Я прибыл в Екатеринодар из Тифлиса в середине декабря 1918 года и был зачислен в резерв Добровольческой армии. В результате свидания генерала Деникина с Донским атаманом генералом Красновым появился приказ об едином командовании, и 26 декабря этот приказ был объявлен. Вот его содержание: «По соглашению с атаманами Войска Донского и Кубанского сего числа я вступил в командование всеми сухопутными и морскими силами, действующими на Юге России. Генерал-лейтенант Деникин».

Этот приказ вызвал неизбежность выделить Добровольческую армию из непосредственного ведения генерала Деникина. Он сохранил свой штаб в качестве штаба вооруженных сил на Юге России, а во главе Добровольческой армии поставил генерала Врангеля. Как бы в оправдание этого назначения генерал Деникин пишет в своем труде «Очерки русской смуты», что «в последних славных боях на Урупе, Кубани, под Ставрополем он [генерал Врангель] проявил большую энергию, порыв и искусство маневра». Армия генерала Врангеля получила название «Кавказской добровольческой» ввиду того, что добровольческие части, действующие на Дону, разворачивались также в армию, которой и дано было название «Добровольческой».

В Екатеринодаре я пробыл всего несколько дней. В последних числах декабря я получил телеграмму генерала Врангеля с просьбой прибыть в его распоряжение. Такую же просьбу от Врангеля получил и штаб главнокомандующего. Генерал Романовский дал свое согласие, и я, быстро собравшись, отправился через Ставрополь к штабу генерала Врангеля.

Командирование в распоряжение моего боевого товарища и старого друга меня очень обрадовало. Выехал я из Екатеринодара 30 декабря и 31-го прибыл в Ставрополь. Там я узнал, что штаб Врангеля находится в с. Петровском. Добраться туда скоро было нелегко, несмотря на то что это селение было связано со Ставрополем железной дорогой. Только на следующий день был составлен поезд, который должен был следовать на Петровское. Ехали мы бесконечно долго, останавливались часами на каждой станции и, наконец, добрались до цели нашего путешествия. По приезде я немедленно отправился в штаб генерала Врангеля (моя встреча с П.Н. Врангелем в Петровском и дальнейшие события записаны мною в 1919 г. – П. Ш.).

Я его застал дающим своему молодому начальнику штаба полковнику Соколовскому какие-то распоряжения. Увидел я его после многих лет, в течение которых мы, находясь в разных участках нашего громадного фронта, совсем не встречались. Только один раз я надеялся встретиться с Петром Николаевичем, когда получил предложение в 1915 году от генерала Крымова принять один из полков его дивизии, в которой Врангель уже командовал Нерчинским полком. Однако это мое назначение не состоялось, так как до меня еще не дошла очередь.

Увидев моего друга, я даже не успел его как следует разглядеть. Прекратив свой разговор с Соколовским, Врангель быстро подошел ко мне. Мы расцеловались, и он мне сказал, что я прибыл более чем своевременно. Тут же немедленно он стал знакомить меня с общей обстановкой на фронте, с данной ему задачей и о распоряжениях, которые он давал своим частям. Я погрузился в карту и стал по ней следить за его словами. Затем он мне сказал, что поручает мне командование средним боевым участком его армейской группы, с назначением меня одновременно и начальником 1-й конной дивизии, которой он недавно командовал сам. Он мне сказал, что завтра же он намерен перейти в наступление, почему предложил мне поскорее добраться к моему штабу. После этого Врангель опять подошел к подполковнику Соколовскому и стал проверять заготовленную директиву. Тут же она была подписана и стала размножаться для отправки по назначению. Здесь же мне был вручен этот боевой приказ.

Должен признаться, что у меня от всего перечувствованного в эти минуты положительно закружилась голова. Встреча с близким другом, ставшим тогда уже героем по ряду удачных боев на Северном Кавказе, поручение, совершенно неожиданное, данное мне по прибытии моем в Петровское, ответственной роли боевого начальника, спешное мое отправление к месту моего командования – все это вызвало во мне ряд сильных и разнообразных переживаний.

Правда, в глубине души я таил надежду, что меня назначат командовать дивизией, но фактически я получил в командование конный корпус, впредь до прибытия на фронт генерала Покровского, находившегося в Екатеринодаре.

Кроме того, мне было как-то странно не обмолвиться с моим другом – теперь моим командующим армией – хотя бы одним словом о всем том прошлом, которое нас разъединило физически на многие годы, столь насыщенные событиями. Видя мой озабоченный вид, Врангель подошел ко мне и спросил меня, что меня смущает.

