– Машинист, уменьшите ход!.. Так… хорошо. Будьте готовы к дальнейшим указаниям.

Наш блиндированный поезд, плавно замедляя ход, продолжал почти бесшумно двигаться навстречу показавшимся вдали станционным огням.

– Пулеметчики, внимание, – раздалось приказание командира поезда. – Наблюдатели, смотрите внимательно вперед и по сторонам.

– Слушаемся, – откликнулся хорунжий И-ко за обоих, устроившихся на крыше пулеметного вагона.

Послышался шорох переставляемого легкого пулемета Люиса, и все замолкло.

До появления огней, замерцавших вдали, мы двигались средним ходом в полной темноте. Глаз не в состоянии был прорезать ее. Поезд слился с нею. Незаметны даже кусты, росшие по бокам железнодорожной насыпи, а дальше, мы знали, должны были быть и деревья, сады.

Знакомая местность, изученная за время дневных боев, когда мы то откатывались, то выдвигались вперед, ушла от нас куда-то вглубь, и мы как бы повисли в темном пространстве. Лишь характерное постукивание колес на скрепах железнодорожных рельс указывало на то, что мы двигаемся по твердой почве.

Последний день мы постепенно отходили и теряли пространство. Неудачи при Выселках заставили наши части по обеим сторонам железнодорожного полотна постепенно отходить все ближе и ближе к Екатеринодару.

Были моменты, когда цепи противника почти уже обтекали наш поезд и обстреливали нас с флангов, но, имея приказ прикрывать отход наших частей, мы скачками вырывались вперед и почти с тыла обстреливали цепи красных, которые держались на почтительном расстоянии от полотна.

Как-то, увлекшись (поезд стоял на месте), начальник орудия, следуя примеру пулеметчиков, которые обстреливали продвинувшиеся справа цепи красных во фланг, круто повернул орудие (я находился тогда на артиллерийской площадке и наблюдал в бинокль за ходом боя) и стал покрывать шрапнелью противника. Неожиданно орудие выскочило из своего гнезда и, откатившись, упало за борт, но дулом уперлось в него.

Артиллеристы растерянно и недоуменно смотрели на происшедшее.

– Пулеметчики, ко мне!

Пулеметный огонь не сразу замолк. Короткий перебой, и все замерло.

Затем раскрылись двери пулеметных вагонов и, при повторном моем приказе, люди стали выбрасываться из вагонов.

– Поднять орудие!

Откуда взялась сила и ловкость? Вмиг оно стало на место. Мы отошли.

Мне рассказывали пулеметчики, что, услышав мой призыв, у всех мелькнула мысль, что на стоящий наш поезд из засады напали красные. Первой жертвой могли быть артиллеристы и паровоз.

Мы в наших операциях были уже сильно потрепаны. Подтянувшаяся артиллерия красных снесла половину крыши одного пулеметного вагона и повредила стены. Его пришлось бросить. Осталось два пулеметных вагона.

В довершение этого был почти вечер, и солнце начало склоняться к горизонту, когда навстречу нам (это было 28 февраля 1918 года) выдвинулся бронепоезд красных и сильным шрапнельным огнем перебил еще до этого поредевшие ряды артиллеристов. Остался нетронутым лишь начальник орудия штабс-капитан М. Но он продолжал бой, а дистанционные трубки ставил я. После удачных попаданий гранатами с нашей стороны поезд противника начал удаляться. Над ним показался дым, и он остановился. Опускались сумерки. Обозначилось все разгоравшееся над ним пламя. Отрываясь от линии красных, отходим. Спустилась ночь, и мы стали на ночлег, определив место нашей стоянки по линии наших цепей, которые были видны нам еще засветло, рассчитывая, как обычно, что они установят с нами связь.

В то время, когда мы вывели из строя бронепоезд противника, считая это одним из эпизодов, каковые обычны на поле брани, мы не отдавали, да и не могли отдать себе отчета в том, что вступили уже одной ногой в 1-й Кубанский, или его первую фазу, Ледяной, поход.

