Призывая себе на помощь литературные силы, Шуйский не вводил новшеств в московскую практику, но воскрешал старый обычай. Он пускал в ход те самые средства, какими привыкли действовать московские люди XVI века, создавшие много замечательных публицистических писаний. Но как прежде, так и во время Шуйского публицистика не оказала заметного влияния на ход политической борьбы. Она не укрепила власти царя Василия. Не имея твердой опоры в различных кругах знати и в населении столицы, Шуйский не нашел ее и в прочих слоях и группах населения. Лишь только известие о московском перевороте 17 мая облетело государство, в различных областях его стали наблюдаться зловещие для нового правительства признаки. Шуйский с людьми его партии полагал, что с истреблением Годуновых и Самозванца и с переходом власти в руки родословной знати в стране восстановлен был нормальный государственный и общественный порядок и оставалось лишь успокоить взволнованное прошедшей смутой общество. А между тем это общество далеко не везде желало принять порядок, предлагаемый ему боярско-княжеской реакцией, и не только не отставало от старой смуты, но заводило новую, не только не признавало нового царя Василия во имя прежнего Димитрия, но высказывалось и против московского строя вообще. При некоторой чуткости московские правители легко могли бы уловить в шуме народного брожения за царя Димитрия самые разнородные мотивы общественного недовольства. Но, кажется, как сам царь Василий, так и его советники не сразу поняли, с чем они имеют дело.

Можно удивляться тому, как быстро и дружно встали южные города против царя Василия Шуйского. Как только узнали в Северщине и на Поле о смерти Самозванца, так тотчас же отпали от Москвы Путивль и с ним другие северские города, Ливны и Елец, а за ними и все Поле до Кром включительно. Немногим позднее поднялись заоцкие, украинные и рязанские места. Движение распространилось и далее на восток от Рязани в область мордвы, на Цну и Мокшу, Суру и Свиягу. Оно даже передалось через Волгу на Вятку и Каму в пермские места. Восстала и отдаленная Астрахань. С другой стороны, замешательство произошло на западных окраинах государства – в тверских, псковских и новгородских местах. Нет никакого сомнения в том, что в столь отдаленных одна от другой местностях движение имело разный характер, преследовало различные цели, увлекало в борьбу не одни и те же общественные слои. Возможно в этом отношении представить несколько не лишенных интереса и достоверности наблюдений.

Прежде всего довольно ясным, при всей своей сложности, представляется движение на московском юге. Здесь встали за царя Димитрия все те города, которые присоединились к Самозванцу во время его похода на Москву за год перед тем. В Москве так и поняли дело, что против царя Василия поднялась именно та самая украйна, которая уже годом ранее была «осквернена» и «омрачена безумием» самозванщины; поэтому Северскую и «Польскую» украйну москвичи стали называть «преже погибшей» и «преже омраченной». Причины восстания южных городов в Москве объяснялись различно. Кроме немного баснословного рассказа о бегстве из Москвы князя Гр. Шаховского с «золотой» государственной печатью и о его агитации в Путивле, существовали более основательные домыслы. Говорили, что враги царя Василия распустили молву, будто бы московское правительство желало избить северских людей за то, что они первые признали и поддержали Самозванца; боязнь такой расправы и увлекла Северщину в мятеж. Существовала даже догадка, что Севера восстала «на бояр» за их своевольство, не считая их вправе низвергать одного царя и ставить другого без ведома прочих граждан, и в том числе самих северских людей. Эти мотивы вполне вероятны. Население Северы и Поля действительно, как мы видели, дало торжество Самозванцу и связало свою судьбу с его успехом; погибель царя Димитрия грозила бедой и его сторонникам. Мятеж Шуйского в Москве и его воцарение были для всего государства так внезапны и необъяснимы, а «боярский» характер нового правительства и его олигархические тенденции так явны, что неизбежно было недоумение и неудовольствие со стороны тех, кто вообще далек был от боярских интересов. Как населению самой Москвы, так и жителям окраин было ясно, что судьба московского престола после смерти Самозванца была решена не советом «всея земли», а умыслом заговорщиков и что эти заговорщики представляют собой определенный аристократический кружок. От этого кружка следовало ожидать такой правительственной деятельности, с какой не могло мириться украинное население, не любившее «сильных людей» высшего землевладельческого класса. Правительство «боярского» состава менее всего могло рассчитывать на послушание украйны, наполненной выходцами из боярских дворов и с боярской пашни: социальная рознь и недружба должны были повести здесь к открытой политической вражде[101].

