Бывает так: встретишь человека и пройдешь мимо, а потом вдруг узнаешь о его делах, о подвигах, о приключениях, одним глазком заглянешь в беспокойную его судьбу, и обидно станет, что не рассмотрел, не узнал поближе этого человека.

Вот такой случай вышел как-то и у меня, только не с человеком, а с кораблем.

Было это на Каспии. На грузовом пароходе «Терек» я, как было записано в документах, «следовал» в Астрахань на положении единственного пассажира.

Нет ничего хуже такого положения. На грузовом судне в пути жизнь идет своим чередом, размеренно и строго. Тут каждый на месте, каждый при деле, а пассажир, обреченный на праздность, бродит как неприкаянный по палубам, по коридорам, по каютам, и, хотя всюду встречают его приветливо, все равно, куда бы ни пришел пассажир, кажется ему, что он лишний.

Из Баку мы вышли засветло. Давно проторенная, не раз исхоженная морская дорога не сулила мне ничего нового, и, чтобы не мешать людям, занятым делом, я пораньше улегся спать. Зато и проснулся я рано. Поворочался с боку на бок и, поняв наконец, что сон не вернется, оделся и вышел на палубу.

Солнце еще не вставало, но было уже светло. Над морем стоял полный штиль. Густой туман лежал на воде широкими пятнами, похожими на отары спящих овец. В глубине судна мерно вздыхала машина. По бортам, вздымаясь и падая, шумела, как водопад, поднятая форштевнем вода.

Вдруг где-то слева послышался нарастающий стук двигателя, потом неясным силуэтом обрисовался корпус небольшого суденышка, и, раздирая клочья тумана, вышел прямо на нас одномачтовый баркас старой постройки. В Каспийском море сотнями промышляют такие баркасы, и я без всякого интереса провожал его взглядом.

Не больно нарядный, но исправный и чистый, он торопился куда-то, и за ним, как собака за возом, высунув черный нос из-под рыжей копны дубленых сетей, чуть рыская, бежала на буксире большая лодка.

Упрямо расталкивая сонную воду, суденышко прошло у нас за кормой, раза два лениво качнулось на нашей волне и пошло дальше своей дорогой навстречу утру.

«Комсомолец», — прочел я выцветшую надпись на кормовой доске.

В это самое время легким вздохом пролетел над водой ветерок, туман налился теплым розовым светом, заворочался пышными клубами, море проснулось, и, еще не увидев солнца, мы поняли, что, поднявшись над горизонтом, оно шлет нам свой утренний привет.

Тогда на палубу баркаса вышел стройный парень в полосатой тельняшке. Он осмотрелся кругом, прошел на корму и на коротком флагштоке поднял красный советский флаг.

Я взошел на мостик, а когда обернулся, суденышко уже растаяло в тумане, и только частые вздохи двигателя еще несколько минут напоминали об этой мимолетной встрече.

— За селедкой? — безразлично спросил я, взглядом указав туда, где скрылся баркас.

— За килькой, — подняв седые брови, ответил наш штурман Петр Петрович, писавший что-то на поле ходовой карты. — За килькой… Килька тоже рыба… А между прочим, — добавил он, — славный корабль.

— Корабль? — удивился я.

— А что же вы хотите — корабль. Сейчас-то, конечно, труха трухой. Сами видели — гнилушка с мотором, только что не светится. А я-то помню: и вымпел носил, и пушка на нем стояла.

— Вот как? Значит, старый знакомый?

— Мне тут все знакомо, — сказал Петр Петрович, отложив карандаш. — Я тут каждую чайку по имени-отчеству знаю, а уж посуду-то как не знать?

— Вы здесь тоже, значит, давно?

— Я-то? Да как вам сказать, давно ли? Тут и родился, на Каспии, тут поседел, тут и помирать буду. За всю жизнь два года только и был в отлучке, да и то сказать — не в самовольной. В шестнадцатом году по призыву попал я на флот, на Балтику. В море выйти ни разу там не успел, ну да зато на берегу пошумели… На штурм Зимнего, врать не стану, не ходил, не пришлось… А в Смольном стоял на часах и Ленина видел вот так, как вас. Потом пулеметчиком был на бронепоезде, а в девятнадцатом году, в январе, как направили в Астрахань товарища Кирова, так и мы с ним прибыли.

Тут, конечно, не то, что в Питере, было, совсем другая картина, но тоже жарко пришлось. С Дона шел на нас Деникин, из Сибири — Колчак, а здесь на море хозяйничал английский адмирал Норрис.

