В ноябре 1917 года, после 18-месячного пребывания в полку (23-м Туркестанском стрелковом) на Кавказском фронте, я получил отпуск. Кавказская армия уже разлагалась – части уходили в тыл. Бросила позиции и особенно распропагандированная большевиками 39-я дивизия. Ушли в то время, когда готовилось наступление на турецкий город Сивас с целью сокращения Кавказского фронта. Покинули огромные запасы оружия, продовольствия и корма для лошадей. Грузились на пароходы в Трапезунде с направлением на Новороссийск и Батум, откуда шли через Кавказ в сторону Кубани – в богатый край.
Вскоре после моего прибытия в Екатеринодаре начали формироваться добровольческие отряды – войскового старшины Галаева, полковника Лесевицкого и капитана (впоследствии генерала) Покровского.
Капитан Покровский был храбрым и энергичным офицером. Будучи военным летчиком в Первой мировой войне, он первым из летчиков был награжден офицерским Георгиевским крестом. Во время разведки он напал на немецкий аэроплан, заставил неприятеля снизиться и взял в плен и летчика, и его аэроплан. На Кубань он прибыл в надежде, что там начнется формирование добровольческих отрядов в защиту родного края. Он не ошибся.
Я и мой брат Сергей, тоже вернувшийся с Кавказского фронта, поступили в отряд капитана Покровского. Формировались мы в здании 1-й мужской гимназии. В городе уже начались волнения. Мы несли охрану атаманского дворца и здания Кубанского войскового штаба. Небольшим еще отрядом нам пришлось разоружить запасный батальон 83-го Самурского полка. В январе большевики начали наступление со стороны Новороссийска и неожиданно подошли близко к Екатеринодару.
Первый бой был у станицы Энем, в 10–12 верстах от Екатеринодара. Отряд капитана Покровского (около 120 бойцов: офицеров, юнкеров и гимназистов) и отряд войскового старшины Галаева с боя заняли станицу Энем, захвативши 16 пулеметов и около 500 человек пленных, из которых многие были мобилизованные казаки. В ту же ночь была занята станица Георгие-Афипская. В этом бою пали смертью храбрых войсковой старшина Галаев, а на мосту, сдерживая противника, лично управлявшая пулеметом девушка-прапорщик Татьяна Бархаш. Большевики отошли к Новороссийску, а мы вернулись в Екатеринодар.
Вскоре красные начали снова стягивать свои части к Екатеринодару. 39-я дивизия, подкрепленная другими частями, главными силами наступала от станции Кавказской и станции Тихорецкой. Отряд полковника Лесевицкого держал фронт в направлении станции Кавказской, отряд капитана Покровского – на станцию Тихорецкую. Под Выселками произошел бой. Под сильным натиском противника, во много раз превышающего наши силы, отряд капитана Покровского вынужден был отступить в направлении Екатеринодара. В этом бою погибли два офицера, и мне было приказано сопровождать их тела в Екатеринодар для погребения с воинскими почестями. Такие похороны происходили в городе ежедневно.
26 февраля, уже будучи в чине полковника и назначенный на должность командующего войсками Кубанской области, В.Л. Покровский отдал приказ всем не состоящим еще в отрядах офицерам прибыть в здание 1-го реального училища к 8 часам вечера. Собралось около 180 офицеров. Находясь в это время в Екатеринодаре, есаул Ремизов и я также явились в назначенное время.
Полковник Покровский, построив офицеров в две шеренги, обратился к ним со словом о необходимости защищать город. Разбив всех собравшихся на две сотни, он приказал есаулу Ремизову принять первую сотню, а мне вторую, так как мы уже участвовали в нескольких боях под Екатеринодаром. Нам было приказано немедленно отправиться на фронт, в направлении станции Тихорецкой. Некоторые пожилые офицеры, преимущественно из нестроевых, просили меня отпустить их домой. Я их не задерживал.
Поздно вечером мы погрузились в товарные вагоны и прибыли на станцию Лорис, примерно в 18–20 верстах от Екатеринодара. Фронт уже был между станцией Лорис и станцией Динской, занятой красными. Выгрузившись на станци Лорис, мы поступили под командование полковника Пятницкого[132], боевого офицера, который приказал тотчас же, развернувшись в цепь, повести наступление вдоль железной дороги на станцию Динскую. Правее меня был есаул Ремизов, а правее его отряд полковника Лесевицкого, отходивший от станции Кавказской.