Эта вражда появилась особенно быстро и резко, во-первых, потому, что на украйне был пущен слух, будто бы царь Димитрий жив. Поверив этому, должны были считать московских бояр с В. Шуйским во главе даже и не правительством, а просто шайкой временно торжествующих мятежников, против которых не только можно, но и должно было стоять. Во-вторых, восстание могло получить быстрое развитие потому, что пользовалось готовым образцом и старой организацией. Всего за один год перед тем Севера и Поле действовали под знаменами Димитрия. Главной квартирой тогда служил Путивль, фокусом военных операций были Кромы, целью движения были берега средней Оки и затем Москва. Совершенно та же обстановка была и теперь, в 1606 году. Главная крепость Северского края, Путивль, стала центром движения, а воевода путивльский, князь Григорий Петрович Шаховской, сын родовитого боярина князя П. М. Шаховского, получил внешнее первенство между восставшими. Гарнизоны близлежащих городов и казачьи отряды с Поля, «вся мятежницы, иже во время власти расстригины лакнуша крови христианския», привычным порядком обращались в Путивль за указаниями, посылали туда захваченных ими воевод и сторонников царя Василия, доставляли вести. Из Путивля именем царя Димитрия и по полномочию от князя Шаховского начал свои действия знаменитый «большой воевода» Ив. Болотников. Устроив войско, он повел его прошлогодними путями, через Комарицкую волость, к тем самым Кромам, где сходились все дороги с юга на окские верховья и где за год перед тем решен был исход войны. У Кром произошла первая встреча дружин Болотникова с московским войском князя Ю. Н. Трубецкого, причем отступление Трубецкого открыло восставшим дорогу на среднее течение Оки. Наблюдая начальный период восстания на юге, неизбежно приходим к мысли, что это было простое возобновление только что успокоенного движения 1604–1605 годов. Частное отличие заключалось лишь в том, что большее, чем прежде, военное значение получил город Елец. Самозванец, готовясь к войне против татар, собирал в Ельце всякого рода запасы для «польского» похода. Говорят, что туда было отвезено очень много оружия, пороха, свинца, муки, сала и других вещей. Понятно, что, когда Елец не пожелал служить царю Василию, московское правительство с особенной тревогой отнеслось к его измене и приняло все меры к тому, чтобы не потерять собранного в Ельце добра. Ельчан уверили грамотами; отправили в Елец икону новоявленного чудотворца царевича Димитрия с особым посланием от имени инокини Марфы Нагой; наконец, к Ельцу двинули войско под командой князя И. М. Воротынского. Однако Елец остался верен имени Димитрия, и Воротынский был вынужден отступить от его стен без успеха, когда узнал об удаче Болотникова под Кромами[102].