Не уничтожив этот поезд, еще вопрос – смогли ли бы мы прорваться через станцию Екатеринодар. Красные, как и мы, не подозревали ухода наших частей, а уничтожение их бронепоезда остановило и их порыв.

В это время кубанские отряды, согласно полученному приказу, отошли из Екатеринодара, чтобы переправиться через Кубань. Покидалась и столица края. До нас этот приказ не дошел. Были мы забыты или, как естественно на войне, оставлены в арьергарде для прикрытия отходящих и пожертвованы молоху войны?!

Наш блиндированный поезд состоял из открытой товарной площадки с одним орудием – полевая трехдюймовка, трех 10-тонных длинных пульмановских товарных и заблиндированных вагонов и паровоза. Все блиндированные вагоны – с приспособленными пулеметными гнездами. На вооружении имели пулеметы трех систем: легкие Люиса и американские Кольта и наш тяжелый пулемет Максима. Состав людей поезда – от чинов прапорщика до штаб-офицера.

Формировался этот поезд под моим руководством и при содействии завода «Кубаноль». Большое участие принимали в этом войсковой атаман Филимонов, генерал Гулыга, тогда кубанский военный министр, и начальник кубанской артиллерии генерал Чумаченков. Они всякий раз выезжали со мной на испытание, когда я из пулемета обстреливал приспособляемые вагоны на непробиваемость.

В те времена, по прибытии на Кубань из Финляндии 5-й Кавказской казачьей дивизии, в которой я возглавлял отдельную пулеметную команду, обслуживавшую дивизию, и по расформировании ее в Майкопе, был распоряжением войскового штаба прикомандирован к управлению начальника Кубанской артиллерии. Там и возникла, по моему почину, мысль сформировать указанный поезд. Я стал его первым и последним командиром. В задачу поезда вошла защита железнодорожного пути от надвигавшихся со стороны Тихорецкой на Екатеринодар организованных большевистских частей.

* * *

Став, как было упомянуто выше, на ночную стоянку, мы предполагали, что наши цепи находятся где-то справа от нас, и ожидали связи от них. Действительно, к поезду подошли, уже довольно поздно, два казака, вооруженные винтовками. Но это оказалась не связь, а застрявшие. Выяснилось, что наши части снялись с позиций и ушли к Екатеринодару и что таковой эвакуируется за Кубань. Куда? Им это неизвестно!

Итак, наш белый центр на Кубани, ее столица, отдается, после упорной и героической борьбы добровольческих отрядов, сформированных в большинстве по инициативе их возглавителей – капитан Покровский (к этому времени в чине полковника объединял возглавление), войсковой старшина Галаев, Бардиж, Раевский, Лесевицкий, наш бронепоезд и т. д. Они не выдержали красного натиска, и мы, по приказу нашего центра, сдаем позиции.

Организованных войсковых частей у Кубанского атамана и его штаба не было. Опереться, кроме как на добровольческие отряды, не на что было. Казаки, прибыв с фронта со своими частями, разошлись по домам. Случайно собранные отряды станиц – явление временное и неустойчивое. Они то собирались, то расходились.

Подобрав отставших казаков, я приказал отход. Поделился обстановкой лишь со своим помощником войсковым старшиной Староверовым. Дав те или другие распоряжения, я сам сел на паровоз. Мы двинулись в неизвестность. Поход начался.

Но где-то уже раньше нас, покрытые снежной пургой, преодолевая природные и боевые преграды и связанные с ними невзгоды, под водительством двух Верховных, были в пути вышедшие с Дона добровольцы Корнилова. Шли они тоже в неизвестность, имея, как мы потом узнали, целью соединение с нами. Чтобы «зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы» (генерал Алексеев). Они, добровольцы с Дона, уходили оттуда после упорных боев, не поддержанные донцами. Войсковой атаман их, не пережив позора, застрелился. Мы же, также под давлением сосредоточенных красными больших сил, уходили, бросая столицу Кубани на произвол красных.

В составе нашего поезда было, не считая меня, четыре офицера дивизии. Один пал под Екатеринодаром, а один был тяжело ранен.

