Браузер заработал. Как надо, а не как модно.
Я посмотрел вниз.
Наконец-то пошел дождь.
До ада было недалеко — настолько, насколько может представить себе еще не почивший. Все было очень неплохо — лениво падающие капли, трудолюбиво работающая электропечка (в июне, ну да что ж взять с этого паршивого климата). Было почти уютно.
Окно, обрамленное белым — тоже мода, ну что ж, и у меня мода, вернее, привычка — выходить под дождь; к сожалению, у меня нет возможности выходить куда-то там еще; более того, нет возможности даже просто выйти на лестничную площадку. Я скрываюсь. Трусость, говорите? А вы пообщайтесь с моими соседями. Интеллигенты.
Никакой боец не имеет права распускать руки. Только в самом крайнем случае.
Я уж в который раз исследовал путь автобуса. Ладно б один. Это еще можно было стерпеть. Однако у метро нужно пересаживаться.
Эх, надоело, братцы. Надоело. Сказал бы и покрепче словцо, но вот, сижу тут, на клавиши нажимаю.
В плеере пела Брегвадзе. Нервы успокаивает. Кому-то нервы успокаивает Бетховен, кому-то Малер, кому-то, даже страшно подумать, Моцарт. Вообще-то Моцарт — на все случаи жизни, так я считаю. Какой же это был кайфовый чел, в смысле клиент, с которым у меня давеча вышел разговор (а дождь все знай работает, что на редкость в кайф)! Моцарта, говорит, хочу! Ладно, будет вам Моцарт, думаю…
Устал. Устал. Хорошо, что идет дождь. Он расслабляет. Солнце утомило. Да задрало оно вообще. На кой хрен это ваше солнце.
Дождь. Как хорошо, когда он не крупный, но и не мелкий, типа мороси — дождь, капли которого выглядят увесисто, долбят тебя по башке — не на манер китайской пытки, а вот так, с некоторой любовью, что ли.
Маршрутка. Хомячкобус. Психоделическая машинка помогает тебе. Еще немного, и начнешь на нее молиться. Дряни, знаете ли. Почему ты не поехал на электричке? Здесь гадко. Гадко потому, что здесь гадко всегда. Здесь другие люди. И все здесь не так.
Даже питие пива выглядит как-то непристойно. Очаг! Детишки, разувшись, насилуют нечто надувное — я проезжаю, мне не нравится шоу. Похабщина какая-то. Блин. Это чудовище едет. Достало, братцы.
Триста двадцать — таков битрейт жизни — ты задыхаешься: атмосфера лишена кислорода. На тебя постоянно орут. Ты всегда виноват. Знаешь, хочется убивать. При всем пацифизме и любви к так называемым людям.
Да будь они прокляты. Сволочи. Вот пишу всякую муйню, клаву насилую — а почему? Мне просто хочется вылить свой гной. Мерзавцы. Любовь засношала.
Дерьмо мыслишка? С ней я и приехал домой (были, впрочем, и приключения, но о них рассказывать просто в лом).
Дома вышла катастрофа. Чего-то подобного давно ожидал. Что ж, рано или поздно это должно было произойти.
Мне очень хотелось спать. Позволять бессоннице заниматься тобой на третьем десятке вполне нормально, даже поэтично, на четвертом спорно, а уж на пятом как-то глупо. Короче: Наташа, соседка (бедная! — да нет, довольно-таки богатая, хоть и ездит не на «Бентли», а иногда даже на троллейбусе) — стояла по щиколотку в воде.
Ее засученные синие треники выглядели убого. Босоножки, будучи светлее ее ног, делали нечто в воде. Как, я уж не знаю.
Наташа улыбнулась. Ее улыбка была похабна.
Почти сутки я провел в каком-то подобии сна. Кажется, где-то уже читал об этом: то ли ты спишь (врачи говорят, что так, а не иначе), не поняв — тебе этого не дано понять, то ли тебя спят. Потом снова работа. Она обламывает. Хотя ведь нравится тебе в принципе. Но когда ее становится слишком много, задаешься вопросом: а почему я?
Может быть, кто-то ответит на этот вопрос?
Так называемым диффузным сном спят зайцеобразные. У меня, похоже что-то вроде того. Засыпаю на десять минут, просыпаюсь. Снятся сны. Пугает. По идее, нельзя сразу заснуть быстрым сном. Я засекал время. Что-то приснилось персонажу, внезапно заснувшему — штамп. Я сплю. В сновидениях разворачиваются такие сюжеты, что начинаешь проклинать обычную жизнь за ее убогость.
Прежде чем у меня состоялся очередной разговор с Наташей, я съездил еще немало раз на хомячкобусе. И каждый раз был настолько отличен от другого, что хоть волком вой. Твари.
Сам зашел к соседу. В смысле — к мужу Наташи. Извинился. Думал: набьет морду или нет? Не набил. Надо же.
Я ему тоже.
Она улыбалась всегда. Была разница между ее улыбкой под дождем и тогда, когда светило. Я ржу, как колобок на носу лисы. А может быть, она просто улыбалась мне?