– Поверь, – сказал он мне, – ты легко справишься с этим поручением. Обе твои дивизии имеют прекрасные части, а среди подчиненных ты встретишь храбрейших и умелых начальников.

Я ему ответил, что эта сторона меня нисколько не волнует, но я опасаюсь, что сам не оправдаю вполне оказываемое им мне доверие.

– Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, – заявил мне мой друг, – твоя работа на Кавказе и твоя деятельность во время революции мне хорошо известны от тех лиц, кто непосредственно их видел. Одной нашей дружбы было бы для меня недостаточно, чтобы вызвать тебя к себе и поручить тебе ответственную роль. Смотри только держи со мною связь всеми способами. Эта часть у нас сильно хромает.

Посмотрев на часы, он сказал мне, что мы заболтались и что мне нужно торопиться, чтобы к утру поспеть к своему штабу. Распрощавшись со своим другом и погрузив свое седло и чемодан на поданную мне подводу, я отправился в путь.

В этой нашей встрече полностью сказались внутренние качества Петра Николаевича, Петруши, как я его звал и как его звали родные. Для него прежде всего была его служба и ответственность перед ней. Так же как и мне, ему, конечно, хотелось многим со мной поделиться. Отношения у нас были исключительно близкие; не виделись мы давно – из рядовых офицеров стали ответственными начальниками. Было о чем поговорить, чем поделиться, но его мысли были поглощены завтрашним наступлением. Все остальное проходило мимо него. Когда же он не был связан временем, когда мысли его могли быть отвлечены, то он скорее был очень разговорчивым и всегда стремился узнать мнение своего собеседника в затронутом разговором вопросе. У него была даже манера вызывать у собеседника высказать его мнение вопросом «что?», как будто бы он не расслышал того, что ему говорилось. Чужое мнение он уважал, с ним считался и был очень далек от упрямого отстаивания своих решений.

До моего штаба, который находился в с. Грушевском, было около 60 верст. Дороги были плохие, и лошади с трудом плелись мелкой рысью. К моему счастью, подполковник Соколовский назначил в мое распоряжение казака, который мне очень помог в пути. Прибывая в селения, через которые мы проезжали, нам с трудом удавалось находить смену лошадям, особенно ночью. Однако благодаря расторопности казака мы все же утром добрались до Грушевского. Там я нашел моего временного предшественника, генерала Крыжановского, который ничего еще не знал о данной корпусу задаче.

Части корпуса, без одной бригады 1-й конной дивизии, находившейся в распоряжении генерала Улагая, действовавшего на святокрестовском направлении, находились в районе Грушевское—Калиновка. Общая обстановка, как мне была объяснена генералом Врангелем, складывалась следующим образом.

Генералу Врангелю, как командующему армейской группой, были подчинены: 1-й армейский корпус генерала Казановича, 1-й конный корпус генерала Покровского, которым временно должен был командовать я, и отряд генерала Станкевича. Генералу Врангелю ставилась задача удерживать фронт от Маныча до Петровского, овладеть базой красных, Святым Крестом, и выйти в тыл группе советских войск, действовавших в районе Минеральных Вод. Во исполнение этой директивы генерал Врангель направил на Святой Крест дивизию Улагая, усилив ее бригадой 1-го конного корпуса, моему же корпусу им было приказано овладеть Новосельцами и Александровским.

Еще в пути я изучил данную мне директиву и заготовил свой боевой приказ для наступления. Оставалось только его размножить и разослать по назначению в части. Наступать надо было немедленно, тем более что Улагай, связанный с Врангелем телефоном, конечно, уже с утра начал свое движение на Святой Крест. Наше промедление могло бы поставить его в невыгодное положение. После удачных для нашего корпуса боев у Новосельцев и Александровского, согласно данной мне директиве, я направил бригаду 1-й конной дивизии на Преображенское, куда отходили красные после их разгрома Улагаем под Святым Крестом. Там соединилась вся 1-я конная дивизия, в командование которой я предназначался по прибытии генерала Покровского. Во главе с генералом Топорковым дивизия эта окончательно разгромила красные части, отходящие от Святого Креста.