* * *

Наш поезд стал втягиваться в Екатеринодар, подступы к которому со стороны Тихорецкой мы несколько часов тому назад защищали совместно с кубанскими добровольцами. Мы в напряжении. Покинут ли город или еще нет? Если да, то удастся ли нам прорваться и свободен ли путь к железнодорожному мосту? А может быть, мост поврежден? Вот те вопросы, которые занимали меня, когда мы шли навстречу показавшимся огням станции Екатеринодар. В поезде полная тишина, у бойниц выставлены пулеметы, готовые открыть огонь.

Огни все ближе. Справа и слева уже мелькают уходящие назад, полные тишины составы вагонов. Мы еще уменьшили ход и двигаемся шагом по коридору молчаливых составов. Вот виднеется перрон вокзала. Подходим. Ни души. Лишь между составами впереди нас заметил две крадущиеся фигуры, которые провалились в темноту, увидев наш подходящий поезд. Нас никто не ожидал, а что было на вокзале – попряталось.

На перроне, между рельс – винтовки, амуниция и другие атрибуты военного снаряжения. Картина виденного говорит – наши покинули Екатеринодар. Удастся ли и нам? – мелькает мысль. Поезд, став на втором пути, уперся в впереди стоящий состав. Со стороны города слышен шум, то нарастающий, то удаляющийся. Иногда видны как бы вспышки зарева.

Мы потом узнали, что громились винные склады, а разведки красных, подходя к окраинам города еще совсем неуверенно, тоже втягивались в «пиршество». Признаки указывали на то, что необходимо быстрое действие. Я соскочил с паровоза. Приказал усилить его охрану, а машинисту указал, что он отвечает за готовность такового. Разыскали дежурного по станции, который подошел ко мне с двумя стрелочниками. Указал ему на задание – прочистить нам путь. Этот вопрос был для нас не только насущно важный, он был связан с быстротой действия. Отведя немного в сторону дежурного по станции, я указал ему совершенно спокойно, что наша судьба – это судьба его и его людей.

– Понимаю, будет сделано, я на вашей стороне, – так же спокойно ответил он, козырнул мне, приложив руку к своей красной шапке.

Появился и маневренный паровоз. Маневр протекает без свистков и криков. Соблюдается возможная тишина. Станция пуста. Около нас тишина. Это кажется мне даже странным, и эта мысль гнездится у меня в голове среди спешных хлопот и распоряжений. Слежу и за расчисткой пути. Но все же нас никто не тревожит. Людям незанятым приказано оставаться в вагонах.

Валяющееся повсюду оружие и амуницию приказываю собрать и бросить на артиллерийскую площадку. Одиночки – все военные, бегущие из города, их немного – направляются в вагоны. Прибывают интервалами. Затем снова ничто нас не тревожит. Но время тянется для нас бесконечно долго, хотя уже заметно, что вот-вот путь освободится. Подхожу к паровозу для проверки. Машинист и кочегар на своих местах, а паровоз под парами.

– Господин капитан, как будет с нами? – задает мне вопрос машинист.

– Я вас скоро отпущу, – ответил я. Повеселели…

Мне они были симпатичны. Несли с нами одинаковую страду. Их часто (паровоз) осыпали красные шрапнелью, и они часто прятались за укрытие при стоянках паровоза. Я действительно знал, что скоро отпущу их. От дежурного по станции знал, что по ту сторону моста не все благополучно. Там путь загроможден. Вопрос был в том, чтобы лишь перебраться на другую сторону Кубани. Ни с кем этими сведениями я не делился. По словам дежурного, мост был в порядке.

«Там видно будет, – размышляю, – лишь бы вырваться из станции и иметь свободу действий…»

Вдруг на перроне с треском распахивается дверь, и из нее выскакивает живописно одетый в цветную черкеску стройный, высокого роста сотник. Производит впечатление, что он еще доодевается. Все у него распахнуто, а руки его механически то одно, то другое стараются привести в порядок, тогда как лицо его было встревоженно-озабоченно, и он быстро озирался вокруг. Увидев меня, как раз отходящего от паровоза, в сопровождении «секрета», который я снял с крыши пулеметного вагона, приказав быть при мне, он бросился ко мне.

