По содержанию – продолжение предшествующей главы.

«Мадам, наука – это великое украшение и чудесное орудие, особенно в руках лиц, возведённых судьбою на столь высокую ступень, как Вы. Ибо, по правде говоря, людьми низкого и неблагородного звания оно не может быть использовано в надлежащей мере: гордость науки в гораздо большей степени в том, чтобы предлагать средства ведения войны и управления народами, поддержания дружбы с государями и иностранными нациями, нежели в том, чтобы выкраивать диалектические доказательства, защищать судебные жалобы или давать рецепты для изготовления бесчисленных пилюль».

Монтень признаёт за собой лишь весьма общие представления о медицине, юриспруденции, математике. Он никогда не грыз себе ногтей, ломая голову над Аристотелем.

«Всякий ребёнок средних классов может назвать себя более учёным, чем я».

«История – вот дичь, за которой я гоняюсь в моих книгах; а также к поэзии чувствую я особенную любовь; Клеанф говорил, что голос, сжатый в узком канале трубы, выходит оттуда более звонким и сильным; точно так же, на мой взгляд, и мысль, сжатая в стопах поэзии, исторгается более бурно и сильнее потрясает нас».

Ряд замечаний против подражательного отношения к текстам древних:

Мы ничтожны рядом с ними, и всё же не следует подправлять отрывками из древних авторов собственные писания. Но следуя современной фантазии, зачастую можно прийти к тем же самым мыслям, какие были у древних.

«Порицать в других мои собственные недостатки кажется мне не более неуместным, чем порицать, как это я часто делаю, чужие недостатки во мне самом: их надо преследовать всюду, не давая им укрыться ни в каком убежище». «Путём заимствований можно добыть уважение “невежественной черни”, но это плутовство может уронить нас во мнении “понимающих людей”. А ведь только их одобрение имеет вес». «Я говорю словами других только для того, чтобы усилить то, что я сам хочу сказать».

Любопытная подробность:

«Сказанное не касается составителей сборников, которые так и публикуют свои произведения как сборники; среди них мне в наше время довелось встречать очень искусных, не говоря уже о древних».

Не следует скрывать своих недостатков литературными украшениями, как нельзя требовать, чтобы художник изображал нас обязательно красавцами. «Я не преследую здесь другой цели, как раскрыть себя самого».

Каков бы я ни был – я таков. Внутренний реализм.

Теория воспитания:

В основе её – истина «трудно насильственно преобразовать заложенное природой». Природу легко лишь маскировать. Платон преувеличивает возможность рационального воспитания на основании догадок о способностях детей.

«Ребёнок из хорошего дома изучает науки не для выгоды (ибо такая низменная цель не достойна милости и благоволения муз и сверх того заставляет оглядываться на других и зависеть от них) и не столько для приобретения внешних преимуществ, сколько для усовершенствования себя самого, для того, чтобы обогатить и украсить себя изнутри, стремясь скорее сделаться образованным человеком, чем учёным; следовало бы поэтому и при выборе ему наставника позаботиться более о том, чтобы голова его была хорошо устроена, нежели о том, чтобы она была плотно набита; требуя как воспитания, так и обучения, надлежит, однако, больше внимания обратить на нравственность и умственную одарённость, чем на учёность».

Воспитатель не должен только требовать повторения; нужно учить ребёнка различать и выбирать самостоятельно. Учитель, в свою очередь, должен слушать то, что говорит ученик. Так поступал Сократ. Главное – найти нужную пропорцию. «Лишь возвышенным и сильным умам свойственно это умение снизойти до детской поступи и руководить ею». Преподавание должно носить индивидуальный характер. Нельзя внушать слепое доверие к авторитетам. Против исключительного подчинения Аристотелю. Пользуясь старыми источниками, нужно извлечь из них живое содержание. «Истина и доводы разума общи всем людям; они не в большей мере принадлежат тому, кто их высказал впервые, нежели тому, кто высказал их позднее… Пчёлы обворовывают цветки, похищая свою добычу то у того, то у другого; но затем они делают из неё мёд, который весь целиком принадлежит им; это уже более не тимьян и не маеран». «Знать наизусть – не значит знать». «Чисто книжная учёность – докучливая учёность». Прежде всего нужно развивать мысль.