У нас был примитивный бронепоезд – паровоз, а впереди него платформа, загороженная с трех сторон железнодорожными шпалами и мешками, наполненными землей, изображавшими броню. На этой платформе были установлены 3-дюймовое орудие и пулемет. Сзади паровоза прицеплен товарный вагон для раненых.
Снег растаял, и пахотная земля размякла, что сильно затрудняло передвижение. Все же мы прошли вперед 10–12 верст. Противник открыл по нас ураганный огонь из орудий, пулеметов и винтовок. В этот день я был уверен, что буду ранен, и молил Бога, чтобы только не в ногу, так как было очевидно, что мы будем и дальше отступать. Когда наши цепи повернули обратно, я, как командир сотни, шел сзади, то есть ближе к красным, и вдруг почувствовал сильный удар в левую ногу, немного ниже колена. Как впоследствии выяснилось, пуля пробила большую и малую берцовые кости. Пробовал идти вслед за сотней, но не мог, так как кровь хлюпала в сапоге и боль была сильная. Я упал. Большевики уже были видны. Огонь их, особенно орудийный, был настолько силен, что все заволокло дымом. Кругом падали снаряды и было много раненых и убитых.
С трудом поднялся и, опираясь на приклад винтовки, начал прыгать на правой ноге, но она вязла в грязи. Остановился, жду, и сам не знаю чего. Сотня моя ушла вперед шагов на 400–500. Ну, думаю, конец. Живым решил не сдаваться, так как знал, что эта банда мученически прикончит. Вынул из кобуры наган и приложил к виску. В этот момент увидел бегущего ко мне офицера. Оказался командиром взвода моей сотни, в чине есаула. К глубокому сожалению, забыл его фамилию, а ведь он спас меня! Но с тех пор прошло 53 года. Оказалось, он заметил отсутствие командира сотни и, обернувшись назад, увидел, что я стою и держу револьвер у виска. Опершись левой рукой на его плечо, я начал подпрыгивать. Подбежал еще один офицер; они устроили носилки из двух винтовок и понесли меня к нашему бронепоезду, который то шел вперед, стреляя по противнику, то отходил под его обстрелом. Так мы прошли 2–3 версты. Но что значит молодость! Я вспомнил старинную песню: «Носилки не простые, из ружей сложены, а поперек стальные мечи положены…» – и, несмотря на боль, запел ее.
Подошли к полотну железной дороги. Бронепоезд остановился, чтобы подобрать раненых. Туда кое-как всадили и меня. Весь вагон был набит ранеными, и я сел у самого входа. Отходили под непрерывным обстрелом.
Уже почти у станции Лорис в противоположный от меня угол вагона, где сидел раненый полковник, попал снаряд. Его осколками и щепками полковник был буквально изрешечен. Хотя и в страшных мучениях, он еще жил. Дальнейшей судьбы его я не знаю, так как мы приближались к Екатеринодару. В вагоне мне сделали примитивную перевязку. Пришлось разрезать сапог, которого я так больше и не видел. Под вечер прибыли на станцию Екатеринода.
На вокзале встретил полковника Покровского и брата Сергея, который был у него адъютантом. Раненых сняли и поместили в залах вокзала, где был устроен перевязочный и питательный пункт. Девушки – гимназистки и институтки – старались, чем могли, помочь и облегчить страдания раненых. Меня на носилках вынесли из здания вокзала и положили в открытую прицепку трамвайного вагона, который доставил меня в войсковую больницу, на Крепостной площади. При перевязке доктору пришлось разрезать и мои брюки, так как кровь за это время присохла к материи. Мои синие галифе, мою «гордость», сняли с меня, и их тоже, как и моего сапога, я больше не видел.
На следующий день, то есть 28 февраля, пришел мой отец, каким-то чудом узнавший, что я ранен и нахожусь в этой больнице. Мой отец, мама и семья полковника Покровского за три дня до этого были отправлены в станицу Поповичевскую, где у моего отца были верные друзья.
Он был сильно расстроен, увидя меня в таком положении, и решил спасти меня. Ни извозчиков, ни каких бы то ни было других перевозочных средств уже не было. Отец решил, пользуясь темнотой, отнести меня на плечах в Круглик, громадную рощу, где помещалась сельскохозяйственная школа и где у него также были друзья. Расстояние от больницы до Круглика, находящегося в противоположном конце города, было 10–12 верст, но, зная моего отца, я уверен, что, несмотря на его годы, он донес бы меня в рощу. Мне все же удалось убедить его, что оставаться в Екатеринодаре я не могу. В памяти у меня осталось, как осторожно он поглаживал мою раненую ногу, как бы желая убедиться, что она хоть и ранена, но цела, не ампутирована.