– В чем дело, сотник? Откуда вы вырвались в таком живописном виде?

У него все было новое, с иголочки, и полузастегнуто.

– Едва удрал, – запыхавшись, ответил он. – Я прибыл из станицы в город, плотно поел и порядочно выпил и лег рано спать в номере гостиницы, – пояснил он, – и вот меня разбудил коридорный, закричав: «Спасайтесь, большевики в городе». Больше ничего не знаю, – ответил он на мой вопрос.

– Ступайте в вагон.

Появлялись еще одиночки. Усилили наблюдение, чтобы не быть захваченными врасплох. Мы должны были с минуты на минуту тронуться. Еще примерно за полчаса до появления на перроне живописного сотника подошел ко мне из первого пулеметного вагона капитан Н., на ответственности которого было руководство и порядок в нем, и докладывает:

– У нас среди бежавших из города большевик. Ведет пропаганду. Разрешите его расстрелять.

– Как? Хорошо, я приду и посмотрим, что с ним сделать.

Вспомнив, я направился в вагон. В нем было довольно тесно от накопившихся людей. Многие сидели, некоторые стояли. Взоры большинства были направлены в правый угол вагона. Освещение было довольно тусклое. Из угла я расслышал какое-то бормотание и даже всхлипывание. В голосе чувствовались нотки обиды. Уловил:

– …И какие же вы… – Дальше не разобрал. Все молчаливо его слушали.

Поднявшись, я стоял позади, и вначале никто не заметил моего появления. Люди расступились, и я подошел к сидящей в углу фигуре, довольно хорошо освещенной огарком свечи, воткнутым в бутылку. Я мгновенно охватил взглядом приткнувшуюся в углу фигуру.

«Видно, – подумал я, – его успели уже и помять. – Но сразу от этой мысли отказался: – Да он в стельку пьян!»

Вижу – в форме, с погонами старшего унтер-офицера или урядника. По некоторым признакам сразу решил, что он не казак. На мое появление перед ним он сразу обратил внимание и с некоторым трудом, но и не без нужной быстроты, поднялся и по-военному вытянулся. Лицо его заулыбалось, но с оттенком пьяного, выпившего известную толику, но старающегося делать вид, что этого – ни-ни, не было. К моему удивлению, у него в руке, не знаю откуда, очутилась настоящая «белая головка» казенного образца, которую он тут же мне протянул.

– Это для вас, но вот они, – он поворотом головы укоризненно указал на молча стоявших позади меня людей, – вторую отобрали силой, а я ведь выдал им пять.

– Кто вы такой? – резко спросил я его.

Он снова подтянулся. Рука с бутылкой опустилась по швам, и он отрапортовал:

– Старший унтер-офицер отряда войскового старшины Галаева такой-то.

Этот отряд был разбит под Выселками. Приказал, до выяснения его личности, оставить под наблюдением. В Шенджии это выяснилось. Был в полном порядке.

Почти в начале нашего прибытия на станцию, когда наши первые шаги по расчистке пути были обеспечены и приняты другие меры, меня не оставляла мысль о том, какова ситуация в городе. От бежавших, принятых нами, ничего ясного не добились. Я поделился своими соображениями с капитаном Козловским – он был долголетний житель Екатеринодара и уроженец Кубани, поступивший ко мне еще в начале формирования поезда.

Он просил отпустить его в город. Я отклонил, но он настаивал и говорил, что возьмет с собою хорунжего Н. и прапорщика Семенова, тоже живших в городе, которых я знал. Они тоже просились и обещали, разведав положение, скоро вернуться. Я колебался. Успеют ли возвратиться до возможного нашего ухода? Так и случилось. Они не вернулись. Мы ушли.