В это время правофланговые части нашей армии вели бои под Минеральными Водами. В период этих боев большое значение приобрел город Георгиевск. Через него шли главнейшие пути отхода Минералводской группы красных. При его захвате, до отхода их на восток, эта группа совершенно выводилась из строя. Только небольшие части, без обозов, могли рассчитывать уйти через станицу Зольскую на Владикавказ. Учитывая это, генерал Врангель приказал мне напрячь все силы, чтобы возможно скорее овладеть Георгиевском. Для выполнения этой задачи я направил 1-ю конную дивизию долиной Кумы для удара по Георгиевску со стороны станицы Урупской, в обход его с востока. Бригаду 1-й Кубанской дивизии я направил на Обильное, и с другой бригадой, назначенной в резерв, я пошел на Новозаведенное, чтобы иметь возможность усилить своевременно генерала Топоркова. Свой главный удар я направлял моим левым флангом. Начал я движение 5 января. Красные вначале не оказывали серьезного сопротивления, и к вечеру мы овладели районом Отказное—Обильное—Урупская. Но если противник сопротивлялся слабо, то нам приходилось в этот день сделать громадные переходы.

Во время этого перехода я стал припоминать обстановку моей встречи с Врангелем. Меня удивило его обращение с младшими офицерами своего штаба. Он им задавал при мне вопросы существенного значения и, казалось, с интересом ждал их заключений. Его удивительная мягкость в отношениях с подчиненными была явно естественной. Я же ожидал встретить другое. Мне казалось, что всегда свойственная ему еще в молодости откровенность во взглядах и чрезвычайно образные выражения мыслей должны были бы вылиться теперь, при общей несдержанности, в известную резкость. Я скорее ожидал встретить трудного начальника, чем обаятельного и до крайности простого человека, каким я его нашел. С другой стороны, знакомясь с его директивой и последующими распоряжениями, я поражался их необыкновенной ясности и последовательности. В них ничего не было лишнего, но и ничего не было забыто. Первого моего с ним свидания было для меня достаточно, чтобы оценить его вполне.

6 января обе мои колонны повели наступление, продолжая движение согласно данным им указаниям. В то же время и со стороны красных появились значительные силы. Они повели против нас контрнаступление широким фронтом со стороны железной дороги и со стороны Александрийской. Несколько позже обозначилось наступление их от Зельской на Урупскую. 1-я конная дивизия опрокинула эту группу и продолжала теснить красных к Георгиевску, отрезывая им путь отступления на восток.

Между тем бригада Кубанской дивизии, направленная на Александровскую, стала отходить под сильным напором красных. Генерал Крыжановский мне доносил, что скоро будет вынужден отойти на Обильное. Это меня вынудило, скрепя сердце, использовать бригаду резерва во главе с полковником Гетмановым, которую я предназначал в решительную минуту для усиления генерала Топоркова. С бригадой Гетманова я вышел сам и убедился, что, действительно, силы красных чрезвычайно велики.

Полковника Гетманова я направил в обход красных с севера. На моих глазах Гетманов развернул бригаду и лихо атаковал большевиков, отбросил их за Куму. При этом он захватил много пленных и несколько орудий. Я вернул затем эту бригаду к Обильному, а генералу Крыжановскому приказал перейти в наступление и занять Подгорную, что к вечеру и было выполнено.

Между тем от генерала Топоркова не поступало никаких донесений. Однако сильный артиллерийский огонь слышался почти целый день к югу от Урупской. Лишь к вечеру я получил донесение от посланного мною офицера, что дивизия, потеряв почти всю артиллерию, быстро отходит назад. Не зная еще тогда генерала Топоркова, я пришел в негодование. Я был удивлен, что он не потрудился до самого вечера прислать мне донесения, что не дало мне возможности использовать мою резервную бригаду. Для выяснения я попросил к себе в Обильное генерала Топоркова, который мне доложил, что он весь день вел упорные бои с противником, но к вечеру, не рассчитав утомления людей, зарвался вперед и в конце концов оказался почти окруженным со всех сторон. Конная атака подошедшей против него дивизии красных Кочубеева вынудила его к отходу, причем он потерял несколько пушек. Но тут же генерал Топорков доложил мне, что дивизия его в полном порядке и что на следующий день он готов выполнить всякое данное ему поручение. Перед отъездом он просил дать ему на следующий день отдых, так как уже много дней дивизия была в боях и делала громадные переходы. Обещать я ему этого не мог, но на деле этот отдых оказался фактически осуществившимся.

