Терский гвардейский дивизион[550], по прибытии из Грузии в Крым 27 июня 1920 года, распоряжением войскового атамана был переформирован в Терскую гвардейскую сотню. Остатки людей по переформировании были переданы в Терско-Астраханский запасный дивизион, к которому временно, впредь до получения лошадей, была прикомандирована и сама сотня, расположенная в Северной Таврии.
Сотня с места повела усиленные занятия – выправка, пеший строй, обучение пешему бою. Дружные усилия офицеров, прекрасный состав казаков и их старание уже за месяц дали блестящие результаты.
Намечались десанты. Куда и когда, точно никто не знал, но восточный берег Крыма оживился прибывающими с фронта частями. Терская гвардейская сотня 22 июля была переброшена в Керчь и стала там по квартирам. Еще через несколько дней десантные операции генерала Улагая в низовьях Кубани и генерала Черепова на Черноморском берегу в направлении станицы Раевской (демонстрация) уже развивались.
Терская гвардейская сотня не вошла ни в один из указанных отрядов. И офицеры, и казаки уже начинали томиться бездействием… Однако вскоре не замедлили прийти вести о неустойке в отряде генерала Черепова, и в Керчи был быстро сформирован Сводно-казачий дивизион полковника Усачева, в состав которого вошла и Терская гвардейская сотня. Командир сотни полковник Рогожин[551] был назначен помощником командира дивизиона, а сотню принял есаул Щербаков[552].
8 августа дивизион погрузился. В Керчи оставался кадровый взвод гвардейской сотни из 4 офицеров и 25 казаков. Назначенный на усиление отряда генерала Черепова, дивизион 9 августа на рассвете уже был у занимаемого отрядом берега, готовый к высадке. Высадка не состоялась. Части десантного отряда, припертые к берегу во много превосходящими его силами большевиков, напрягали последние усилия, чтобы додержаться до ночи, под прикрытием ее погрузиться и уйти в море.
Отход и погрузка удались. Флотилия десанта в ту же ночь высадила отряд у станицы Таманской, накануне без боя занятой нашими слабыми частями, т. к. все силы красных из этого района были брошены на отряд генерала Улагая к северу. До 16 августа сотня простояла в станице, а в этот день перешла в Вышестеблиевскую, где сосредотачивался отряд. К этому времени части генерала Улагая, после постигшего их ряда неудач, уже отходили к Ачуеву. Освободившаяся группа красных была переброшена на Таманский полуостров и, перейдя Кубань, двигалась в глубь полуострова.
С задачей отбросить красных за Кубань и занять переправы отряд генерала Черепова в ночь на 17 августа тремя колоннами выступил из Вышестеблиевской на восток, навстречу большевикам. В авангарде средней колонны, имея задачей сбить противника с горы Нефтянка, наступала Терская гвардейская сотня.
Была тихая летняя ночь. Аромат свежеубранных полей, мирное пение цикад, перекликание в далеких лугах перепелов никак не гармонировали с перипетиями братоубийственной войны. Изредка выглядывавшая из облаков луна на мгновение освещала цепь дозорных, скользивших едва приметными тенями; за ними, разомкнуто, чуть шурша по траве, наступала сотня – ориентировка по компасу и по Полярной звезде слева.
Вот пройдена верста. Из мрака в упор дозорным блеснули молнии выстрелов – красная застава; тени двигаются к ней безмолвно. Застава, стреляя на ходу, скрывается в темноте. Сотня осторожно продолжает движение. Впереди обрисовывается высота. Вдруг середина ее опоясывается перебегающими огоньками. Грохот ружейной и пулеметной стрельбы диким хаосом звуков ворвался в тишину ночи. Еще сто шагов в безмолвии, и в середине сотни вспыхивает «Ура!». Цепи бросаются вперед, стреляя по выблескивающим впереди точкам. Все бежит в гору, кричит, стреляет.
На горе неприятеля уже нет. Кое-где казаки наталкиваются на тела убитых красноармейцев. Оказалось, в темноте сошлись на 50—60 шагов, потери были от огня в упор. В сотне ранены прикомандированный к ней хорунжий Мартынов и один казак. Занятая высота и была Нефтянка, взятая сотней с налету.
