Сердце. Английский медик, анатом Гарвей, сравнивал процесс перекачки крови в сердце с работой насоса, бесконечно повторяющего один и тот же цикл. Удар — кровь идет по артериям — потом по венам — снова удар — и завершение круга. Что могло вызвать остановку сердца у молодой, крепкой деревенской девушки?

Проверил на яды, и в первую очередь на дигиталис. Он вызывает повреждения, сходные с теми, что возникают при параличе сердечной мышцы. В деле отравителя Поммерэ, триумфе французских судебных медиков, преступник использовал этот яд, добываемый из наперстянки.

Однако ни следа известных растительных ядов.

Места тут кишат змеями… Гадюки весной медлительны, укус вряд ли станет смертельным для взрослого человека. Но только если он здоров. Яд дает довольно серьезный отек, опухоль бывает такой, что лопается кожа. Я проверил зрачки — непохоже, следов укуса не нашел. Я постоял, опершись на стол, прикинул. Признаки подходят под осложнение инфаркта миокарда. В просторечии «смерть от разрыва сердца».

В гимназии по классам ходила затрепанная книжка о приключениях гения русского сыска сыщика Путилина[11]. Уговор — прочесть за ночь. Проглатывали при свечке, вздрагивая от шорохов: то ли родители заметили полосу света и будет взбучка, то ли преступник-горбун «с дьявольски злобным лицом» лезет в окно. И вот там-то, помнится, была история о смерти от сильного испуга. Смерть от испуга и возможна-то только в бульварных романах. Это факт, как выражается товарищ Карась. Но леший меня раздери, если я сейчас не с ней имею дело!

У страха есть «проводник» — надпочечники. Они выделяют в кровь вещество адреналин, недавно открытый в Северо-Американских Штатах. Когда к жертве подбирается хищник, адреналин, как хлыст лошадь, подстегивает, толкает бежать, спасаться. Я снова поглядел на мелкие дырочки — пуговички у ворота блузы вырваны с мясом. Она задыхалась, искала воздух. Бежала, не разбирая дороги, не замечая царапающих веток. Резкий выброс адреналина… при осложнениях с сердцем… Надо расспросить фельдшера и родителей, жаловалась ли Рудина на боли в груди, страдала ли ишемической болезнью. Исследуя тело, я установил еще одну причину возможной общей слабости. Очевидно, накануне в городе она сделала аборт. Неплохой мотив, если отец ребенка женат и не хочет огласки.

В судебно-медицинский протокол я, поколебавшись, вписал понятым Турща, а фельдшера — своим помощником. Что же, ruptura cordis — разрыв сердца. Сознательно так убить нельзя, случайно — можно. Выходит, смерть — случай? Но последующая выходка с телом явно умышленная.

У двери загремели голоса, я накрыл тело простыней. Стук сапог. Вошел Турщ, отряхивая мокрый снег. Спросил:

— Ну что?

— Инфаркт, — сказал я. — Разрыв сердца.

— Отлично. Конец пересудам!

Турщ бросил взгляд на тело, цокнул и вышел.

У больничного крыльца собралась небольшая толпа. Женщины, завидев меня, замолчали, но глаз не опустили. Я узнал среди них мать Рудиной.

— Товарищи! — Турщ возвысил голос до торжественного. — Медицинский работник, присланный из города, из Доноблугро, точно установил, что смерть товарища Рудиной наступила от болезни сердца.

Его перебили выкрики, гул усилился:

— Наброд[12]! Уж он так знает!

— Поди брешет, гундор[13]!

— Балабон[14]!

— Вредные слухи…

— А ну!

Крики стали громче, лица — злее. Я поднял руку.

— Послушайте! — Мои слова потонули в свисте. Понял, что не перекричать, заговорил негромко: — Простите…

Сработало. Те, кто ближе, замолкли, вслушиваясь, зашикали на остальных. Гул постепенно затих.

— Простите, — повторил я, — что пришлось прервать погребение. Поступить не по-людски. Но выхода не было. Погиб ваш товарищ, — я посмотрел на мать, — дочь. Мы должны дознаться, установить.

— Дело говорит, — высокий голос из толпы. — Жаль девку.

— Поэтому мы будем благодарны, — я «ковал железо», — за любую помощь. Мне нужно поговорить с теми, кто ее хорошо знал…

Лица, напряженная тишина. А потом снова гул голосов, волнами, недовольный, но уже без злобы.