Конечно, свои корабли англичане сюда перегнать не сумели, зато Каспийский флот крепко прибрали к рукам. Было тут несколько боевых единиц, да на торговых пароходах поставили пушки, так что сила у них собралась заметная. Море заперли на замок, грозили ударить на Астрахань, и нам без флота пришлось бы туго.

И вот как прибыл Сергей Миронович Киров, так сразу и поставил перед нами задачу: строить флот.

А это легко сказать — строить. Время-то какое было. Тиф… Голод… В церквах и то вповалку лежали больные. Хлеба мы по неделям не видели. Чилим — знаете, водяной орешек? Им теперь в приморских колхозах свиней кое-где кормят, а нам тогда на паек выдавали… А тут еще кулачье зашевелилось. В то время это тоже сила была, и не малая. У них и хлеб, и деньги, и оружие осталось еще с войны. Того и гляди, поднимут мятеж. Так что маузер и гранаты не для украшения у нас на поясах болтались, а были, так сказать, предметами первой необходимости. В общем, голодно жили, трудно и тревожно. А флот все-таки строили. Понимали: без флота Астрахань нам не удержать и Волгу не уберечь.

А строили как? Новый корабль заложить — об этом мы тогда и мечтать не могли. А вот, скажем, баржу-грязнуху поднять — это другое дело. Поднимем, залатаем, поставим пару пушек-трехдюймовок — вот вам и плавучая батарея. На буксирном пароходе обобьем рубку стальным листом — крейсер. Рыбницу вооружим пулеметом — дозорный катер, а то десантное судно, как придется. Пестрая получилась флотилия и небольшая, ну, а все же до сорока вымпелов подняли к открытию навигации. И в бой ходили на своих кораблях и немало побед одержали… В общем, было время… — вздохнул Петр Петрович и замолчал.

Помолчал и я, с новым интересом присматриваясь к штурману. Высокий, чуть сутуловатый, седой как лунь. Несмотря на форменный китель с галунами и на фуражку с «крабом», казался он штатским, домашним, добродушным стариком, и, сколько я ни старался, так и не смог представить его молодым «братишкой» в бушлате, перепоясанным пулеметными лентами, с гранатами и маузером у бедра.

— Да, трудное время, — согласился я и, опасаясь, что рассказ оборвется на этом, спросил будто бы и без особого интереса: — Ну, а этот баркас тоже бывал в боях?

— Этот? Бывал, наверное… Впрочем, точно вам не скажу, но с ним особая вышла история. Он не нашей постройки, не астраханской. Строился он в Баку, и, понятно, не для нас его строили.

Было это в девятнадцатом году. В Баку тогда сидели англичане. Сидели крепко. Зубами вцепились в нашу землю. Да и понятно — лакомый кусочек бакинская нефть. Иным казалось, что осели они тут прочно, навек. Но они-то сами понимали, что сидят, как воры в чужой квартире: вот-вот придет настоящий хозяин. И нервы у них пошаливали.

Нам тогда не сладко жилось, а тем, кто остался в Баку, и того хуже. Канадской муки, шоколаду, рому — этого всего было там вдоволь. Да только не каждый на это зарился. Честному человеку их шоколад вставал поперек горла, и английской контрразведке хватало работы: то заговор откроется, то диверсия.

Англичане ввели там чрезвычайные строгости. Вешали людей без суда, расстреливали. Ну, да ведь правду-то не расстреляешь. И чем больше вешали, тем яснее понимал народ, где она, эта правда, и тем смелее за правду шел.

Но, конечно, нашлись и в Баку такие, что верно служили новым самозванным хозяевам. Был в том числе один хитрый грек, по фамилии Триандифилиди. Я еще знал его, когда он бегал по базару в рваных шлепанцах и торговал рыбой вразнос. Даже весов собственных не нажил — занимал у соседей. А потом, году в пятнадцатом, как-то сразу вдруг раздобрел: поставил ларек, с полгода прошло — купил магазин, вышел в купцы, а потом завел собственный флот и стал промышлять в море. Промышляли-то, конечно, рыбаки, а сам господин Триандифилиди ездил по городу в роскошном лаковом экипаже, на лысине вместо лотка носил модную шляпу, в глазу монокль, а на брюхе золотую цепь с якорьками. После открылось, что англичане к нашей нефти принюхивались давно, и грек, оказывается, еще с царских времен снабжал их разведку не селедкой, а донесениями. И, должно быть, успешно снабжал. Заслуги его не забыли. Сам адмирал Норрис принял грека, и, хотя выход в море был тогда под строгим контролем, его баркасы и рыбницы ходили на промысел, как в мирное время. А рыба в ту пору была в цене, и такие пошли у грека дела, что решил он строить новые посуды.