Почему в этом городе почти всегда идет дождь? Зимой — зима извращение какое-то, а не зима, весна, осень — понятно; лето — просто издевательство над личностью. «Поменяй личину», — советует новомодный сайт. Что-то надоело.
Асфальт темнеет; да и все темнеет, если облить его водой. Барышни с этими (твою мать) ногами почему-то никак от этого не заморачиваются; у них, видимо, есть какие-то свои траектории, идя по которым они, в весьма открытых туфельках, умудряются не мочить свои самочьи конечности, двигаясь к дому. Слово «самка» происходит от слова «сама». Конечно, она сама.
Мне уже не так мало лет, хочется только одного: чтобы оставили меня в покое. Старость? Не знаю. Наверно. Покорять какие-бы то ни было вершины я могу лишь в переносном смысле. Хотя дай мне ключ от звездолета — я прыгнул бы в кресло пилота и, не раздумывая, нажал бы на педаль акселератора или как это там называется. Лететь. Неважно куда. Увы, звездолетов пока не существует, и я явно не доживу до их появления. Мент (или коп? Как их теперь называть на американский манер? Какое же убожество так дешево продать страну и весело хихикать в СМИ, наслаждаясь подлизыванием очка очередного нобелевского лауреата) не знал, как ехать. Мне б его проблемы. Я объяснил: сначала заворачиваете направо, потом еще раз направо, потом налево, и тут вы практически на месте назначения. Знаете, куда ехал этот оригинал на своей наишикарнейшей «девятке»? В суд. Не иначе, искал правду. Правду со строчной буквы — свою, ментовскую. Правда, как выяснилось, бывает разная — а я по наивности лет до тридцати пяти или более того думал, что она одна. Merde[1]. Выкидываешь пустой флакон из-под духов, озираясь, не спалит ли тебя кто, и взглядом упираешься, естественно, в дико спортивную тачку соседа. Это настоящая спортивная тачка, в которой приходится сидеть в три погибели, а не псевдоспортивная. Класс. Слава богу, он меня никогда в ней не катал. Верх отвращения: на заднем стекле написано белым маркером — «холост». И телефон такой-то. Видимо, он нашел себе подобие жены, поскольку сию рекламу уничтожил полгода бы, если не больше, назад. Если бы она тогда была.
Приснился жутковатый сон. Будто я опять их залил. Ко мне пришел в гости один очень старый друг — друг, которого я проклял еще в детстве. Но видимо, простил, раз явился ко мне во сне. Или все дело в том, что я простил его раньше, еще когда умел это делать? Мы говорили душевно. Единственное, что мне не нравилось — какое-то неправильное бульканье (воды, по-видимому) в туалете. Минуя его, я прошел на кухню. Удивительное зрелище открылось мне.
В северо-западном углу, наверху, как и некогда, возникла протечка. С некоторым злорадством, помню, подумал: ну уж теперь-то меня не прищучат, за эти безобразия придется отвечать жилконторе — живу на верхнем этаже. Но вода была какой-то не такою, если это вообще была вода. С потолка свисали капли; капли, как капли, но огромные, как сливы. Интересно, наверно, понять, каков механизм каплеобразования при низкой силе тяжести, в одну десятую или сотую g. Изменения гравитации я, однако же, не чувствовал. Тут-таки и вошли (нет, не вломились, дверь я почему-то оставил гостеприимно открытой) люди умеренной суровости. Ничего плохого делать со мной они явно не собирались. Просто хотели поговорить.
«От Наташиного мужа», — допер я. Но зачем было нанимать таких амбалов с псевдоинтеллектуальным выражением лиц?
Огромное жирное существо в черном пальто (хм, а ведь июнь), — параллепипедная морда — стало разевать отверстие, чтобы мне что-то сказать, и тут я проснулся. Прерванный сон не дал ему договорить. Приглушенно тикали часы. Я, конечно, был в поту, но не так, чтоб сильно. Бывало и похуже. Естественно, горел свет в полный накал. К тиканью примешивался звук равномерно капающей воды, но совсем не такой громкий, какой напугал меня во сне.
Я включил лампы на 127 В (слава богу, у меня не эти дурацкие новомодные энергосберагающие источники света, а старые добрые лодыгинские прибамбасы), поворачался немного для порядка и решил уснуть. Не тут-то было. Захотелось жрать. Интеллектуал! Проплелся на загаженную кухню, поставил кипятиться воду, сделал бутерброд с сырным продуктом. Сыра теперь либо нет, либо есть по какой-то сверхсветовой цене. Дочитались киберпанка, придурки. Долго ждал лулза — и вот дождался. Пивное изделие. Или как-то так. Остается продегустировать только изделие водочное.
В холодильнике оказалось мало чего интересного. Я закрутил себе какао погуще, вбухал в раствор остатки сгущенки, прополоскал банку кипятком, долил этой смесью чашку и выпил, предварительно съев эрзац. Через некоторое время сон таки пришел. На этот раз не снилось никакой дребедени.
Наташа улыбается. Что-то меня в последнее время настораживает ее улыбка. Я стал подозрителен, как один из моих бывших друзей; не тот, что являлся мне во снах, а который был явен, как пустая бутылка в седьмом часу утра.