28 февраля полковник Покровский приказал начать эвакуацию Екатеринодара, где уже начались беспорядки. Большевики подошли близко к городу. Поздно вечером наши отряды оставили город. Перешли мост через Кубань и направились в черкесские аулы, население которых нам сочувствовало. В аулах произошло переформирование. За боевые отличия Кубанское правительство произвело полковника Покровского в чин генерал-майора, что он, безусловно, заслужил.
Обоз наш был большой – раненых около 180 человек, войсковой атаман, полковник Филимонов с семьей, Кубанское войсковое правительство и беженцы. Все это двигалось на подводах. Генерал Покровский имел маленький автомобиль и, зная, что я ранен, предоставил его для меня и других. В этом автомобиле поместились только прапорщик Павлуша Слитков и я. Шофером был вольноопределяющийся Семенцов, сын директора 2-й мужской гимназии. Не помню, сколько верст мы важно проехали в автомобиле, как вдруг наш знаменитый автомобиль остановился – нет бензина, и снабдиться нигде нельзя. Положение неприятное. Обоз проходит в спешном порядке, а мы ни на одну подводу не можем устроиться, так как все перегружены. На наше счастье, едва ли не последняя подвода остановилась. Оказалась двуколка со снарядными ящиками. Нас подобрали.
В то время уже имелись сведения, что с Дона идет армия генерала Корнилова на соединение с нами. Делались попытки наладить связь с генералом Корниловым посредством радио, но не увенчались успехом. Как выяснилось позже, генерал Корнилов уже дошел до станицы Кореновской, примерно в 40–50 верстах от Екатеринодара, и, узнав, что мы город оставили, повернув налево, пошел по нашим следам.
В течение нескольких дней после выхода из Екатеринодара у нас велись бои с красными. Под станцией Калужской завязался неравный бой – противник во много раз превышал нас численностью. Настал момент, когда раненые, кто мог держать винтовку, пошли в цепь. Мы же, которые не могли двигаться, считали, что нам пришел конец. Мой брат Сергей подъехал ко мне верхом и сказал, чтобы я в последнюю минуту, не сдаваясь, застрелился, а если я не буду в состоянии этого сделать, то он меня пристрелит.
Был яркий, солнечный день. Наша малочисленная кавалерия, обнажив шашки, бросилась в атаку (было отчетливо видно, как на солнце сверкала сталь), но, не выдержав огня противника, повернула назад. И вот, в самый решающий момент, когда уже не было никакой надежды, мы увидели конный отряд в корниловской форме. Думая, что подошла вся армия Корнилова, мы закричали: «Ура, да здравствует Корнилов!» Это услышали и большевики, тоже решив, что генерал Корнилов подошел со всем отрядом, и, повернув обратно, отошли к станице Ново-Дмитриевской. Выручил нас разъезд связи из корниловской армии, и мы заняли станицу Калужскую.
(Этот эпизод был рассказан ученикам школы Джона Боско в Сан-Габриел, в Калифорнии, преподавателем истории. На мою просьбу объясниться, откуда у него эти сведения, он сказал, что брат одного из его бывших студентов (в университете, где он раньше преподавал) был участником этого боя на стороне большевиков. – А. М.)
Через два или три дня (точно не помню) мы окончательно соединились с армией генерала Корнилова и заняли станицу Ново-Дмитриевскую, где произошла перегруппировка.
В Ново-Дмитриевской мы пробыли около двух недель. Раненых поместили в школе на полу, подостлавши солому. Ввиду того, что моя рана загрязнилась, доктор предложил мне ампутировать ногу, опасаясь, что начнется гангрена. От этого я решительно отказался и по сей день не жалею. После двухнедельного отдыха в станице Ново-Дмитриевской рана моя, перед тем загноившаяся, вдруг открылась, гной вышел, и я почувствовал облегчение. При помощи сестры милосердия и костылей (правда, очень коротких для моего роста) я даже мог прогуливаться во дворе школы.
В станице Ново-Дмитриевской я встретился со старшим братом Василием, о судьбе которого ни я, ни Сергей ничего не знали. Встреча была радостная, несмотря на то что оба мы были ранены – Василий был ранен в руку.
Армия, под командованием генерала Корнилова, двинулась на Екатеринодар.