Но все же, много времени спустя, я встретил их, как говорится, живых и здравых. Первого – прапорщика Семенова. После взятия нами во 2-м походе Екатеринодара в начале августа 1918 года мы имели отдых и расположились в Епархиальном училище. Он явился и снова поступил под мое начало. Затем – хорунжего Н. в бытность мою начальником пулеметных курсов Кубанского казачьего войска, в чине подъесаула. Он был прислан в школу для прохождения стрелковопулеметного курса для офицеров, подготовляемых на занятие командной должности по этой части. Затем его же, и уже в чине полковника, я встретил в Крыму. Он тогда командовал полком. Козловского я встретил полковником РОА, но уже почти в конце Второй мировой войны. Был командирован в мое распоряжение. Затем встретились и в далекой Аргентине, куда он переехал со своей семьей.

Эпопея совместного выхода их в город, а затем, разделившись, сокрытия себя в красном море до включения заново в Белое Дело требовала бы особой и большой главы. Один из них видел, как красные таскали труп генерала Корнилова по улицам Екатеринодара.

* * *

– Можете двигаться, путь свободен.

Я поблагодарил дежурного по вокзалу и, пожав ему руку, задал еще раз вопрос:

– Как с мостом?

– Насколько мне известно, в порядке, но далеко не уйдете, Энем забит.

Приказываю всех на посадку. Вопрос минут – и все готово. Сажусь на паровоз.

– Трогайтесь, только внимание, когда взойдем на мост, – отдаю распоряжение.

Станция от нас удаляется. Исчезли огни. Ночь чуть-чуть светлее. Скоро – наступление утренней зари. Вот и мост. Мы вступаем на него. Другой звук. Загудели платформы моста. Медленно проходим по нему. Все в порядке. Поезд затормаживает и, не совсем съезжая с моста, останавливается. Дальше некуда. Схожу и ориентируюсь.

Приказываю все выгрузить на берег. Замки с орудия – в Кубань. Подхожу к поезду:

– Потушите огни в топках. Паровоз привести в бездействие, и вы свободны.

Через некоторое время, прощаясь, машинист с кочегаром уходят обратно по мосту.

Выгрузка заканчивается. Все сложено на берегу. Что же дальше? Никаких перевозочных средств. Кругом ни живой души. Тишина.

Вдруг – прислушиваемся: характерный стук движущейся по направлению к нам вдоль берега повозки. Выслал навстречу людей. У всех одна мысль. Иду вслед. Четырехколесная длинная телега для нагрузки сена. Пустая. Объявляем вознице, что телега реквизирована, и отпускаем его. Сообщил нам, что телега принадлежит городскому голове Екатеринодара.

Нагружаем телегу до отказа. Нагружаются и люди. Оказавшиеся излишки бросаем в воду. Находим следы свежих колей. По ним двигались те, кто ушел раньше нас. Вслед двинулись и мы.

Аул Шенджий. Мы стали в него втягиваться. Вокруг разбросаны обозы. Коновязи. В нестройном порядке всюду расположены люди. Обращаем внимание на аккуратно прикрытые новыми брезентами повозки. Это – обоз Екатеринодарского Государственного банка. В повозках – вывезенное серебро в монетах мелкого достоинства. Нам в походе потом выдавали им жалованье, но население станиц этих денег не принимало. Исключения были, только когда мы проходили немецкие колонии.

На наше прибытие обращено внимание. Меня приглашают в аульное правление к войсковому атаману, где уже собрались начальники отрядов на совещание. Меня очень тепло встретил войсковой атаман Филимонов словами: «Вырвались?!»

Я кратко обрисовал ему нашу эпопею, указав, что даже прибыл с увеличенным составом людей, подобрав их на станции Екатеринодар.

Небольшое помещение аульного правления почти полно. Вокруг стен лавки и небольшой стол, за которым штабной офицер регистрирует прибывшие отряды, состав и вооружение их. Незадолго до совещания оглашаются прибывшие отряды по именам их возглавителей. В ожидании совещания, чувствуя себя достаточно утомленным от напряжения последних дней, которые протекли у меня почти без сна, я сел на скамью и отдался чувству отдыха и почти не вслушивался в разговоры, предшествующие совещанию.