— Зачем вам это? — Турщ дернул за руку, махнул в глубь крыльца. — Баста! Сделано дело. Диагноз окончательный.

— На подробности вам плевать? — я злился и не скрывал этого. — Любовь Рудина сделала аборт незадолго до смерти. Ее, очевидно, преследовали, испугали! Возможно, отец ребенка? Не станете искать? И тот, кто переместил тело, тоже пусть гуляет?

Турщ помолчал, похлопал по карманам, но папиросы не достал.

— С этим мы сами решим. Руководству я предоставлю отчет по вашей работе. А вы — можете ехать.

Мне довольно сильно наскучило, что все распоряжаются мною. Ответил резче, чем собирался:

— Я, товарищ Турщ, назначен сюда моим начальством. Разобраться досконально. Смерть — явление социально-правовое, — я ввернул фразу из какой-то давно читанной брошюрки. — И как вы прикажете мне добираться до Ростова? Разлив.

— Ладно, воля ваша. Оставайтесь. Пойдете вечером к фельдшеру? Верно, он уже звал?

— Нет. А вы ходите?

— Не приглашают, — отрезал он и спросил, можно ли дать добро забирать тело. Я попросил час, чтобы привести все в порядок.

Постоял на крыльце — тяжелый солоноватый ветер остужал лицо — и вернулся в прозекторскую.

* * *

После мороси улицы сухость и тепло комнаты навалились как одеяло. Я прислонился к стене, подумывая, не посидеть ли хоть немного, но времени не было. Растерев лицо руками, чтобы собрать мысли, стал зашивать.

Услышав, как скрипнула дверь, поглядел на часы, — оказалось, что провозился я довольно долго. В щели заблестел глаз, дверь открылась пошире, выкатилась уверенная плотная тень.

— Иди, дай нам заняться.

Тень стала женщиной. Приземистой, круглой как луна. Говорила она, как многие тут, мешая русские слова с диалектными, смягчая согласные, — я с трудом поспевал за ее речью.

— Голошейка ее иде? — И добавила, увидев, что я не уловил сути: — Рубашка? Бабы шили, штоп иголка шла фпирет, на жывую нитку — это штоп дорога ей была итить на тот свет.

Из ее бормотания стало ясно, что она местная повитуха, а при случае и плакальщица, или, как она сказала о себе, «ахалыцица», — и добавила, охая:

— Распотрошил девку, словно таранку, тут сподмочь надо.

И хотя я молчал, помогая ей, бабка и имя свое назвала — Терпилиха. Она продолжала говорить низким шепотом, как будто мы могли кого-то разбудить.

— Ты не думай, мне и пятиалтынного не дадут, и не надо. Это фсе для нее, — кивнула в сторону тела девушки. — Жалку́ю ее.

— Вы ее знали?

— Я-то? Знала али нет, мне фсе — едино. Мне сила дана сподмогать. Я фсе ить могу. Кости умею лячить, заговор на Антонов агонь[15] знаю — против гнетучки[16]. Могу выливать переполох[17]. Жабу дубоглот[18] сведу, а то и дурну болеснь[19] могу. Ну, уж есля покойник, то зафсегда меня зовут.

— Если жалеете, может, знаете, кто хотел ее обидеть?

Терпилиха нагнулась с усилием, потащила таз из-под стола. Я достал, отдал ей.

— Ты тута наброд. Долго ехал, а — зазря! Змей губит, змей крутит… Как он ее, жалочку, в саван-то красный скрутил! Так-то он к жалмеркам ходит. У кого казак на службу ушел. А нет, так к вдовам. А она ить не вдова и не мужа жена. Вот мается если девка, так змей к ней наладится. И сушит ее до смерти лаской.

— Какой змей?

— Такой! Огненный. Собой… вот как багра — наподобие макового цвету. Ты ступай уж, дай нам-то справить все! Не по-божески ты у церквы.

— Так ведь и поделать было нечего. Я уйду, только вы мне еще скажите. Одежда у нее порвана. Есть здесь такое место, где колючего кустарника много?

— Ажина? А може, терн, — она задвигала пальцами, будто растирая невидимую ягоду. — Да фсюду, в ямах, там не пробересся.

— А не знаете, где ткань, в которой ее нашли?

Терпилиха сноровисто при ее грузной комплекции крутанулась, крестясь на угол, поплевала, шепча, я расслышал: «Соль да печина»[20].

— Тряпку эту окаянную с бесовым знаком фельдшериха забра́ла.

