Отец Никифор имел в миру одного друга, своего ровесника. Его звали Лука. Он неоднократно пытался стать монахом, но всякий раз возвращался в мир, поскольку никак не мог решиться. Уже состарился, а все еще не стал монахом. Наконец он убедил отца Никифора, и тот постриг его в Фивах с именем Леонтий.

Через некоторое время отец Леонтий приехал в Катунаки. Он уже был пожилым человеком и нуждался в помощи других и к тому же имел урологическую болезнь, дурно пахнущую и очень хлопотную для общежития. Отец Прокопий тоже был уже старым и готов был впасть в отчаяние, когда отец Никифор, как старец каливы, назначил ему в послушание уход за отцом Леонтием. Отец Прокопий жаловался: "Я сам нуждаюсь в уходе, как же буду обслуживать другого?" Отец Ефрем его утешал, говоря, что Пресвятая обо всем позаботится. Так проходило время.

Как-то им прислали мисочку сливочного масла — продукт редкий для Катунак. Отец Леонтий строго поднял палец и с ревностью неофита сказал: "Монаху — только постное масло разрешительно! Только постное!" Однако прошло немного времени, и суровые Катунаки изменили его взгляды.

А случилось следующее. Отец Ефрем в то время был вынужден ежедневно ходить для лечения в скит Святой Анны. Врач жил возле кириакона[27]. Отец Леонтий, привыкший к снисходительному отношению к себе, как-то говорит отцу Ефрему:

— Послушай, отец, ты столько раз ходил в Святую Анну, а ни разу нам не принес хотя бы одну оку[28] рыбы.

— Отче, — объяснил ему отец Ефрем, — но я хожу в кириакон и ни разу не спускался к морю.

— Так сходи же, сходи! — сказал ему отец Леонтий повелительно.

Отец Ефрем был поражен тем, что тот, кто еще недавно убеждал, что для монаха позволительно лишь постное маслице, теперь с такой настойчивостью требовал рыбы.

Отец Леонтий со временем начал капризничать, жаловаться, что он больной, нуждается во врачах и что он должен уйти в мир. Все ему советовали: "Потерпи, отец Леонтий, потерпи. Бог велик, и Пресвятая нам поможет". Но он настаивал, и когда отец Никифор согласился проводить его до Фив, то отец Леонтий радостно говорил: "Буду сражаться с врагом там, где буду!" — и показывал на свои четки. Больше он уже не вернулся.