Не нравился мне и этот друг, и я с ним поссорился. Наверно, навсегда.
Но еще более не нравился ему я. Как выяснилось, из меня плохой собеседник. Получилось так, что я не умею слушать, а могу рассуждать только о собственной исключительности. Озадачившись таким образом немало раз, я приходил домой, отзванивался, — час поздний, а мы пьяны в дымину, но это было совершенно пустым занятием, поскольку друг мой либо отключался, либо просто не слышал звонков, и начинал мыслить. Лучше бы порнуху смотрел.
Он всегда и везде искал врагов, и я начал этим дерьмом заражаться, пока весьма откровенно не отхлестал себя по щекам, созерцая себя, подобно Нарциссу в зеркале. Через месяц или два зеркало я разбил. У меня случайным образом оказалась киянка (третий из моих друзей, бывший художник и поэт, переквалифицировавшийся в технари и нисколько не жалеющий об этом), как-то ее оставил — не потому, что забыл, или было в лом нести, а просто так. Бум-м! Мне поначалу казалось, что по стеклу надо шарахнуть чем-то острым, чтоб полетели осколки, жгучие, как предательство, но я добрался до лживой амальгамы куда более просто.
Пожалуй, лгать хватит.
А я лгу?
Ну-ка, давай займемся психоанализом.
Нет. Я выбираюсь из этой помойной ямы, я так люблю свет (хороший свет), эту черно-белую набережную, снятую моноклем, где меня встречают друзья. Друзья. Мы мультяшны. Ненавижу, блюю. Нет. Хочу инакомыслящих друзей. Нажимаю годную кнопку. Острова молчат.
Не хочу друзей. Достали.
Молчат.
Может, и я подонок. Мне легко. Хватит. Хватило.
Грудная клетка дочери приспособилась к этим условиям. Терраформирование шло ударными темпами; подобие Земли было высосано из планеты, моря постепенно наполнялись влагой. Дщерь купалась, хотя, по-моему, было прохладно. Эка невидаль! Ладно, еще полчаса и пойдем к хижине. Жена, даст бог, сготовит обед.
— Папка! Я нашла раковину!
Вот. А говорили — три миллиарда лет. Ну два. Подумаешь, один туда, один обратно. На Земле вообще никакой жизни тогда не было, разве что амебы какие-нибудь сдуру совокуплялись. Пиндосы зарядили, помнится, марсоходы, кои дали массу прелюбопытнейших снимков; как же, вы видели эти фотоотчеты. НАСА, конечно же, несколько постеснялось, скажем так, опубликовать самую суть, но! — кое-что просочилось, кое-что стало достоянием народа. В конце концов ни для кого не стало секретом то, что эта пародия на планету была попросту полигоном.
Дочь выскочила на пляж. Прибой был довольно-таки сильным. Северный ветер задувал изрядно; ей же, однако, вовсе не было холодно. Так, легкая прохладца. Настоящая марсианка.
Ее кожа должна была покрыться цыпками, пупырышками; нет! Похоже, купание ей шло на пользу. Девчонка явно наслаждалась.
Ветер задувал, а я обдумывал, пойти ли к хижине, потом, что ли, поохотиться на «зайчиков» — было бы неплохо настрелять пару-тройку к ужину, или еще полюбоваться закатом. Марсианские «зайцы», как ни забавно, являлись точными копиями бредней Г. Мартынова, только мельче, чем он представлял их. И были при этом весьма вкусны. Жена тушила их — ох, пальчики оближешь.
Подобно извращенцу я отправился на поиски марсианки в корне бытия. И ведь нашел.
На Марсе, если вы в курсе, существует лишь два моря. Одно — подземное. Я не говорю о новых. То самое подземное — не море в принципе, а так, озерцо. На Земле тоже есть малопонятные вещи: Мертвое море — опять-таки, озеро, и не более того, с Каспийским та же история. А что такое Персидский залив?
Поскольку девочка завернула к постройкам и там ее наверняка встретят, как надо, я надумал спуститься в таинственные глубины планеты. Вопли женушки как-то не очень меня тормознули. Вот так (странно немного!): я вроде бы бросил дочь, а сам, слегка углубившись в недра, перестал волноваться. Ведь М; а (так мы ее назвали) вполне могла позаботититься о своей собственной персоне; что уж говорить обо мне.
Я вошел. Было красиво. Боги планеты решили отдохнуть.
А, задолбало. На этом закончим.
И она… Она была в белом. Золотистые сандаkbb[2]? (ну это тоже по кайфу), алые кубки с вином и шкуры неубитых ограххов. Телка тормознула. Мне стало неловко. Был ли я луковкой? В каждом из нас дремлет Чиполлино.
— Ведь мне, — пожаловалась принцесса, — не дают расслабиться. Я уж не говорю о том, чтобы почувствовать себя человеком. А знаешь, как ты достал со своими размышлениями насчет того, что круче — восьмерка или десятка. Угомонился бы ты, хуман. Хочешь, отдамся?