Краткое слово произнес войсковой атаман о том, что необходимо при создавшейся обстановке, которая заставила его и Краевое правительство, Законодательную и Краевую Раду покинуть Екатеринодар и стянуть все кубанские отряды в Шенджий, – переформировать их по родам оружия в Кубанскую армию под единым командованием. Затем – обсудили планы дальнейших действий. Небольшую речь на эту же тему, после атамана Филимонова, произнес полковник Покровский. Он вообще держал себя скромно и спокойно и при дальнейших прениях и в постепенно разгоравшихся спорах других ораторов участия не принимал, а молча слушал. Атаман заметно начал волноваться.

При перечислении имен начальников прибывших отрядов я обратил внимание на двоих. Во-первых, на капитана Раевского. Одет по форме в хорошем офицерском кителе с большой колодкой орденов, во главе коих офицерский Георгий. Во-вторых, когда был назван капитан Туненберг, возглавлявший роту юнкеров. Средних лет, опирался на палку, видно было, что его правая нога не свободно действовала. «Ранен», – подумал я.

Напряженность выявившихся разногласий во мнениях тех или других начальников отрядов по вопросу переформирования росла. Чувствовалась и атмосфера «наместничества». Некоторые недвусмысленно претендовали на «посты». Слышались угрозы – отделиться и уйти. Последнее позже имело место. В создавшейся атмосфере берет слово капитан Туненберг. Кратко, но энергично поддерживает атамана и заканчивает:

– Кто не с нами, может уйти, никто держать не намерен. – И добавляет: – Баба с возу, кобыле легче.

Атмосфера разряжается. Тут же войсковой атаман объявляет Покровского командующим Кубанской армией с производством в генералы. Туненбергу, с производством в подполковники, поручается сформировать из пеших отрядов 1-й Кубанский стрелковый полк. Мне поручается реформирование пулеметов. Затем идут другие назначения.

Я становлюсь во главе полковой пулеметной команды названного выше полка, но выделяю также в создаваемый двухбатальонный полк батальонные пулеметы. С командиром полка подполковником Туненбергом нахожу сразу общий язык. Он одобряет все мои предприятия. Оказавшийся излишек пулеметов, прибывших со мной и с пешими отрядами, пять, – приказываю уничтожить. Уничтожению подверглись наши тяжелые пулеметы Максима, что у некоторых пулеметчиков-офицеров вызвало недоумение. «Почему не пулеметы Кольта или Люиса?» – высказывались они. Мои же соображения базировались на следующем: наши перевозочные средства равнялись почти нулю – одна повозка. Легкие же пулеметы для тех, кто с ними освоился, ровно ничем не отличались по своим баллистическим качествам от тяжелых (которые, спору нет, хороши при позиционной войне), но были более подвижны, а весом намного уступали тяжелым и могли быть в походе переносимы, что уже облегчало мне задачу, если тут на месте не удастся добыть перевозочные средства. Так оно и было, хотя частично мы в этом и преуспели. Все же мы имели еще достаточное количество и тяжелых пулеметов. Батальоны же получили исключительно пулеметы Максима.

Мы формировались в дальнейшем, в прямом смысле этого слова, на походе и во встречных боях с красными. Добывали перевозочные средства, лошадей и амуницию. Никакого помина о пулеметных двуколках не могло быть, да они оказались бы уже устарелыми в той войне, которую мы вели. Их заменила «незаменимая» тачанка. На ней было все – и наше хозяйство, и наша постель, она же заменяла нам походные палатки (а когда же мы смогли бы ими пользоваться?). Везли мы на них своих раненых, на них же и спали в непрерывных наших движениях, а в боях лихие ездовые подбрасывали нас с пулеметами на них в непосредственное соприкосновение с противником и, выбросив пулеметы с пулеметной прислугой, заворачивали карьером из-под огня – подчас не только ружейно-пулеметного, но и артиллерийского. Высокое искусство этого маневра было особенно достигнуто во 2-м походе.