Через полчаса было получено приказание: «В случае контратаки высоту удерживать всеми силами». Чуть забрезжил рассвет. По намеченной линии сотня стала торопливо закапываться в землю. Подошедшие части колонны удлинили позицию вправо и влево. Из левой колонны сведения: «Занята станица Старотитаровская».
Занялся день 17 августа. Красные открыли артиллерийскую стрельбу по окопам, но движения на их высоте, в версте перед Нефтянкой, и в бинокль никакого не наблюдается.
Весь день отряд просидел в окопах. В частности, участок гвардейской сотни на голой высоте, как на ладони перед красными артиллерийскими наблюдателями, не допускал никакого движения. Артиллерия громила позицию непрестанно. Стреляло до двадцати орудий, в том числе и крупных калибров. Наша слабая артиллерия отвечала украдкой, боясь обнаружить себя до решительного момента. Казаки, скрючившись, сидели в земляных лунках. Поднявшееся в зенит солнце жгло немилосердно. Фляги были пусты. О подвозе пищи и воды не было и речи, он мог лишний раз сосредоточить огонь неприятельских орудий и принести ненужные потери. А к подножию Нефтянки из станицы свозились подводы с готовой пищей и водой, но получить их на позиции было уделом немногих счастливых.
Однако вот, выписывая странные зигзаги, в гору к сотне, пытаясь идти вскачь, поднимается груженая повозка. Это хорунжий гвардейской сотни Потапов, и. д. казначея дивизиона, на свой страх и риск решил подвезти сотне еду. Повозку встречают дымки шрапнелей, к ней бегут несколько казаков, все тут же сбрасывается на землю, и повозка кубарем катится под гору.
А вот к отряду идет подкрепление. С запада, прикрываясь высотой, приближаются две пешие колонны. Это кубанцы-бредовцы, прибывшие из Польши. Вот до них уже меньше версты, но громом разразились красные высоты; голубые дымки шрапнелей смешались с черными столбами земли и дыма от гранат над колоннами… Несколько минут, и от колонн приметны лишь отдельные люди, ныряющие в бурьяны и кукурузу.
Вот Нефтянка отбросила к противнику длинную тень. Чуть потянуло вечерней прохладой. Еще час, и из окопов вылезли казаки, расправляя затекшие ноги. Заскрипели колеса продуктовых повозок, встречают их как дорогих, долгожданных гостей.
Поздно вечером получено приказание: «В три часа наступление на всем фронте».
Ровно в три часа гвардейская сотня стала спускаться с высоты в сторону противника.
Едва забрезжил рассвет 18 августа, как красные открыли огонь. Наступление развивалось медленно. Чем ближе к противнику, тем гуще становился его огонь. Однако отделяющая от противника верста преодолена. В гвардейской сотне слышится «Ура!», и она бросается вперед.
«Ура!» разрастается далеко вправо и влево, и атакующие цепи бегут в гору. Красные не принимают штыковой атаки и покидают позиции. Но с хребтика видно, как резервы их принимают на себя отходящих, останавливают и, влив в себя, влекут за собой вперед. Одновременно красная артиллерия разражается ураганным огнем, и, как выросший из земли, полк конницы бросается на жидкие цепи правых соседей гвардейской сотни, прорывает их, заскакивает в тыл и несет с собою панику.
Только что наступавшие цепи дрогнули и покатились назад. Встреченные по пути кукурузники перемешивают части, водворяется хаос. Пробивающихся через кукурузу рубят красные кавалеристы. Отступление в полном беспорядке, местами бегство. Красная пехота быстро наступает…
Здесь, в этой обстановке, сказалась подготовка гвардейской сотни к пешему бою, ее спайка и вера в начальников.
Послушные команде командира, цепи сотни перед кукурузниками сокращают интервалы, казаки ближе прижимаются к офицерам. Пройдена чаща кукурузы, цепи сотни выравниваются и отстреливаются от наседающей пехоты. Держа направление на Нефтянку, они подходят к ней и занимают свою старую позицию.