Вот тогда и спустили на воду этот баркас. Построили его по-хозяйски, прочно. Судно по тем временам получилось красивое, ходкое. Имя дали ему «Тритон», а шкипером грек назначил своего любимчика Николая Бичевина.

Николая я тоже знал с мальчишек. На моих глазах вырос он красавцем моряком. Ростом повыше меня, в плечах — косая сажень, кудри — как манильская пряжа, а глаза голубые с зеленью, как весенний лед. Голову, бывало, поднимет, посмотрит, и такая гордость, такая сила во взгляде — орел!

Рос Николай сиротой. Морскую службу начал он лет с восьми, и, конечно, немало линьков об него пообтрепали — лупили хозяева здорово. Но зато годам к семнадцати море он знал, как другой до седых волос не узнает, и службу знал. В мореходные классы ему ходить не пришлось, но грамотный был паренек, читал много и думать умел. В один и тот же год вступил он в партию и получил диплом шкипера-двухсоттонника.

А с греком свел их нечаянный случай. Как-то с пьяной компанией отправился тот покататься на шлюпке. Как там случилось — про это не знаю, только шлюпка перевернулась, и хоть был тот грек жирный, как хороший кабан, но только гвоздем пошел ко дну.

А Николай оказался тут рядом на рыбнице. Он нырнул прямо с борта, вытащил грека за штаны, и с тех пор Триандифилиди души не чаял в Бичевине. Принял Николая на службу, дал лучшее судно, и такая дружба пошла у них с хозяином, что былые товарищи стали обходить Николая сторонкой. Прошел слушок, что продался Коля Бичевин.

А он и вел себя соответственно: на судне жал пот из команды, на берегу распивал холодное пиво с английскими унтерами, в петлице стал носить английский флажок и у английских властей числился в списке благонадежных русских. В общем, славу сумел заслужить незавидную. И, конечно, нелегко было коммунисту носить такую славу. Умом-то он и сам понимал, что так нужно, ну, а сердцем принять это трудно, и он не раз просил партийный комитет дать ему настоящее дело. Но ему строго-настрого разъяснили, что таких, как он, немного в бакинском подполье, что, как нужно будет, дадут ему дело, а пока что конспирация должна быть полная, и дорогу в комитет приказали забыть.

Нелегкая роль. Но он эту роль, говорят, играл отлично. Иные удивлялись даже: порядочные люди руки не подают парню, былые товарищи плюют ему вслед, а он хоть бы что: с утра в порту, вылизывает своего «Тритона», готовит к выходу в море, а как вечер — оденется почище и в обнимку с томами да с джеками до поздней ночи шатается по кабакам.

И как раз в это время провалилась десятка бакинских подпольщиков. Не скажу точно и врать не хочу, что у них там получилось с англичанами, но только дело обернулось круто. На бакинской земле места им не осталось, и вышло на выбор три дороги: либо на виселицу, либо в глубокое подполье и скучать там без дела до лучших времен, либо морем, к нашим берегам. И, конечно, выбрали они этот путь. Путь нелегкий и небезопасный. Но ребята все, как один, подобрались горячие, молодые, а в то время чего-чего, а смелости у молодежи хватало.

Вот эту операцию и поручили Бичевину.

Дело было срочное. На всю подготовку Николаю дали три дня. Маловато, конечно. Судно-то, впрочем, стояло готовое, хоть сейчас в рейс, только с сетями получилась заминка: их еще только готовили на берегу, а без сетей выходить в море было рискованно, — это и у хозяина, и у англичан могло бы вызвать подозрения.

Но Николай раскинул мозгами и выдвинул свой встречный план, как теперь говорят.

Задача была вывезти этих ребят. А он взялся заодно и бакинский подарок доставить к нам в Астрахань. Свел хозяина с каким-то персидским купчишкой, и тот предложил греку отвезти в Пехлеви бензин в бочках. Груз небольшой и барыш небольшой, но Николай убедил хозяина, и тот согласился: чем так, без дела, стоять у причала да тратиться, лучше хоть немного да заработать — денежки грек любил…

Заодно и с экипажем уладилось дело. На такое судно промысловой команды полагалось в то время человек двенадцать. А на транспортный рейс всего пятерых нужно было найти. Матросов, моториста, механика — этих подобрали в партийном комитете. Нашли и помощника капитана, но, прежде чем его оформлять, пришлось убрать того, что числился на «Тритоне». Но и с этим делом справились без большого труда: помощника угостили в кабачке, затеяли драку и так наломали ему бока, что он накануне отхода и головы не мог поднять.