На следующий день, 7 января, большевики, решившись пробиваться на восток, направили все свои силы на бригаду генерала Крыжановского, в помощь которому я опять был вынужден послать бригаду Гетманова. Он повторил вчерашний маневр, но уже не с тем успехом, так как силы красных все прибывали. Было ясно, что они решили во что бы то ни стало прорваться на Обильное. К полудню Подгорная перешла в руки противника, однако дальше он продвинуться не мог. К этому времени я получил донесение, что передовые части Казановича, наступавшего правее меня, обнаружены к северу от Александрийской. Это дало мне возможность рассчитывать, что Крыжановский справится с нажимом красных на Обильное и что с остальными частями корпуса я могу обрушиться на Георгиевск с востока. Но дни были коротки, стало темнеть, и я не мог уже успеть сделать перегруппировку и начать наступление. Пришлось отложить атаку на 8 января.

В этот день рядом конных атак 1-я конная дивизия генерала Топоркова опрокинула большевиков от Урупской на Георгиевскую, перехватив железную дорогу на Прохладную. В этот же вечер бригада генерала Крыжановского овладела Подгорной, а в Александрийскую вступили части генерала Казановича. К полудню все мои части были уже пущены в бой, причем бригада Гетманова была мною послана на усиление Топоркова. Георгиевск был нами захвачен после боя у самого города. Число пленных и количество захваченной материальной части было очень велико, а 1-я конная дивизия получила обратно свои пушки. В результате Минералводская группа красных была нами перехвачена и взята в плен; только небольшим ее частям удалось уйти на Моздок и Владикавказ.

* * *

В Георгиевск прибыл генерал Покровский, которому я сдал командование 1-м конным корпусом, находившимся под моим начальством до его возвращения на фронт. Население города встретило нас как избавителей. Ликование его было вполне искренним. Меня наперерыв приглашали присутствовать на разных собраниях, но я от них отказывался, объясняя это тем, что скоро прибудет генерал Врангель.

Приняв меры к восстановлению временной власти в городе и посетив некоторые его части, я впервые столкнулся с тем страшным несчастьем, которое обрушилось сначала на красных, а затем и на нас. Это была эпидемия сыпного тифа. На вокзале я увидал буквально тысячи людей в солдатских шинелях, лежавших на полу и не проявлявших никакого внимания на окружавшую обстановку. Многие были без сознания, среди них было около трети мертвецов. Захваченным пленным было приказано убрать трупы и похоронить их в братских могилах. Разместить же больных по госпиталям не было никакой возможности – все они были переполнены больными. Все же кое-как была налажена относительная санитарная помощь.

С прибытием генерала Покровского я вступил в командование 1-й конной дивизией. В нее входили 1-й Екатеринодарский, 1-й Линейный, 1-й Запорожский и 1-й Уманский полки и конно-артиллерийский дивизион. Командующий дивизией генерал Топорков получил Терскую дивизию, которая была отправлена на Донской фронт после ее формирования. Я оказался без лошади, так как до тех пор я пользовался одной из лошадей генерала Топоркова. В штабе дивизии мне дали лошадь одного из заболевших казаков. На следующий день, после выступления на восток, я пропустил дивизию мимо себя, знакомясь впервые с ее доблестными частями.

Подъезжая к Запорожскому полку, я был встречен его временным командиром в погонах есаула. Я его узнал не сразу, но после его доклада я опознал в нем того самого Павличенко[239], который был в свое время казаком-ординарцем из конвоя Наместника у моего отца в Тифлисе. Его военная карьера примечательна. Мы с ним расцеловались, и он мне рассказал свою историю. Оказывается, после замещения моего отца генералом Мышлаевским Павличенко оставался ординарцем и при нем, а позже был отправлен урядником из конвоя Наместника на Кавказский фронт в Запорожский полк, где за боевые отличия был произведен в офицеры. Войну он кончил сотником и вместе с полком вернулся на Кубань. Когда Кубань была охвачена большевизмом, то перед вторым походом добровольцев на Кубань он был привлечен большевиками к командованию полком, составленным из казаков. К нему был приставлен комиссар, и он поневоле стал заниматься с казаками, рассчитывая как-нибудь передаться добровольцам. Как только начались боевые действия и он получил от своих разъездов донесение о соприкосновении с разъездами генерала Эрдели, Павличенко построил полк в резервную колонну и обратился к казакам с кратким заявлением, что до сих пор они были красноармейцами, а теперь он их поздравляет казаками. Грянуло «ура», и было приступлено к аресту комиссаров. На следующий день полк вошел в конницу генерала Эрдели. Павличенко за это был произведен в есаулы и назначен командиром сотни, но скоро за боевые отличия был представлен к производству в штаб-офицеры и за выбытием из строя ранеными старших офицеров, уже при встрече со мной, временно командовал Запорожским полком.