Итак, на украйне в 1606 году восстали против правительства Шуйского те же самые люди, которые раньше действовали против Годуновых, и тем же самым порядком, какого они держались в первом своем движении. Однако при повторении похода за Димитрия в массах наблюдается несколько иное настроение в зависимости от новых условий борьбы. Раньше сам названный Димитрий был налицо при своем войске; масса его видела, слышала его речи, служила живому человеку и была проникнута его интересом. Общественные симпатии и антипатии, мотивы социальной розни были подчинены династическому интересу и если проявляли себя в действиях масс, то как случайные нарушения воинской дисциплины, подлежавшие пресечению и каре. В 1606 году Димитрия не было в украинском войске; рассказы о его чудесном спасении от рук Шуйского и таинственных скитаниях за рубежом чем дальше, тем больше походили на сказку. Интерес отсутствующего претендента на престол не мог безраздельно господствовать над умами ратных людей; тем свободнее всплывали на поверхность собственные интересы воинской массы, и вопрос об удовлетворении своих желаний и стремлений заменял собой вопрос о восстановлении свергнутой династии. Этому, с другой стороны, содействовало положение дел в столице. Раньше Самозванец вел войско против Бориса, который законно вступил на престол в силу народного избрания и заслужил царский венец «ласкою и истинным правительством», как выражались тогда; не московская власть вообще, а лишь сам Борис осуждался за личное его преступление. Теперь, в 1606 году, все московское правительство представлялось незаконным и преступным с точки зрения украинных мятежников. Свергнувшие царя бояре-заговорщики самовольно захватили царство в свои боярские руки и водворяли в нем свои боярские порядки; правительство, таким образом, получило характер односословного, боярского, и это в особенности было ненавистно украинным вожакам. К Москве их влекла не одна забота о восстановлении на престоле законного монарха, но и ненависть к их социальному врагу – боярству, овладевшему царством. Вражда общественная стала открыто рядом с династическим вопросом и нашла первое свое выражение в программе Болотникова.

Насколько можно судить по отзывам современников, вообще отрывочным и неясным, Болотников получил большое значение на украйне именно потому, что первый поставил целью народного движения не только политический, но и общественный переворот. Действуя именем царя Димитрия, он звал к себе всех недовольных складом общественных отношений в Московском государстве и, подавая им надежду на социальные перемены в их пользу, возбуждал к действиям вообще против господствующих классов. Не сохранилось, к сожалению, подлинного текста его воззваний, но есть интересный о них отзыв патриарха Гермогена. Передавая содержание «воровских листов», которые рассылались из стана Болотникова в Москву и по другим городам, патриарх говорит, что эти листы внушают дворне бояр и детей боярских, а с нею и всякой черни «всякие злыя дела на убиение и грабеж». Мятежники «велят боярским холопам побивати своих бояр, и жены их и вотчины и поместья им сулят; и шпыням и безымянником-вором велят гостей и всех торговых людей побивати и животы их грабити; и призывают их воров к себе и хотят им давати боярство и воеводство и окольничество и дьячество». Это был прямой призыв против представителей земельного и промышленно-торгового капитала, и им легко увлекались люди, страдавшие от тогдашнего имущественного строя. «Собрахуся боярские люди и крестьяне, – говорит летопись о движении Болотникова, – с ними же пристаху украинские посадские люди и стрельцы и козаки; и начаша по градам воеводы имати и сажати по темницам, бояр же своих домы разоряху, и животы грабяху, жен же их и детей позоряху и за себя имаху». Таким образом, войска, шедшие с южных окраин к Москве и состоявшие из знакомых уже нам общественных элементов «прежде погибшей» украйны, громко заявляли о своей склонности к общественному перевороту и уже покушались на демократическую ломку существовавшего строя. Это было большой новостью в развитии московской Смуты[103].