Командир гвардейской сотни есаул Щербаков, убедившись, что сотня в руках, решает, задержавшись на позиции, прикрыть наступление своих частей. Но с горы никаких частей уже не видно. Лишь вдали, на путях их отхода, носятся конные группы красных. Становится ясным, что никогда никакого сопротивления не оказывается.
Есаул Щербаков поднимает сотню и начинает отход. Часть красной артиллерии, не имеющая других целей, сосредотачивает огонь на гвардейской сотне.
С фланга появляется красный эскадрон с явным намерением атаковать. Сотня смыкается бегом, останавливается и с ружьями на изготовку ждет атаки.
Рысью размыкается эскадрон и, нацелившись, широким наметом приближается к гвардейской сотне. Сверкают шашки, орудия прекращают стрельбу. Слышен гул шестисот конских копыт. Вот до них уже только сто шагов…
«Со-отня», – раздается команда, и командир гвардейской сотни быстрым взглядом оглядывает казаков. Все приложились, не шелохнутся. Восхищенному командиру хочется крикнуть «браво», но привычное резкое «пли» срывается с его уст.
Дружно грянули семьдесят винтовок в упор по подскочившим на 40—50 шагов кавалеристам. Непосредственно за первым еще три залпа. С первого посыпалось из седел несколько всадников, а третий уже бил в затылок мчащимся полным ходом назад красным. На траве осталось несколько тел убитых. За эскадроном скакали кони без людей, а безлошадные всадники бежали пригнувшись, ошалело озираясь назад.
«Ура!» воодушевленной сотни потрясло воздух. Слышны остроты и смех – настроение бодрое, как нельзя лучше.
«Курок», – гвардейская сотня быстрым шагом продолжает отходить. Оставшиеся патроны на счету. Приказано беречь, без команды не стрелять.
Пройдено 700—800 шагов. Дымки шрапнелей обозначают в небе направление отхода сотни. Видно, как отскочивший эскадрон вдали приводит себя в порядок. Вот он размыкается снова. Из-за его фланга вырываются невидимые до сих пор четыре пулеметные тачанки и, огибая фланг сотни, мчатся к ней…
«Сотня, стой! Прямо по тачанкам…»
Тачанки в 200—300 шагах делают крутые заезды, и над головами казаков зашелестел несущий смерть ветерок. Вот под трескотню пулеметов взметнулась пыль у самых ног сотни, послышались вскрики. Конники скачут вновь, вновь сверкают шашки, но на них уже меньше обращают внимания; их встречают загнутые фланги, сотня часто бьет по тачанкам. В гуле стрельбы не слышно команд. Но и без них «работа» идет на совесть.
Тачанки на время прекращают стрельбу. Сотня быстро идет дальше, ставя между собою и пулеметами красных всадников.
Но в сотне потери. Невольно сокращается шаг: несут двух убитых – только что прикомандированных казаков; ковыляют раненые подхорунжий Борискин и Абраменко; на фланге поддерживают с трудом передвигающихся раненых: урядников Павленко и Голова. Держится за голову контуженный хорунжий Поморцев[553]; контужены артиллерийскими же снарядами и вахмистр Бурлаков, и урядники Тинельников и Шамшин…
Красные всадники роем окружают сотню; очередной залп заставляет их отскакивать вновь, и сотня продолжает идти. Конники не решают больше атаковать и открывают стрельбу с коня. Гвардейская сотня не обращает на нее внимания.
Но чувствуют красные, что казаки расстреливают последние патроны, – и впрямь последние патронташи с самого командира и офицеров перешли во взводы, – и нет-нет да отдельные всадники близко подскакивают к сотне, кричат: «Сдавайтесь!»
Вот группа их совсем насела на фланг. «Сдавайтесь!» – кричит кто-то. В ответ ему слышится: «Гвардия не сдается, а умирает!» Это крикнул подхорунжий Бурда. Бог знает, с каких далеких уроков «словесности» застрял в казачьей голове этот гордый ответ наполеоновской гвардии и так кстати теперь, под свист пуль, вырвался на предложение сдаться.
Кольцо красных сжимается. Но вдали показалась окраина станицы Старотитаровской. Кто в ней – бог весть, но лишь бы дойти, в станице отбиваться будет легче.