Роль общения с другими людьми и посещения чужих стран. Не следует воспитывать детей под крылышком родителей. Естественная любовь мешает выработке доблестных качеств (мешает, так сказать, «объективному» воспитанию). «Недостаточно закалить душу, надо закалить также и мускулы». Надо приучать себя к мучениям посредством труда. «Привычка переносить труд есть привычка переносить боль». Тюрьма и пытка могут стать участью каждого. «Мы все можем подвергнуться этому испытанию; кто ниспровергает законы, угрожает благомыслящим людям кнутом и виселицей».

Нужно прежде всего знакомиться с людьми, а не знакомить их с собой. Не следует перечить, даже сталкиваясь с глупостью. Приучайте ребёнка не становиться на дыбы по поводу всего, что ему не по вкусу. «Пусть он заботится о собственном исправлении, но не упрекает других за то, чего они не хотят для него сделать, и не нарушает усвоенных обществом нравов. “Следует быть мудрым без пышности, без гордости”²⁸. Избегайте этих претенциозных и неучтивых образцов, этой ребяческой заносчивости, побуждающей держать себя иначе, чем все, чтобы казаться более тонкими и стяжать себе славу новшествами и теми упрёками, которые они вызывают. Подобно тому, как одним только великим поэтам пристало разрешать себе говорить языком искусства, точно так же можно мириться лишь с тем, чтобы великие и славные умы имели привилегию ставить себя выше обычая».

Человек свободен по отношению к истине, он не обязан защищать никакого предвзятого мнения. Он вправе сохранять свободу мысли и по отношению к власть имущим.

«Воспитатель, разделяющий моё умонастроение, направит волю своего ученика так, чтобы он стал верным, преданным и храбрым слугой своего государя; но следовало бы охладить его пыл, если бы он вздумал питать к государю какую-либо иную привязанность, кроме той, которой требует общественный долг. Помимо многих других затруднений, в которые впадает наша свобода вследствие таких личных и частных пристрастий, суждение человека, связанного и подкупленного ими, является не вполне искренним и свободным; или же он навлекает на себя обвинение в безрассудстве и неблагодарности. Настоящий придворный не может иметь ни права, ни воли думать иначе, чем это угодно его господину, который среди тысяч других своих подданных избрал его, чтобы приблизить к себе и угощать со своего стола. Эти милости и выгоды естественно ослепляют его, портят и лишают искренности. И мы видим, что язык этих людей обычно отличается от языка всех прочих граждан государства, и слова их мало внушают доверия в известных случаях».

Нужно уметь признавать свои ошибки: «упрямиться и оспаривать свойственно в таких случаях людям толпы и есть признак низменной души». Нужно беседовать не только с баловнями судьбы, которые редко бывают людьми способными и достойными. «Пусть исследует он способности и силы каждого человека: пастуха, каменщика, первого встречного, всё надо использовать, от каждого заимствовать то, что он может дать по роду своих занятий, ибо в жизненном обиходе всё может пригодиться». Надо пробудить в ученике благородную любознательность ко всему, что его окружает, интерес к истории. «Как жаль, что люди, одарённые выдающимся умом, так любят краткость: без сомнения, от этого выигрывает их слава, но мы от этого проигрываем». «Имеющие тощее тело придают себе более тучный вид, обёртываясь холстом; имеющие скудное содержание раздувают его словами».

«Мысль человеческая приобретает изумительную ясность вследствие общения с миром; все мы стеснены и загромождены собой и видим не дальше собственного носа». «Но кто представляет себе, как на картине, грандиозный образ нашей матери природы во всём его величии; кто читает в её лице всё её постоянное разнообразие; кто замечает себя самого там, внутри, и не только себя, а целые царства, как мельчайшие чёрточки, – тот и только тот постигает вещи в их подлинных размерах».

Вот почему необходимо ознакомление со всем разнообразием чужих склонностей, суждений, сект, законов и обычаев. Мы лучше познаём благодаря этому свою собственную слабость.

Демократическое содержание этой теории относительности:

«Пышность и гордость чужестранных торжеств, величие и надменность стольких властителей и их дворов укрепят наше зрение и позволят нам уверенно выдерживать блеск наших собственных, не жмуря глаз».

Пифагор: одни упражняют своё тело, другие ищут прибыли; есть и такие – далеко не худшие, – которые «хотят быть зрителями жизни других людей». Воспитание должно носить практический нравственный характер – внушать правила и меру всего. Из искусств нужно выбрать наиболее свободные. Из наук большая часть не нужна – ограничиться требованиями пользы.