В общем, все устроилось. «Тритон» получил отход и так же вот утречком, на рассвете, с полным грузом бензина вышел в свой первый рейс в Пехлеви. Так было записано в документах, но, понятно, в Персию Николай не пошел: там ему делать было нечего. Он отошел миль сорок на юг, объяснил команде задачу и тут же в море стал готовить судно к операции.

Команда взялась за кисти. Рубку и борта заляпали охрой пополам с сажей, новенькие паруса расстелили на палубе и прямо из садовой лейки полили черной краской. Словом, постарались и к вечеру так отделали нарядного «Тритона», что его сам грек и тот не узнал бы.

Под вечер запустили двигатель и пошли не спеша обратно с таким расчетом, чтобы к ночи встать под паруса и выйти к Артему. Там прямо в море была назначена встреча, только остров, конечно, не Артемом тогда назывался, а Святым.

Те ребята должны были на гребной шлюпке выйти в море и ждать. Нелегкое это дело — ночью в море искать шлюпку, но с берега брать людей было опасно, и другого выхода, как ни искали, не нашли.

В назначенный час Николай пришел на место, но, сколько ни смотрели и в бинокли и так, шлюпку не нашли.

Ну, понятно, тревожились. Мало ли что могло случиться? Не достали лодку, заблудились, сбились с пути, арестованы. Тут всякое лезет в голову… Но Николай твердо решил держаться до последней крайности, сам не терял надежды и у команды поддерживал веру в успех.

Час за часом «Тритон» ходил, как призрак, крутился на месте. А время шло. После полуночи ветер стал спадать. Николай приказал разогреть мотор, а сам все шагал по палубе. Ну и знаете, как бывает: когда не к спеху, тогда и время идет не спеша. Ночь другой раз как год тянется, а тут не успели оглянуться — и звезды погасли. Стало светать. С каждой минутой опаснее становилось дело, но Николай и не думал отступать. Шлюпки надо было дождаться. Такое время было, что с опасностью считаться не приходилось. В те годы и робкие люди совершали геройские подвиги, а Бичевин железный был человек.

И вот, когда совсем уже рассвело, тут, наконец, и увидели шлюпку. Только шла она не с берега, откуда ждали, а с моря. И за ней сплошной стеной наступал на берег туман.

Получилось-то все очень просто: не рассчитали ребята сгоряча, в темноте проскочили подальше, чем нужно, и всю ночь проплутали в море. А под утро, как назло, накрыл их туман. И чуть не пропали ребята: пока разбирались, куда плыть и как плыть, тут и ночь прошла. Ну, конечно, устали, наволновались и руки намахали так, что еле весла держали. Но тут, как увидели, что ждет их «Тритон», налегли из последних сил. Зря, конечно. Ветерок еще тянул помаленьку, и Николай, как заметил их, сразу взял круто на борт, повернул им навстречу и, пока совершал поворот, увидел такое, что сердце у него упало: из-за острова, огибая мель, шел английский дозорный катер с пулеметом на носу.

Раздумывать было некогда. Николай рванул сигнальный шнурок, горячий двигатель завелся сразу, и «Тритон» пошел, набирая ход. На шлюпку с ходу бросили конец с кошкой на конце, взяли их на буксир и в тот самый момент, когда катер миновал косу, врезались в туман. В море так часто бывает: чуть-чуть не сгубил их всех этот туман, а тут туман же и спас. Ушли.

Ну конечно, радости тут было без меры. Молодежь. О ночных тревогах сразу забыли, поздравляли друг друга. Им казалось, что теперь все страшное позади, и, пожалуй, один Николай понимал, что и дальше придется несладко. Но и он молчал, не хотел портить праздник ребятам. Молчал, а сам гнал полным ходом на север.

Такому баркасу по прямой идти тут часов девяносто. Но Николай выбирал путь подальше от морских дорог. Где полюднее — шел ночью, под парусами, и смотрел, конечно, в оба: чуть дымок — сразу в сторону, подальше от греха, и только на шестые сутки, как стемнело, вышли к Мангышлаку.

Ночь выдалась безлунная, бурная. Это было им на руку. Приглушили мотор, встали под паруса и взяли курс прямо к рейду.

Вот где было самое опасное место. От берега до берега, через все море днем и ночью ходили тут английские корабли, и рассчитывать, что удастся проскочить незаметно, не приходилось, конечно.

Но пока что Николаю везло, и «Тритон», ни с кем не встречаясь, миля за милей приближался к нашим берегам, и с каждой милей ребята крепче верили, что все сойдет хорошо.