* * *

Между тем моя дивизия спешно продвигалась вдоль Терека. В одной из рекогносцировок, в первый же день нашего движения, когда я выехал вперед на линию наших головных частей, моя лошадь была убита и я вновь оказался спешенным. На помощь мне пришел Павличенко, который уступил мне своего коня. Но на следующий день при нашем столкновении впереди Моздока, когда я стоял на батарее, артиллерийским снарядом была сильно ранена и эта лошадь. Пришлось опять искать себе коня…

Действия нашего корпуса имели целью завершить разгром большевистских армий Северного Кавказа и их преследовать по единственно оставшемуся им пути на Кизляр и к Каспийскому морю, перехватывая в то же время все оставшиеся в долине Терека красные части. Правее нас действовали части Казановича и Эрдели. Моя дивизия наступала сначала прямо на Моздок, а затем двигалась долиной Терека. 1-я Кубанская дивизия Крыжановского двигалась левее меня. Поначалу красные не оказывали серьезного сопротивления, но у Моздока мне пришлось выдержать упорный бой. Комбинируя конные атаки с действием спешенных частей и используя меткость нашего артиллерийского огня, моя дивизия при содействии 1-й Кубанской дивизии овладела 15 января Моздоком, захватив несколько батарей и тысячи пленных.

От Моздока, в котором я не останавливался вовсе, мы продолжали наше преследование, мало заботясь уже о подсчете пленных и трофеев, которые были неисчислимы. Орудия красные бросали целыми батареями. Железнодорожные составы, переполненные всяким ценным имуществом, поневоле оставлялись на разграбление местным населением за полным отсутствием возможности привлечь к охране его и без того наши тощие части. К тому же надо было безостановочно преследовать красных, чтобы не дать им возможности добраться до Каспийского моря. Помнится, в бою под Калиновкой моя дивизия захватила восемь броневых поездов, а по пути нашего следования мы насчитали до полутораста брошенных орудий, сотни пулеметов и бесконечное число походных кухонь. Число пленных достигало 20—30 тысяч. После станицы Мекенской наша дивизия двигалась уже без сопротивления со стороны красных. По пути поднимались терские казаки, собирались сходы, выбирались атаманы станиц, которые предлагали немедленно же выставить казаков на усиление моей дивизии. Я им заявлял, что необходимо выждать распоряжение войскового штаба из Владикавказа, к которому к тому времени подходили части генерала Шкуро. Красная армия Северного Кавказа в составе до 150—200 тысяч бойцов, за исключением ее частей, оставшихся еще в долине реки Сунжи и в Чечне, прекратила свое существование, но новый враг стал опустошать наши ряды.

При вступлении в районы, занимавшиеся тылами красной армии, мы получили от них сыпнотифозную эпидемию. Она начала косить наши ряды настолько, что наши конные полки, обыкновенно страдавшие недостатком конского состава, терявшие его во время тяжелых переходов или от огня, имели теперь большое количество заводных лошадей, выбывших из строя по болезни казаков. Наряды для их сопровождения ослабляли число наших шашек.

У станицы Червленной обе дивизии нашего корпуса сблизились. Генерал Покровский послал 1-ю Кубанскую дивизию на Кизляр, а я следовал за ней. В это время прибыл к нам генерал Врангель. Приехал он на автомобиле, так как железная дорога еще не действовала. Считая совершенно достаточным для преследования большевиков к морю одной дивизии, он свернул мою дивизию к Грозному, к которому подходили части красных, теснимые со стороны Владикавказа. Вместе с тем, ввиду особой задачи, возлагавшейся на мою дивизию, он подчинил ее в оперативном отношении непосредственно себе.

Взятие нами Грозного становилось крайне важным. Во-первых, были получены сведения, что на Грозный двигаются, якобы под командою английских офицеров, какие-то дагестанские формирования, и, во-вторых, туда же направились красные части, опрокинутые нами в районе Владикавказа.

Сосредоточив дивизию у станицы Червленной, я выступил на Грозный. По пути были два селения: чеченский аул и казачья станица, – оба были разрушены, не осталось камня на камне. Вообще, во всем районе между Тереком и Сунжей, где терские станицы вклинивались в чеченские аулы, они были совершенно уничтожены. В ответ на это терские казаки уничтожали чеченские селения, окруженные станицами. Ни одного жителя в этих прежде населенных пунктах не осталось. Одни были убиты, другие бежали и укрылись у соседей. Между чеченцами и казаками, казалось, возобновилась борьба времен покорения Кавказа. Чеченцы то соединялись с большевиками, чтобы вместе с ними нападать на казаков, то действовали против красных, но избегали сотрудничества с казаками.