«Замечательно, что в наш век философия, даже для людей сведущих, есть не более как пустое и фантастическое наименование и не находит себе применения и надлежащей оценки ни во мнениях, ни на деле. Виноваты тут, как я полагаю, эти бесплодные словопрения, захватившие подступы к философии». Её изображают недоступной и хмурой. «Не такова действительная физиономия философии; нет ничего более весёлого, бодрого, радостного, я чуть было не сказал – игривого; она проповедует только праздники и хорошую погоду; её печальный и оцепенелый вид показывает, что она не в своей тарелке». Подробное обоснование весёлого нрава философии. Цель её – добродетель – находится вовсе не на вершине недоступной скалы, а посреди плодоносной и цветущей равнины. Достигнуть её можно по тенистым тропам, среди цветов и благоуханий. «Им не случалось встречаться с этой высочайшей добродетелью, прекрасной, торжествующей, любвеобильной, одновременно кроткой и мужественной, являющейся заклятым и непримиримым врагом всякой злобы, неудовольствия, страха и гнёта, имеющей своим вождём природу, своим спутником – счастье и наслажденье, и вот они по слабости своей измыслили этот дурацкий образ: мрачный, сварливый, сердитый, угрожающий, коварный и поместили его на удалённой скале, обросшей терниями, – призрак для запугивания людей».

Дальнейшее описание добродетели-мудрости: «ценность и возвышенность истинной добродетели состоят в лёгкости, пользе и удовольствии её применения; бремя её настолько не тяжело, что дети в силах нести его в такой же мере, как взрослые, простые люди – в такой же мере, как образованные. Её оружие – порядок, а не сила». «Она упрочивает и очищает наши удовольствия, внося в них справедливость; умеряя, делает их более привлекательными и желанными». «Она умеет стать богатой, могущественной, учёной, покоиться на раздушенных подушках; она любит жизнь, любит красоту, славу, здоровье; но её собственное и подлинное дело – научить пользоваться всеми этими благами упорядоченно и всегда, если нужно обходиться без них, – обязанность, гораздо более благородная, чем тягостная; без неё всё течение жизни было бы извращено, обезображено и превращено в хаос; отсюда-то, без сомнения, и возникают все наши подводные камни, дебри и уродства». Высшая добродетель – мера.

Если ученик скорее слушает басни, чем мудрые речи, если звукам тамбурина он предпочитает игру фигляров, если выигрыш он предпочитает военной доблести, то нет другого выхода, как сделать его пирожником, хотя бы он был сыном герцога.

Это красноречиво.

Не следует учить чему-нибудь большему, чем простым рассуждениям философии. Они понятны. «Дитя, только что вышедшее из рук кормилицы, способно к этому гораздо больше, чем к постижению чтения и письма». Не следует заставлять ребёнка слишком много работать, он потеряет способность поддерживать светское общение и т. д. Алчность в познании приводит к тупости. Всё окружающее даёт ученику материал для изучения: комната, обеденный стол, общество и т. д. Урок должен быть нечувствительно примешан ко всему. Самые игры будут обучением, прогулка, музыка, танцы, охота, управление лошадьми и оружием. Внешние способности должны формироваться вместе с душой. «Обучению подвергается не душа и не тело, а человек; не следует разделять его надвое». Прав в этом отношении Платон: «И всё же он, по-видимому, не уделял достаточно времени и внимания упражнениям тела и думал, что не душа упражняется вместе с ним, а наоборот».

Очень ярко выраженная материалистическая мысль.

Не должно быть насилия и принуждения. Следует приучать ребёнка к опасностям и устранить всякую изнеженность. «Пусть он будет не щёголем и дамским угодником, а крепким и сильным юношей». Осуждение существующей системы обучения в коллегиях. Наказания приучают к распутству. Особенно против телесных наказаний. Подсластить полезные кушанья и придать горький вкус вредным. Платон много занимался вопросом об увеселениях, а не о книжной мудрости.

«Всего странного и исключительного в наших нравах и нашем поведении следует избегать как враждебного обществу». Нужно с юности приучать человека ко всему, даже к беспутству, раз это необходимо. Его навыки должны следовать обычаям: пусть он умеет делать всё, но любит делать только хорошее. Пусть даже в кутеже превосходит своих сотоварищей, пусть не обижает других по доброму нраву, а не по отсутствию силы. «Благоразумие в начинаниях, доброта и справедливость в отношениях к людям, логичность и изящество в речах, стойкость в болезнях, скромность в забавах, умеренность в страстях, порядок в хозяйстве, неприхотливость вкуса в пище и питье». «Мы, желающие воспитать дворянина, а не грамматика или логика…».