Вновь затрещали пулеметы. Падает, обливаясь кровью, раненный в голову старый подхорунжий Кулеш. К нему бежит хорунжий Асташов[554] и почти несет теряющего силы казака за сотней.
Часть красных бросается в станицу, чтоб отрезать сотню, но она уже у окраины и двигается вдоль нее.
У казаков по одному-два патрона на винтовку.
Вдруг сотня стала как вкопанная, онемела. Навстречу ей из улицы в ста шагах выползает броневик…
Молнией у всех мелькнула одна мысль: «Расстреляют в упор, выход один – на него!»
Командир сотни не успел открыть рта, чтобы крикнуть: «За мной, ура!» – как она уже с отчаянным, раздирающим душу «Ура!» ринулась вперед.
Но о чудо – Бог спасает храбрых, – над броневиком взвился русский национальный флаг, а из открывшихся дверец выскочил кто-то, машет руками, что-то кричит. «Свои, свои!» Тот же вопль «Ура!», но теперь уже обезумевших от счастья людей.
Броневик тотчас же открыл огонь по красным всадникам; масса их бросилась во все стороны и исчезла из виду.
Передохнув полчаса в станице, гвардейская сотня двинулась к станице Вышестеблиевской, где приводил себя в порядок потерпевший поражение отряд. На дороге к станице валялись брошенные винтовки, ящики с патронами, кое-где из травы торчали пулеметы. Сотня запаслась патронами «вволю» и потащила за собой исправный станковый пулемет.
А вот среди поля стоит одинокое орудие. Вокруг него изрубленные и обезображенные трупы офицеров. Еще боевое возбуждение не прошло – хорунжий Протопопов[555] и подхорунжий Ступочкин бросаются к орудию, чтобы послать последний привет маячащим вдали красным, но орудие испорчено. Да и строгое «не задерживаться» возвращает их к действительности.
Через час гвардейская сотня в полном порядке, в строю, вступила в станицу Вышестеблиевскую. «Выходцы с того света» окружены со всех сторон. Взрывы восторженного удивления, расспросы… Но сотня подчеркнуто твердо отбивает ногу; на лицах важность, та, которую умеют напустить на себя казаки, когда хотят показать – «это нам что…».
Командир сотни явился по начальству и доложил о прибытии. Взрыв восторга и здесь, да и есть чему восторгаться – сотня, в сущности, безлошадных казаков сегодня сделала то, за что величают в песнях лучшую в мире русскую Императорскую пехоту… Сотня поддержала старую славу своего войска и традицию родной части. И это не сон, не красивая военная сказка – факт только что свершившийся. Еще пахнут казачьи папахи кислой пороховой гарью, еще не смыли казаки с лиц пыли от конских копыт красной конницы. Все еще с ними и те, кто «живот свой положил за други своя», и те, кто незапекшейся еще кровью доказали верность казачьим заветам, впитанную с молоком своих матерей…
«Бог не без милости – казак не без счастья». За два дня боев, с шестиверстным маршем в красном кольце в заключение, сотня потеряла убитыми лишь двух казаков, ранеными одного офицера и десять казаков и контуженными одного офицера и четырех казаков.
В 18 часов отряд выступил в станицу Таманскую на погрузку. На высоты западнее станицы Вышестеблиевской прикрывать отход была выслана Терская гвардейская сотня. «Вы испытанные», – говорили ей вслед.
Противник не преследовал. В полночь сотня снялась с позиции и двинулась к Таманской.
В 5 часов 19 августа пароходы, увлекая баржи с войсками, один за другим уходили в море. Появившиеся на окраине станицы красные провожали их редкими выстрелами.
Приказами по Терскому казачьему войску за отличие в бою 18 августа 1920 года были произведены в следующие чины Терской гвардейской сотни есаул Щербаков, хорунжие Поморцев и Барагунов[556] и прикомандированный к ней хорунжий Асташов (бывший урядник Собственного Его Величества конвоя), 17 урядников и казаков, за мужество и храбрость в том же бою, командиром Сводно-казачьего дивизиона были переименованы в следующие звания.