К вечеру я подошел к Грозному. Высланная разведка донесла о значительных силах, занимающих город. Перебежчики, кроме того, говорили, что кругом Грозного большевики установили на изоляторах провод, через который пущен ток высокого напряжения, и малейшее прикосновение к проводу причиняло неминуемую смерть. На следующий день утром я повел наступление, охватывая город с двух сторон. К сожалению, я не имел возможности применить здесь силу наших конных атак, так как красные не выходили в поле, из-за того же пресловутого провода с электрическим током. Однако он не оказал красным никакого содействия. Проволока эта, разбитая в некоторых местах нашими снарядами, перестала быть препятствием, и мои полки скоро ворвались в город. Часть красных отошла за Сунжу, другая же отступила на запад долиной Сунжи навстречу большевикам, отходившим из Владикавказа.

Грозный был единственным промышленным центром Терской области. Будучи раньше лишь сильным опорным пунктом в нашей борьбе при покорении Чечни и Дагестана, он стал сравнительно большим городом с начала разработки вблизи него нефтяных промыслов. Уже с подходом к Грозному мы видели за ним на высотах громадное пламя и высокое облако черного дыма. Это горела часть нефтяных промыслов. По неосторожности ли, или здесь был умысел, но еще за несколько месяцев до нашего прихода начались эти пожары. Попытки большевиков потушить пожар не удались. Огонь от горевших газов и разливающейся нефти достигал такой силы, что в Грозном ночью было совсем светло. Огонь то увеличивался, то уменьшался, но сила его всегда оставалась достаточной для яркого освещения большой площади около промыслов.

Среди населения города были представители промышленников, банкиров, чиновников старой администрации, купечества и рабочих. При большевиках население пострадало мало и зверств почти не было. В местной тюрьме мы нашли лишь небольшое число политических заключенных. Вступив в город, я назначил коменданта и просил Врангеля скорее прислать административный аппарат. Кроме коменданта, никаких других административных должностей я не создавал, было не до того, – надо было немедленно выступить долиной Сунжи на запад, чтобы встретить красных, вышедших из Владикавказа.

В Грозном же я получил сообщение о болезни Врангеля. Еще при последнем с ним свидании он мне жаловался на нездоровье, на сильную головную боль, но все же еще держался крепко. Сила воли проявлялась в нем в желании в ответственное время операций побороть болезнь. Но зимний наш бич, сыпной тиф, свалил и его. Он слег и примерно на месяц выбыл из строя.

Еще до занятия Грозного мой начальник штаба, капитан Петров, заболел сыпным тифом и я остался, по существу, без штаба. Наконец, ко мне в Грозный прибыл генерального штаба полковник Георгиевич[240], который и вступил в исполнение должности начальника штаба. Георгиевич был прекрасным помощником; не молодой уже, он был общителен, всегда в прекрасном веселом настроении и в то же время необычайно трудоспособный и храбрый офицер. Он быстро организовал штабную работу, что много облегчило мою прямую обязанность начальника дивизии. Мы с ним очень подружились, и с тех пор его служба неизменно соприкасалась в том или ином виде с моей.

Не пробыв и дня в Грозном, я выступил с дивизией долиной Сунжи вдоль железной дороги. Проходя ряд станиц, мы встречали радостный прием казаков и ревностную подготовку к войсковым формированиям.

С первыми частями красных мы столкнулись у станицы Шамашинской. Опрокинув их конной атакой, мы двигались дальше и встретили сильное сопротивление у Михайловской станицы. Большевики имели сильную артиллерию и несколько бронепоездов, которые выдвигались вперед и наносили нам значительные потери. Было ясно, что все усилия красных были направлены к тому, чтобы пробиться через Грозный к Каспию. Они несколько раз переходили в наступление, и я неизменно отбрасывал их конными атаками, которых они не выдерживали.

Волнистая местность позволила мне незаметно направить Уманский полк в обход станицы Михайловской с севера. Когда я рассчитал, что обходная колонна уманцев должна уже подходить к железнодорожному полотну, я повел остальные три полка в атаку и совместно с уманцами мы совершенно разгромили большевиков, отобрав у них всю артиллерию, бронепоезда и захватив около 10 тысяч пленных. Остатки советского отряда бросились через Сунжу в Чечню, которая их приняла, вероятно, в благодарность за помощь, оказанную красными во время борьбы чеченцев с казаками. Путь во Владикавказ был открыт. Мне удалось ликвидировать и остаток Владикавказской группы красных.