Вдруг прямо по курсу взвилась над морем зеленая ракета, и сразу в трех местах, отсвечивая на гребнях волн, зашевелились лучи прожекторов. Не спеша, шаг за шагом, как на ученье, англичане просматривали море, и казалось, вот-вот нашарят, возьмут вперекрест, и тогда, конечно, несдобровать бы «Тритону».

Но Николай и об этом подумал еще на берегу.

Он спокойно, без паники, приказал поднять из трюма две бочки бензина и погрузить на шлюпку. Ее от самого Святого так и вели под кормой, только нос подтянули повыше, чтобы не захлестнуло волной. А тут, конечно, буксир потравили, и шлюпка встала на ровный киль.

Николай для этого случая еще в Баку припас моток бикфордова шнура. Он достал его из каюты и, пока грузили бочки, отмерил кусок минут на пятнадцать горения. Потом, когда люди все поднялись на борт, сам прыгнул в шлюпку, открыл горловины на бочках, сунул в одну конец шнура, другой конец обмотал вокруг гребной банки и запалил. А сам не спеша поднялся на палубу, ножом отхватил буксир и встал к рулю.

Шлюпка закачалась за кормой и сразу пропала в темноте. «Тритон», распустив паруса бабочкой, пошел на прорыв… А прожекторы все шарили по воде. Раза два совсем близко вспыхивали в их лучах пенные гребни волн, и, будь на «Тритоне» белые паруса, не уйти бы ему от глаз английских сигнальщиков. Знаете, как от гребней отсвечивает. А белый парус — и говорить нечего: так бы и нарисовало в отсветах, как на картинке. А черные — другое дело. Черные не заметили, пронесло. И теперь секунды решали дело.

На баркасе все столпились на корме и смотрели назад, в темноту. И, наверное, долгими показались им эти пятнадцать минут. Но как ни долго тянулось время, а все-таки прошло. Вспыхнул за кормой робкий огонек, стал разрастаться вширь, в вышину, а еще минут десять прошло, и уже на полмили кругом, освещая бурное море, заполыхал роскошный факел.

И сейчас же с трех сторон кинулись к нему лучи прожекторов, скрестились, осветили черные клубы дыма и стали медленно сокращаться, точно пламя втягивало их в себя. Три корабля спешили разгадать ночную загадку, которую загадал Николай. А он тем временем под всеми парусами шел прямой дорогой вперед, к заветной цели.

Я в ту ночь был в дозоре, на катере. Мы тоже видели далекое зарево и поспорили еще: чему бы там гореть? Поспорили, да так и не решили.

А под утро, в самую собачью вахту, — тут, знаете, спать смертельно хочется, глаза слипаются, и лезет в голову всякая чертовщина — вижу, идет с моря этакое чудище с черными парусами.

Думал, померещилось. Нет.

Ну, дал для острастки очередь из пулемета. Они обронили паруса, закачались на волне. Я подхожу, гляжу и глазам не верю — Колька Бичевин!

Расцеловались, конечно, поделились новостями. Дал я им пропуск, и разошлись. Они прямо в Кутум — являться к Сергею Мироновичу Кирову. Он как раз над пристанью жил, где теперь Дом пионеров, и штаб его там же помещался. А я для продолжения службы — в дозор.

Ну конечно, к месту пришелся нам этот бакинский подарок. И ребята к месту пришлись. На другой день надели они бескозырки со звездами, взяли в руки винтовки и пошли воевать. Бензин заприходовали — он в то время был для нас дороже хлеба. А баркас тут и стал кораблем: подняли на нем красный советский флаг и вымпел подняли. На баке поставили пушку, зачислили в дивизион и через всю корму написали: «Комсомолец».

В то время слово это было тут еще в новинку. Но уже тогда знали мы о геройских делах молодых коммунистов, вот таких же, как наш Коля Бичевин.

А сам Николай с месяц еще плавал командиром на «Комсомольце», а потом получил повышение — комиссаром на эсминец. На нем и погиб. В разведке нарвались на англичан, приняли бой, и снарядом снесло ему голову. А жаль, большой бы вырос человек…

Петр Петрович глянул на часы и на полуслове оборвал рассказ. Вахта подходила к концу, а он еще не успел сделать запись в журнале.

Я не стал мешать и спустился в каюту. Но какое-то беспокойство снова выгнало меня на палубу, и, глядя на синие волны, на тающие в небе облака, на больших белых птиц, сотнями круживших над морем, я все думал об этой истории.

И тогда же решил я узнать: что же дальше случилось с этим маленьким славным суденышком?