Иной оттенок имело движение против Шуйского в более северной полосе городов украинных и рязанских, куда от Кром и Ельца вошли войска Болотникова. Среда служилых землевладельцев, сидевших здесь на вотчинах и поместьях, отличалась большим разнообразием имущественным и служебным. В уцелевших от конца XVI века десятнях каширских, ряжских, епифанских поименованы служилые люди с «отечеством», иногда даже княжеского происхождения (князья Засекины, Барятинские, Мещерские), и рядом такие, которые недавно вышли из крестьян и «ямщиковых детей». Первые служат «из выбору» и поверстаны крупным окладом в 700 четей; вторые, не годясь и в простую полковую службу, служат с пищалью в «осаде», то есть в гарнизоне, и имеют оклад в 30, 20, даже 15 четей. Первым вручается начальство над дворянскими отрядами: они бывают в головах и окладчиках; вторые же делятся, подобно низшим приборным людям, на сотни и служат не с головами, а с сотниками. Первые отличаются служебным и родовым гонором, как мы это видели на примере Ляпуновых, вторые готовы идти к своему же брату в холопы и дворники, «жить у церкви» и «стоять дьячком на крылосе», наконец, сойти со службы на Дон в вольные казаки. Словом, верхний слой дворянства украинного и рязанского приближается к столичному дворянству и способен мечтать о возвышении и высокой карьере, а низший слой от служебных тягот и имущественной худобы готов опуститься в низшие разряды населения и вовсе отстать от государевой службы. Между этими крайними слоями служилого люда было много посредствующих, подходивших более или менее к одному из характеризованных двух типов. В 1605 году дворянские дружины «заречных городов», рязанских и других, пристали к Самозванцу под Кромами и помогли ему овладеть престолом. За это Самозванец отплатил служилым людям чрезвычайной милостью: он «во 114 (1605–1606) году, хотя всю землю прельстити и будто тем всем людям милость показати и любим быти, велел все городы верстати поместными оклады и денежными оклады; а верстали городы бояре и окольничие». Это сообщение современника в полной мере оправдывается официальными документами. Они говорят даже более. На основании одной «памяти» 1606 года можно сказать, что общему верста-нию старались придать особую торжественность и важность и ради него вызывали в Москву даже выборных от местных дворянских корпораций. «Велено (читаем в памяти) дворяном и детем боярским из Деревские пятины выбрати дворян и детей боярских к Москве с челобитными о поместном верстаньи и о денежном жалованьи и бита челом государю царю и великому князю Димитрию Ивановичу всея Руси». Какой смысл должно было иметь челобитье и какая роль назначалась выборным, сказать трудно, но служилых людей действительно верстали землями и оделяли деньгами. Так, на Туле боярин князь В. К. Черкасский верстал служилых людей тулян, веневцев, пловлян и соловлян, новосильцев, одоевцев, чернян и епифанцев и выдавал им денежное жалованье «для его государева царского венца и многолетнего здоровья». В то же время в Нижнем Новгороде верстали и оделяли деньгами нижегородцев, муромцев и арзамасцев. Словом, при Самозванце служилые люди получили как бы экстренную награду от щедрого царя. Очень возможно, что по одной этой причине известие о внезапном убиении царя боярами произвело дурное впечатление на всех детей боярских вообще. Сами они не имели повода злобиться на царя Димитрия и радоваться воцарению Шуйского. Те из них, которые в 1605 году изменили Годуновым и предались Самозванцу, теперь могли в такой же мере, как и северские люди, бояться мщения от московских бояр. Олигархический характер нового московского правительства, состоявшего из родовитейших князей-бояр, также не говорил в его пользу во мнении простой служилой среды. Мелкие служилые землевладельцы, терявшие своих крестьян и людей в борьбе за рабочие руки, считали «сильных людей бояр» в числе злых врагов своего благосостояния. Крупное и льготное боярское землевладение переманивало, как мы знаем, рабочие силы с мелких хозяйств и вызывало горькие жалобы со стороны обиженных. Теперь представители этого боярского землевладения захватили в свои руки все государство и стали сами правительством; какой защиты мог ожидать от такой власти мелкий служилый землевладелец? Наконец, высшие слои заречного дворянства, по степени зажиточности и по служебному положению близко подходившие к московскому дворянству, имели свои причины быть недовольными царем Василием и его советниками. Новый царь осуждал служебный и придворный порядок московский, насажденный во времена Грозного и Годунова, и думал о возвращении к старине, уважавшей родословные притязания. Боярская реакция, давая торжество родословному принципу, тем самым закрывала дорогу к широкой карьере для всех тех, кого считала «худородными». А между тем эти «худородные» люди успели привыкнуть к новому московскому обычаю, по которому государь и малого творил великим. Для таких честолюбивых и притязательных, мечтавших о возвышении дворян, каковы были Ляпуновы и им подобные, боярское правительство было антипатично. Для них, по словам С. М. Соловьева, было привлекательно «восстание под знаменами Димитрия против Шуйского, то есть против правления бояр, охранявших старину, не допускавших в свои ряды людей новых»[104].