Вступив в командование 1-й конной дивизией, прошедшей хотя и не долгую, но чрезвычайно интенсивную школу генерала Врангеля, я сразу понял те исключительные по результатам свойства конных атак, которым он научил свои полки. Строи, применявшиеся моими полками для атаки противника, были наиболее выгодными построениями для использования нашей ударной силы. Вместо развертывания в разомкнутые строи, полки для атаки пехоты принимали развернутые строи, стремя к стремени, и размыкались лишь поневоле перед самым столкновением для нанесения шашечных ударов рассыпающимся красным. Места командиров были впереди своих частей. Слабая сравнительно действительность артиллерийского и пулеметного огня красных способствовала возможности вести конные атаки развернутыми строями. Принятие же этих строев сохраняло части в руках своих начальников, что позволяло им немедленно после одной атаки идти против другого противника. При этом моральное впечатление от сомкнутой атаки было во много раз сильнее развернутого наступления на противника. Нелегко генералу Врангелю было приучить свои полки к этим строям для конных атак, так как казаки любили пользоваться своими лавами, выливающимися нормально в одношереножные, сильно разомкнутые строи. Школа генерала Врангеля передалась и в другие дивизии, которые почти все разновременно оказались в его подчинении. Переняли его тактику и большевики, и по мере восприятия ими этих боевых порядков нам становилось труднее их одолевать.

После ликвидации у Михайловской красных частей, вышедших из Владикавказа, я расположил свою дивизию в двух группах, перекинувших свои передовые части на южный берег Сунжи. Одна часть в составе бригады была сосредоточена у Михайловской, а другая у Грозного. Промежуток занимался формировавшимися частями терцев. Передо мною возникла новая задача. Я должен был закончить очищение от остатков большевиков плоскостной Чечни и привести ее к повиновению. Для выполнения этой задачи я был подчинен генералу Ляхову, недавно назначенному командующим войсками Терско-Дагестанского края. Скоро была сформирована в моем районе Терская пластунская бригада, которая была подчинена мне. Были переданы также в мое распоряжение еще несколько полков терцев. Я опять стал командовать корпусом.

Генерал Ляхов, однако, действуя по указаниям штаба главнокомандующего, все медлил с началом моего наступления. В начале февраля от неизвестного мне Горского правительства явился его представитель и предложил передать ему в управление Грозненский район, вместе с самим Грозным. Я направил его к только что прибывшему, по назначению генерала Деникина, градоначальнику Ввозного полковнику Миклашевскому, который ему ответил, что Горское правительство не признается нами и что власть в городе и его районе принадлежит ему, представителю Вооруженных сил на Юге России. Тогда Горское правительство для ведения переговоров назначило своего представителя к генералу Ляхову. Между ними начались переговоры, но ни к каким результатам они не привели. Не имея своих формирований в Дагестане, центре горских самостийников, возглавители их стремились найти опору в большевиках, засевших в Чечне, и при содействии их организовать защиту и борьбу. Но и мы уже в это время усиливали себя новыми формированиями терских казаков. В мое распоряжение были переданы только что сформированные две Терские пластунские бригады под командованием генералов Хазова[241] и Драценко[242].

Во время перерыва в военных действиях жизнь в Грозном и в казачьих станицах стала постепенно налаживаться. Лично мне мало пришлось принимать участие в административной деятельности, так как градоначальник Грозного был подчинен Ляхову, а терские земли перешли в административное управление Терского правительства. Но по некоторым вопросам, касающимся общего положения, мне пришлось председательствовать в некоторых комиссиях. Так, под моим председательством решался вопрос о восстановлении нефтяной промышленности на грозненских промыслах. Вопрос имел для нас особо важное значение, так как Владикавказская железная дорога была приспособлена для нефтяной тяги. Нефть перестала поступать как из Баку, так и из Грозного, поэтому приходилось пользоваться паровозами с угольной тягой. Но и поступление угля становилось не обеспеченным, ввиду того что наши части вели бои в донецком бассейне, причем Донская армия, находившаяся правее нашей армии, в это время отходила на юг, что ставило под угрозу Каменноугольный район. Надо было во что бы то ни стало восстановить грозненские промыслы. Для этого в первую очередь надо было потушить на них пожары. В комиссии обсуждался вопрос тушения, и было решено прибегнуть к сверлению скважины вне досягаемости огня и кары пожара. Эта скважина должна была достигнуть основной скважины, выбрасывающей нефть и газы, загорающиеся на поверхности. Затем надо было приступить к закупорке основной скважины, что являлось самой трудной задачей. По закупорке скважины и тушению на поверхности пожара нефть должна была временно выбрасываться через новый для нее ход. Затем должно было быть приступлено к открытию старой скважины, чем и заканчивалась операция. Все это было выполнено только через два-три месяца, когда я уже находился на Царицынском фронте.

