиллерия, так легкомысленно прозевавшая наш полк, открыла беглый огонь по льду по марковцам и дроздовцам, которые понесли потери и бежали к нам под прикрытие. Из разговоров с корниловцами узнали, что они застигли большевиков врасплох сонными и командный состав был переколот в поездах. По донесениям от корниловцев, неприятельская пехота густыми цепями идет из Темерника на Гниловскую, а другие части идут по льду, чтобы отрезать наш тет-де-пон.
Момент был критический, надо было сделать что-то, выйти из этой пассивности, вылезти из этой мышеловки. Раздалась команда генерала Данилова: «По коням – садись». Тут я заметил, что ноздри моей кобылы Айши прострелены и на снег сочится кровь. Но об этом думать не приходилось, а так как эскадроны сбились в кучу на маленькой площади, генерал приказал своим кирасирам Ее Величества идти за ним, а я пошел за ними, а за мной дальше потянулись другие эскадроны, в зависимости от места.
Когда мы прошли зигзагами между домами и дворами, сопровождаемые роем пуль, и вышли в чистое поле к западу от Темерника – предместья Ростова, – нашим глазам представилась величественная картина. Вытянувшись змеей, наш полк шел прямым направлением на север, тогда как густые цепи большевиков шли от Темерника нам во фланг, стреляя на ходу. Нас разделяла замерзшая, запорошенная снегом пашня, по которой рикошетированные пули с визгом и воем пролетали или находили свою жертву. Ехавший за мною мой вестовой Омельченко – славный, веселый и преданный солдат – получил пулю в голову, и поскакавшая лошадь обогнала нашу колонну, таща его тело с ногой, застрявшей в стремени. Падали люди, падали лошади, но, как завороженные, мы шли прямо перед собой под фланговым огнем справа.
Подъезжает Ника Максимов: «Я ранен в грудь, что делать?» Поняв смысл нашего, казалось бы, безумного маневра, я говорю Максимову сесть на пулеметную тачанку, так как сейчас мы пойдем в атаку. Вдруг – команда строить колонну поэскадронно, что мы выполняем, как на учении, передавая команду задним эскадронам. Затем команда:
«Полк, строй фронт», что совершенно неожиданно, так как казалось, что мы поэскадронно пойдем левым плечом вперед и выстроим фронт лицом к противнику. Но генерал судил иначе, и, может быть, он был прав, но маневр оказался необычайно трудным. Я со своим эскадроном выстроил фронт вправо, а все остальные эскадроны влево, но задним эскадронам пришлось идти усиленным галопом и продолжать его после команды «Левое плечо вперед». Полк заворачивал, охватывая фланг противника, тогда как мой эскадрон был осью захождения.
В эту минуту сильный удар в грудь чуть не выбросил меня из седла, я схватился за гриву лошади и грудь. Боль была такой, что хотелось кричать. Ко мне подъехали наших два взводных унтер-офицера, оба кадеты, Кейгерист и Михальский[312], но по сигналу командира мы, сверкнув клинками, пошли в атаку. Мне приходилось сдерживать аллюр эскадрона, давая эскадронам 2-й гвардейской дивизии заскакать во фланг и тыл. Большевики остановились и начали сбиваться в кучу, тащили какой-то ящик, вероятно, ленты для пулемета.
Теперь уже видны были лица, и, усиливая аллюр, раздалось мощное «Ура!» скачущей конницы. Психологический момент был позади – большевики воткнули штыки в снег и подняли руки. Взято было более 800 пленных, которых отвели от винтовок, и лейб-драгунам было поручено отправить их в тыл и передать корниловцам. Видя такую наступающую на них колонну, корниловцы открыли огонь, и наши пленные рассеялись по полю. Пришлось их наново собирать.
Когда мы благополучно доскакали, возбужденные победой, тут же на снегу Максимова и меня раздели. У Ники рикошетированная пуля застряла между ребрами, а у меня пробиты были две шинели, кожаная куртка, шарф, меховой тельник и разбита эмаль на Георгиевском кресте. Как воспоминание – грандиозный синяк. Пока перевязывали раненых, к полку подошли взвод л.-гв. Конной артиллерии барона Фитингофа-Шелля[313] и наши пулеметы, которые не могли поспеть за нами по мерзлой пашне.
Ликование было полное, и мы думали, что сейчас пойдем на Ростов, но тут нас ожидал новый сюрприз. В пятистах шагах от нас были железнодорожные пути, описывающие кольцо к северу от Ростова. По ближайшему пути задним ходом шел советский бронепоезд с салон-вагонами и портретами «вождей» на стенах, а в середине – броневые площадки с морскими орудиями. Задумываться не приходилось. Фитингоф снял моментально с передков свои две «горняшки» и гранатой, прямой наводкой открыл огонь по паровозу, из которого повалил пар. Поезд остановился, и из него как горох посыпались матросы в черных куртках, спасаясь бегством.
Вмиг, без всякой команды, полка не было, наши солдаты в конном строю погнались за матросней, и, когда генерал Данилов приказал своему трубачу трубить сбор, полк снова вернулся к сборному пункту, к очень недовольному командиру полка. На белом снегу лежали черные куртки матросов, погибших за свое социалистическое отечество, не оказав сопротивления. Если бы они открыли огонь из 6-дюймовой башни, то на таком расстоянии они смели бы весь полк.
Первый захваченный поезд был «Советская Россия», а следующий, брошенный своей командой, был «Вся власть Советам» и стоявший за ним «Товарищ Чуркин». Другие два поезда достались казакам.