Так сплетались разнообразные мотивы, побуждавшие служилых людей заречных городов подниматься против Москвы. Когда войска Болотникова появились на верховьях Оки и имя царя Димитрия вторично стало взывать о поддержке законной династии, здесь образовались дружины детей боярских с выборными вождями во главе. «А начальники у тех воров были воеводы (говорит одна частная разрядная книга): у рязанцев воеводы Григорий Федоров сын Сумбулов да Прокофий Петров сын Ляпунов; а с туляны и с коширяны и с веневичи Истома Пашков, а на Веневе был сотник; а с колужены и со алексинцы и с иными городами Ивашко Болотников, князя Андрея Телятевского холоп; и иные воры были начальники». Любопытно, что привычный к тогдашнему чинопочитанию составитель разрядной книги назвал рязанских воевод не одним именем, но и отчеством. Пашкову отказал в отчестве, а Болотникова назвал только полуименем. В этом сказалось различие общественного положения названных лиц, которое нам необходимо отметить. Рязанские воеводы принадлежали к высшему слою местного служилого люда, и дружины их составились из детей боярских больших и средних статей, преобладавших на Рязани. Истома Иванович Пашков сам по себе был не мелкий служилый человек. За ним были в поместье на Венёве «село Воркуша, Воскресенское тож» и в Серпуховском уезде село Грецкое; не дослужившись до «головства», он, однако, дослужился до «сотничества» и в 1606 году был сотником у мелкопоместных детей боярских епифанцев. Эти дети боярские всего лет за двадцать перед тем были всей массой поверстаны в Епифань из казаков, сидели на мелких поместьях в 50, 40 и менее четвертей и служили государеву службу с пищальми, то есть представляли собой пешее гарнизонное войско, мало чем различавшееся в боевом отношении от стрельцов. Истома Пашков стал вождем именно такой служилой мелкоты. Так как его дружины немногим отличались от стрельцов и городовых казаков южной украйны, то в Москве «Истомку» смешивали иногда с «иными многими атаманами и казаками» воровского войска. На самом же деле он со своими детьми боярскими стоял особо от скопищ Болотникова, составляя средний слой между казачьим и холопьим войском Северской и Польской украйны и землевладельческими отрядами Ляпунова и Сумбулова. Если Болотников нес к Москве вражду к высшим классам вообще, если Ляпунов со своими единомышленниками поднялся против политической олигархии бояр, то Истома Пашков был представителем такой оппозиции, которой одинаково были присущи мотивы и социального и политического протеста[105].

Как известно, восстание Болотникова и дворян украинных и рязанских повело к упорной открытой войне с царем Василием. Мятежники наступали на Москву двумя путями. Болотников от Кром шел мимо Калуги и Алексина на Серпухов, которым и овладел. Рязанские дружины шли на Коломну и взяли ее. Соединившись на Оке, мятежники затем подошли к Москве, стали укрепленным лагерем в селе Коломенском и в деревне Загорье (или Заборье, у речки Даниловки на юг от Москвы) и в течение нескольких недель, с середины октября по 2 декабря 1606 года, держали Москву в осаде. Со времени первых успехов Болотникова под Кромами в августе и до поражения его под Москвой 2 декабря прошло около четырех месяцев. За это время движение против Шуйского успело распространиться далеко от своего главного очага, Северской украйны, принимая в различных местах различный характер. Прямому влиянию восставших заоцких городов подпали Малый Ярославец, Боровск, Можайск, Руза, Волок Ламский, Погорелое Городище, Ржев, Зубцов и Старица. Тяглое и служилое население этих мест было просто увлечено именем Димитрия, с которым являлись туда отряды из мятежных войск. В быту названных городов, полувоенных, полуторговых, малых и слабых, не было острых проявлений общественной розни и экономического кризиса, которыми страдали другие места московского центра и юга. Поэтому здесь заметна некоторая неопределенность настроения и политическое безразличие. Под давлением мятежников скоро и легко отпадают от Шуйского на сторону царя Димитрия, воцарению которого в свое время громко радовались, то так же легко и скоро бьют Шуйскому челом, когда услышат увещание деятельного защитника порядка архиепископа Тверского Феоктиста или когда почуют приближение ратных людей московского воеводы И. Ф. Колычева[106]. В связи с мятежом в северских городах стоял мятеж и в мордовских местах, на восток от нижней Оки; однако здесь его разжигали не одни «воровские листы» с Десны и Сейма, но и местные недоразумения и злобы. От царя Василия отложилися и с «уездами были в измене» города Арзамас и Алатырь; целовал крест Димитрию и Свияжск. В