В начале марта я, наконец, получил указание Ляхова перейти в наступление для приведения к покорности плоскостной Чечни. Я считал необходимым направить наш главный удар на аул Гойты, военный центр Чечни. Операция эта была выполнена следующим образом. Для атаки Алхат-Юрта я сосредоточил почти всю свою артиллерию, две пластунские бригады и четыре конных полка против аула Кулары на северном берегу Сунжи. У Михайловского и впереди Грозного я оставил лишь незначительные части для прикрытия наших флангов.

15 марта я выехал в расположение главных сил корпуса к станице Ермоловской. Обойдя расположенные здесь части, я вызвал генерала Хазова, чтобы с ним вместе пройти к Сунже и с нашего возвышенного берега указать ему направление его будущей атаки. Он должен был ночью форсировать Сунжу, выдвинуться вперед и дать возможность пройти через реку нашей коннице, артиллерии и бригаде генерала Драценко. Я уже заготовил свой боевой приказ и познакомил с ним генерала Хазова. Наш берег все время обстреливался чеченцами. Чтобы не привлекать их внимания, кроме генерала Хазова, я взял с собою только полковника Георгиевича, моего начальника штаба.

Подойдя к нашему возвышенному берегу Сунжи, я стал показывать генералу Хазову на некоторые особенности местности, овладение которыми, по моему мнению, представят трудности при его ночной атаке. Чеченцы по-прежнему нас все время обстреливали, но их огонь не превышал интенсивности обычной перестрелки. Однако и этого огня оказалось достаточно, чтобы одной из пуль я был ранен в ногу. Пуля пробила мне щиколотку, и я сразу же почувствовал сильную боль. Так как наша рекогносцировка была закончена, то мы, как говорится, «поплелись» обратно. Я опирался на плечи Хазова и Георгиевича. Скоро мы дошли до полотна железной дороги, где стоял вагон, в котором я приехал из Грозного. Мне сейчас же была сделана перевязка.

Я рассчитывал продолжать командовать корпусом, но врач, осмотревший мою рану, заявил, что у меня несомненно раздроблено немало мелких костей сустава и что мне необходима операция в Екатеринодаре. Я вызвал моего заместителя, генерала Драценко, чтобы передать ему командование корпусом до моего возвращения. Он уже был ознакомлен с моим приказом и должен был в эту ночь начать наступление.

На следующий день утром я выехал в Екатеринодар. Проезжая станицу Ермоловскую, около которой я был ранен, я увидел из окна вагона на берегу Сунжи штаб Драценко и наши части на другом берегу, быстро продвигающиеся на Гойты. Как потом я узнал, в этот день около полудня аул Гойты был взят, а через шесть-семь дней вся Чечня изъявила покорность после жестоких боев, какие вел генерал Драценко в плоскостной ее части.

Со мной ехал в Екатеринодар тяжело раненный командующий Запорожским полком, есаул Павличенко. Во время одной из конных атак он с двумя сотнями своего полка врезался в отходившую колонну чеченцев и в происшедшей схватке получил несколько пулевых и шашечных ран, причем обе руки его были прострелены. Но он оставался верхом и продолжал командовать своими запорожцами.

По пути в Екатеринодар наш поезд обогнал поезд генерала Врангеля. Он сам только что вынес сыпной тиф в очень острой форме и, против ожидания врачей, после двух недель беспамятства, благодаря уходу баронессы Врангель, был положительно вырван из смертельной опасности. Он был еще очень слаб и направлялся на отдых в Сочи. Он пожелал есаулу Павличенко и мне скорейшего выздоровления, чтобы успеть ко времени переброски моей дивизии из-под Грозного стать во главе наших частей.

В Екатеринодаре я попал в госпиталь, в котором работал хирург профессор И.П. Алексинский[243]. Узнав о моем прибытии в госпиталь, он немедленно провел меня в рентгеновский кабинет и, осмотрев мою ногу, сказал, что не считает нужным меня оперировать, так как те осколки костей, которые находятся в области раны, или сами выйдут, или со временем рассосутся. Через некоторое время я получил из Сочи письмо от генерала Врангеля, в котором он приглашал меня скорее вернуться к дивизии, которую предполагалось перебросить на великокняжеское направление.