Если человек плохо выражается, то не по отсутствию умения при наличии прекрасных мыслей, а потому что вместо мыслей у него имеются лишь «смутные тени каких-то бесформенных представлений».

Против механического понимания искусства формы. Формальные недостатки коренятся в недостатках содержания.

Простые люди – слуга или торговка с Малого Моста – прекрасно займут вас разговорами «и ни разу не отступят от правил своего языка, не хуже самого учёного профессора Франции». А между тем они не знают риторики. «Я не принадлежу к числу тех, которые думают, что раз ритм хорош, то хорошо и стихотворение; пусть автор, если это ему угодно, удлиняет короткий слог: что за важность; если его образы дышат жизнью, если его ум и его логика хорошо выполнили своё дело, то я скажу: вот хороший поэт, но плохой стихослагатель». Ссылки на Горация. Хороший поэт узнаётся даже, если выкинуть все сочетания и размеры. Так думал и автор комедий Менандр: «Раз содержание им продумано, он не придавал особого значения остальному».

«С тех пор как Ронсар и дю Беллэ подняли престиж нашей французской поэзии, нет такого юного школьника, который не подбирал бы напыщенных слов и не составлял бы стихов, звучащих почти как у них. “Больше благозвучия, чем смысла”²⁹. Для людей толпы никогда не существовали поэты в настоящем смысле этого слова; но так как им нетрудно было усвоить себе их ритмы, они с одинаковой лёгкостью подражали богатым описаниям одного, изящным образам другого».

Поэтика Монтеня направлена против формализма.

То же применительно к прозе. «По-моему, вещи должны всплывать наверх и таким образом заполнять воображение слушателя, чтобы слова не оставляли в нём никакого воспоминания».

Эта мысль высказывалась много позднее Шиллером.

«Речь, которую я люблю, – это речь простая и естественная, всё равно, письменная или устная; речь сочная и нервная, краткая и сжатая; не столько изящная и разукрашенная, сколько сильная и острая… скорее трудная, чем скучная; далёкая от натянутости; неправильная, незализанная и смелая; каждый кусок её должен иметь самостоятельное значение; построенная не по-учёному, не по-монашески, не по-адвокатски, а скорее по-солдатски, как Светоний называет речь Юлия Цесаря, хотя я не совсем понимаю, почему он её так называет». Погоня за новыми фразами и мало известными словами свидетельствует о «схоластическом и детски примитивном честолюбии». Почему я не могу удовольствоваться употреблением одних тех слов, которыми пользуются при дворе в Париже? «Всякая натянутость, особенно при нашей французской весёлости и свободе, не прилична для придворного, а в монархии каждый дворянин должен быть воспитан по образцу придворных; поэтому мы хорошо поступаем, уклоняясь в сторону простоты и небрежности». Отсюда допустимость небрежности в костюме.

Далее некоторые подробности из собственного воспитания Монтеня.

Мягкая система воспитания. Даже будят его, по распоряжению отца, посредством музыки. Незаметное обучение латыни «наподобие латинских матерей» (Аббат Манжен, 1818). Латинским языком Монтень владел ещё в юности необычайно свободно. Греческому языку отец хотел обучить его при помощи особых забав. Характеристика собственного склада ума. В детстве он проявил также способность актёра. По этому поводу существенные замечания о социальной роли театра. Это занятие полезно для молодёжи и даже для государей. «Я всегда обвинял в нетерпимости тех, которые осуждают эти забавы, в несправедливости – тех, которые запрещают доступ в хорошие города искусным актёрам, лишая народ этого общественного развлечения. Хорошая политика заботится о том, чтобы собирать и соединять граждан как для серьёзных обязанностей и дел благочестия, так и для упражнений и игр; это развивает общественные связи и дружелюбие. И сверх того, едва ли можно представить себе забавы, более упорядоченные, чем театральные представления, совершающиеся в присутствии всех и каждого, на виду у самого магистрата. Я считал бы разумным, чтобы государь жертвовал иногда на эту цель кое-что из собственных средств общественным управлениям, в знак своей отеческой любви и благорасположения, и чтобы в многолюдных городах были отведены особые места, предназначенные для этих спектаклей: некоторое отвлечение от худших и тайных удовольствий».