самых городах действовали русские гарнизоны, в уездах – инородческая масса. Мятежники, образовав войско и завязав сношения с Путивлем, обратились к Нижнему Новгороду и осадили его. По согласному свидетельству источников, под Нижним были и русские люди, «боярские холопи и крестьяне», и инородцы «бортники и мордва». Главным вожаком «за воеводы место» был у них Иван Борисов Доможиров, известный нам по нижегородской десятне 1607 года как один из немногих отборных нижегородских детей боярских «дворовых» и «четвертичков». А «с ним были выбраны два мордвина Варгадин да Москов», которых летопись называет «старейшинами» этого воинского собрания. Покушение их на Нижний не удалось: «Как они уведали, что царя Василия московские люди идут на Арзамасские и на Алатырские места, и из-под Нижнего воры разбежалися». Рать московская под командой Григория Григорьевича Пушкина «привела к царю Василию» восставшие Арзамас и Алатырь с их уездами; Свияжск сам добил челом царю Василию, и таким образом мятеж пока был подавлен. Если русский элемент в числе восставших образовался здесь, как и везде, из людей, недовольных общими условиями политического и общественного порядка, то мордва имела свою особую причину недовольства. Изучая первый период деятельности русской власти в понизовых городах, мы отметили в числе прочих последствий московского завоевания значительную экспроприацию инородческих земель и быстрый переход их в руки русских поселенцев и служилых татар. Потеря прав на землю, раздражая коренное население края, возбуждала его против русской власти и сделала восприимчивым к внушениям против Шуйского. Наиболее сильное и энергичное из инородческих племен Среднего Поволжья, мордва сделалась первой выразительницей недовольства в своем крае[107].

Еще ранее северского возмущения и похода Болотникова к Москве на юго-восточной окраине государства началось любопытнейшее движение, опять-таки особого склада. Оно было вызвано появлением самозванца, пришедшего на волжские низовья с Терека; приняв имя не Димитрия, а Петра, он связал свою историю не с углицким делом, а с невероятной басней о сокрытии царского сына Петра Федоровича от козней Бориса Годунова. По его собственному признанию, мысль о создании самозванца созрела в небольшом отряде казаков из числа тех, которые в 1605–1606 годах зимовали с царским войском и голодали на далеком Тереке: «Учали думать казаков с триста, а у тех трехсот человек голова атаман Федор Бодырин». Это был обычный подбор случайных товарищей, «гулящих людей», которых в Астрахани вербовали на государеву службу и, обеспечивая их денежным жалованьем, «кормом» и «запасом», посылали в далекие посылки. Среди них, рядом со старыми «волжскими» и «яицкими» казаками, были и только что вышедшие из государства люди, вроде «казака, князь Васильевского человека Черкасского, Булатка Семенова» и ему подобных беглых холопей. Не получая жалованья и корма, вероятно задержанного в Астрахани небрежностью воевод, которые «великою оплошкою и нераденьем» не один раз «на Тереке государевым людям нужу великую учинили», казаки голодали и роптали. «Государь нас хотел пожаловати, – говорили они, – да лихи бояре: переводят жалованье бояря, да не дадут жалованья!» И казаки мечтали добыть себе корму грабежом турских людей на море или службой персидскому шаху. Неизвестно, чем бы разрешилось их затруднение, если бы вместо экспедиций в чужеземные места казаки Бодырина не надумали «итить на Волгу громить судов торговых»; для того же, чтобы иметь предлог к такому походу, который они решили «опрочие всего войска тайно», они надумали назвать одного из своей братьи, «из молодых товарищев», именно Илейку Муромца, царевичем Петром, сыном царя Федора. Так возник новый самозванец, имя которого должно было прикрыть покушение небольшой шайки на простой разбой. За этим Петром Федоровичем XVII века очень скоро последовал ряд по одному и тому же шаблону задуманных и провозглашенных казачьих самозванцев; поэтому подробная повесть о происхождении первого из них, «вора Петрушки», имеет интерес и цену. Она вскрывает перед нами те условия, при которых возникали небывалые царевичи в Астрахани и в «польских юртах». Как известно, их стало очень много уже в начале 1608 года, и это «еретичество великое» смутило даже самого Тушинского вора, который оставил нам обличительный перечень таких своих соперников, каковы были «царевич Август, князь Иван» и царевич Лаврентий в Астрахани, второй царевич Петр, царевич Федор, царевич Клементий, царевич Савелий, царевич Симеон, царевич Василий, царевич Брошка, царевич Гаврилка, царевич Мартынка в казачьих юртах по Поле.