От командира мы узнали, что мы не должны входить в Ростов до подхода донцов, шедших нам навстречу от Аксая. Мы должны ночевать в Темернике. Мы были так возбуждены нашей победой и общим успехом операций после пережитого в Гниловской и сомнения в успехе. Недаром говорится, что «история конницы – это история ее начальников». Мы все восхищались генералом Даниловым, его непреклонной волей и мастерским маневром, который нам показался сложным, но много жизней было спасено этим глубоким обходом.
На рассвете мы были на ногах, ночь продремали в полной боевой готовности. Покинув Темерник и перейдя железнодорожные пути, полк выдвинулся по скаковому кругу к северу от Ростова. Теперь Москва была за нашей спиной и Ростов как на ладони, и все, что пыталось спастись из города, попадало в наши руки. Солнце стояло высоко, когда в полном порядке наш чудный полк двинулся вперед, и так как кирасиры Ее Величества понесли наибольшие потери, генерал Данилов оказал нам честь войти первыми в Ростов. Моя грудь болела и ныла, и я вел эскадрон, согнувшись в дугу.
Тут, на Нахичеванском проспекте, на нас полным ходом вышел большевистский броневик «Мефистофель», и, признаться, я растерялся. На «Мефистофеле» было два пулемета в боковых башнях, и, если бы он продолжал свой путь прямо перед собой, нам пришлось бы расступиться и пропустить его, но неизвестно почему броневик решил проехать сбоку и застрял в сугробе. Еврей-комиссар, какая-то женщина и шофер вышли из машины и тут же закончили свою жизнь.
Осмотрев внутренность машины, мы поняли, почему беглецы не стреляли: в машине был нагружен ящик табаку и мешки сахару, не оставалось места, чтобы добраться до пулеметов.
Под овации населения мы прошли по Нахичеванскому проспекту, и нас встречали как избавителей, и день был сплошным праздником. Днем подошли казаки, пришедшие из Нахичевани. Если бы этот обхват был совершен накануне, мы могли бы захватить весь Ростовский гарнизон, но высшее начальство, видимо, не хотело обременяться такой обузой. Позже выяснилось, что, пока шла наша столь удачная операция, общая обстановка на фронте совершенно изменилась. Пока что восстановили мост и перегнали на ту сторону пять советских бронепоездов и много товарных вагонов с немалой добычей.
8 февраля с того берега Дона пришло пополнение в наш эскадрон, прибывшее из Крыма. С ним прибыло три офицера нашего полка: штабс-ротмистр Кучин 1-й, Ольхин[314] и поручик князь Черкасский 2-й. Как младший по производству, я сдал эскадрон Кучину и поехал на день отлежаться в Батайск, где оставался наш обоз. Когда я на следующий день вернулся в эскадрон, то был очень удивлен, увидев отход нашей пехоты на левый берег. Оказывается, Конная армия Буденного переправилась через Дон у Новочеркасска и, продвигаясь по Сальским степям, выходила нам глубоко в тыл. Ночью 9-го наш эскадрон покинул Ростов и укрепился на кожевенном заводе на острове против Нахичевани. Настроение у всех подавленное: столько доблести, потерь, успех – и все это покидается без всякого давления со стороны противника.
Я указал выше, что в эскадроне при выступлении из Павлограда было 110 всадников; наши потери в боях были приблизительно 20, но нашу армию косил тиф, и в тылу, в деревне Ново-Николаевке, был сплошной лазарет больных сыпным тифом, и в эскадроне было не больше 45 шашек. То же происходило и в других эскадронах, которые приходилось сводить с другими за недостатком людей. Тиф косил всю Добровольческую армию.
Просидев на кожевенном заводе под пулеметным огнем из Нахичевани, мы наблюдали возвращение красных «героев» восвояси. Какая была цель нашего наблюдения, остается энигмой, так как мы просидели целые сутки без возможности показать кончик носа. 10 февраля в ночь – такую же темную – эскадрон под начальством штабс-ротмистра Кучина благополучно покинул свою мышеловку и по плавням и скверной гати выбрался на твердую землю и переночевал наконец в человеческих условиях в Батайске.
На утро 11-го получаю предписание явиться в штаб полка, где уже находился кавалергард Г. Раух. Нам дают деньги и, как нам казалось, фантастическую задачу: следовать в деревню Ново-Николаевку, эвакуировать всех больных в Новороссийск, а из выздоровевших и выздоравливающих собрать сборную часть и привести ее на соединение к полку. Разыскать полк мы должны в районе станицы Егорлыкской. Я вернулся в эскадрон, сообщил Кучину о моей задаче и простился с ним и с Черкасским, не подозревая, что вижу их в последний раз.
Нужно сказать, что выбор пал на Рауха, так как кавалергарды были сведены с конногвардейцами в один эскадрон, а у нас был большой комплект офицеров после прибытия пополнения.
Мы выехали с Раухом и нашими вестовыми и всю дорогу обсуждали, каким чудом мы выполним данную нам задачу.
Дальнейшие события, до перехода с Кубани в Крым, я могу изложить в следующем дополнении моих воспоминаний, но мне хотелось, описав эту исключительную эпопею гвардейской конницы, преклониться перед памятью нашего исключительного вождя – командира Сводно-гвардейского кавалерийского полка на Кубани, генерал-майора Михаила Федоровича Данилова, коренного офицера кирасир Ее Величества – доблестного из доблестных, храбрейшего из храбрых.