Помню, как мне была «поднесена» моя первая верховая лошадь. В связи с этим было много смеху. Добыл ее где-то сотник Лунник, который так живописно полураздетый выскочил на перрон станции Екатеринодар и о котором я упомянул выше. Как теперь слышу его возглас, когда он не вел, а тащил на веревке вяло шагавшего и худого коня:

– Вот я добыл верхового коня нашему начальнику. Этот ему подойдет, так как от хороших коней он отказывается и впрягает их в тачанки.

Подошел и я посмотреть. Конь – старик, спина выгнулась вниз дугой. По зубам, выпирающим наружу, видно, что по людскому возрасту ему так лет 70, а то и более. Один казак, осмотрев его, высказал мнение, что ему «так что не больше 20 лет», что он служилый конь, ходил под седлом. Подкормить, и еще послужит. На этом и порешили. Для начала устроили веревочную уздечку, а вместо седла перекинули попону, и то ее мои добыли где-то, как я подозревал, «за взгляд».

С упомянутым сотником, которого, при распределении на те или другие посты, я назначил урядником в пулеметный взвод Люиса, я, вспоминаю, неоднократно имел пулеметноучебные дискуссии. Он все мне жаловался, что пулемет Люиса ему не нравится, что это не пулемет а так, вроде тяжелой винтовки (сам он был сильного телосложения); а вот дать бы ему Максим! Это пулемет! Я ему доказывал, что все пулеметы прекрасно выполняют свое назначение и не уступают по огню друг другу и т. п.

Как-то, по истечении известного времени, при перемещении на должности в связи с потерями, я вызываю сотника к себе и объявляю ему, что он назначается на офицерскую должность командиром пулеметного взвода Максима. Увидев его кислое лицо, я спросил:

– Вы что, недовольны таким выдвижением вас на этот офицерский пост?

– Нет, я очень благодарен, но пулеметы Максима… Вот если бы Люиса!

Я от души рассмеялся, вспомнив его прежний взгляд на этот вопрос. Я видел неоднократно, как он в бою, при перемене позиции, схватит под мышку пулемет с треногой так, что подносчики патронов едва за ним поспевали.

– Хорошо, примите в командование взвод Люиса, в котором находитесь сейчас. Передаете теперешнему командиру вашего взвода, чтобы явился ко мне. Он получит взвод Максима, который предназначался вам.

Сияющим он ушел от меня. С нами завершил и 2-й поход.

Командующий Кубанской армией генерал Покровский уже в тот же день сделал смотр своей армии. Покровский, обойдя мой фронт, когда настала наша очередь, поравнявшись со мною, но ничего не сказав, приветливо улыбнулся, инспектируя ряды пулеметчиков, а удаляясь от нас, повернулся и сделал мне прощальный знак рукой.

Мне не приходилось ни в частной жизни, ни по службе сталкиваться с генералом Покровским, за исключением одного раза, и то много времени спустя, в Екатеринодаре в 1919 году, в то печальное время, когда на Кубани разыгрались политические страсти. Получив известное всем назначение, он прибыл тогда в Екатеринодар и разбил свою Ставку в войсковом штабе. Туда он вызывал тех или других начальников или командиров частей гарнизона Екатеринодара и имел с ними информативную беседу, проверяя их благонадежность. Вызвал он и меня. После непродолжительного разговора, имевшего чисто информативный характер, он коснулся и нашего 1-го похода и задал мне вопрос:

– Могу ли я, полковник, рассчитывать на вас и вашу часть?

«На вас» было как-то подчеркнуто. Я понял и ответил:

– Вне сомнения, ваше превосходительство, вполне, и какие бы ни последовали распоряжения с вашей стороны.

– Я это знал, мне о вас говорили, – ответил он. – Ждите, вы получите мои приказания. (На третий день я их имел.)

На этом мы и расстались. Я не буду больше останавливаться на фигуре генерала Покровского и отсылаю интересующихся к тем, которые опишут его большую и выдающуюся роль в Белом движении на Кубани в последующих событиях.