Стало быть, «вор Петрушка» сам по себе представлял мелкую разбойничью затею. Необыкновенное торжество первого Самозванца, воцарение в Москве того, кого объявляли вором и расстригой и кого только что предавали проклятию, должно было кружить головы, вызывать на подражание, популяризировать самую идею самозванства. Нечего удивляться тому, что заброшенная в дикую даль и голодная казачья дружина додумалась до решения испробовать самозванщину как средство достать добычу. Удивителен успех, какой сопровождал эту затею. Казакам Бодырина не удалось скрыть своего самозванца: «то дело великое объявилося», и к нему пристали все казаки, бывшие на юртах на Тереке. Они «пошли всем войском под Астрахань, а его Илейку с собою взяли». Придя весной 1606 года на волжские низовья, они решили идти на Москву, тем более что и названный царь Димитрий, получив вести об их движении на Волгу, почему-то велел им спешить к Москве. Пройдя Казань и Свияжск, узнали они, что Самозванец убит в столице боярами. Тогда казаки повернули назад, сплыли во Волге вниз до устья Камышенки, переволоклися с Камышенки на приток Дона р. Иловлю и перешли на Поле на Донец. Здесь они нашли уже в полном ходу восстание во имя Димитрия и получили грамоту от князя Гр. Шаховского и всех путивльцев с приглашением идти «на спех» в Путивль. Через Царев-Борисов названый царевич Петр пришел со своим четырехтысячным войском в Путивль, а оттуда двинулся вслед за Болотниковым на Тулу. За это время его силы росли от присоединения к нему казачьих отрядов, так что в Туле он и Болотников располагали уже значительным войском в тридцать с лишком тысяч человек.

К перечисленным выше проявлениям народного движения против московского правительства надобно присоединить беспорядки местного характера и прежде всего бунт астраханского гарнизона, которым руководил астраханский воевода князь Ив. Дм. Хворостинин, двоюродный брат близкого к Самозванцу и сосланного Шуйским князя Ивана Андреевича. Едва ли здесь не действовала семейная вражда к Шуйскому Хворостининых, много терявших с низвержением благоволившего к ним Самозванца. С другой стороны, местным характером отличалось глухое брожение среди восточных инородцев в Перми и на Вятке, также на западных окраинах новгородских и псковских. Здесь не было заметно склонности к активной борьбе с Москвой, но явно было нежелание служить царю Василию и склонность к имени царя Димитрия[108].

Мы очертили теперь всю ту территорию, на которой царь Василий не получил желаемого признания. По странной игре исторических случайностей царь из великородных бояр, громко отрекавшийся от опричнинных традиций последних трех царей московских, был признан как раз теми местами государства, которые так недавно составляли ненавистную ему опричнину и новый «двор», и, наоборот, он был отвергнут и поруган теми областями, которые были Грозным оставлены в старом, «земском» порядке управления. Действительность как будто бы доказывала реакционному правительству, состоявшему из притязательных княжат, что угнетавшая их опричнина оказалась могучим средством водворения государственной дисциплины, державшей замосковные и поморские области в повиновении даже такому слабому и самоуправному правителю, каким был Шуйский. Московский север до поры до времени молча наблюдал за развитием Смуты в южной половине государства и пока послушно посылал Москве людей и средства для борьбы с мятежом. Непосредственно Смута его еще не коснулась, и настроение северных городов не сказывалось ни в чем.