Стукнула дверь, потянуло сквозняком с улицы. Вошли еще несколько женщин. Не желая им мешать, я вышел.

* * *

У двери я уловил обрывок разговора: говорили явно обо мне. Щепетильность при моей работе лишняя. Я остановился и прислушался:

— …так как же, Аркаша, его называть: гражданин милиционер?

— Товарищ доктор, Анечка. Он врач.

— Удивилась — так молод. И волосы длинные. Эпатажничает?

— Напротив. Довольно прост. Кажется, с ним не будет сложностей: а уж мы опасались, что пришлют человечка позубастее.

В который раз я подумал, что надо бы остричь волосы. А может, наоборот, бороду отпустить? Даст солидности. Погромче хлопнул дверью, вошел. Рогинский представил:

— Анна Сергеевна, жена.

Интересная пара. Женщина некрасива лицом: мелкие, не слишком выразительные черты, ушные раковины чересчур большие, немного оттопыренные. Волосы причесаны так, чтобы скрыть лопоухость, но при этом, несомненно, женственная — высокая блондинка, розовая тонкая кожа светится, великолепную фигуру подчеркивает платье канареечного цвета, кокетливое, удивительное в деревне. Окинула взглядом. Протянула мягкую белую руку, слабо пожала.

— Вас удобно разместили?

— Да, благодарю.

— Так отчего же она умерла? Отравилась?

— Нет, почему вы подумали?

— Так. Просто. Я от этой погоды сама не своя. Мигрень.

— Раз так, Анечка, нужно прилечь. — Фельдшер засуетился.

— Я расспросить хотела…

— Не прямо же сейчас? Тебе отдохнуть нужно. Ступай наверх.

Жена его ушла, на ходу прихватив книгу.

— Анечка такая чувствительная! — сказал фельдшер. — Ну что же мы стоим, пойдемте-пойдемте! Непременно чаю. День-то какой выдался!

Затащил, не слушая возражений, в небольшую комнатку вроде кабинета. Полки, книги, журналы, портреты. Выдвигал стул, хлопотал.

— Мы живем тут же, при больнице. Комнаты в мезонине. Я, Анюта моя да девчонка из села. Помогает.

Достал поднос из латуни, самовар-«эгоист», вытянутый как яйцо, на две чашки, захлопотал.

— А вот и чай. Я признаю только крепкий. Про слабый казаки знаете как говорят? «Через него Москву видать»! — засмеялся, зашелся всем телом.

— Вы здесь оказались по линии земства? — спросил я, решив воспользоваться случаем и расспросить хорошенько, пока никто не мешает, один на один.

— Оказались, да, скорее волей случая. Но я не жалею нисколько! В прошлые-то времена пароходик с заготовленной рыбой успевал за день четыре раза сходить в Ростов! Сапожник свой имелся, был и цирюльник. Мы с Анечкой, как прибыли сюда, прямо удивлялись, до чего в таком отдаленном месте налажена городская жизнь. Вы пейте чай, пейте! Сахара, правда, нет, но есть отличное варенье. Аня варит из вишен, тут кругом много садов. Такие сладкие вишни, что сахара почти не нужно. Ведь сахар — дефицитный товар, нехватка.

Звякнула ложечка.

Варенье было чрезвычайно кислым, и когда фельдшер отвернулся, я опустил ложку в чай. Попросил еще раз рассказать о дне, когда пропала Рудина.

— Да я знаю то же, что и все. — Он наполнил розетку с горкой, потекло по краям. — Девушка приехала с последней машиной. Шофер дожидался у переправы сколько мог — разлив, следующая будет хорошо если через несколько дней. Ждали долго, добирались еще дольше. По дороге колесо у них сверзилось, машина, знаете, перегружена, под завязку. Люди. Товаров набрали — керосин, спички, газеты. Рудина слезла. Сказала, пешком быстрее дойдет.

Рогинский встал, снова заколдовал над самоваром.

— Ушла и ушла, очевидно в Ряженое. Куда же еще? Поломка, дождь, не до нее… Да и местные, конечно, знают тут все тропинки.

Слова фельдшера подтверждала и ее одежда. Пошла короткой дорогой, может, оврагом? Балки, обрывы, займища тут повсюду, море подъедает берег.

— А обстоятельства, при которых нашли тело, что вам известно об этом?

— Немного, но, может, сей кладезь окажется полезнее…

Он порылся на полках и положил передо мной бледно-голубую книжечку «О бромистом конине. Диссертация на степень доктора медицины лекаря В. Ольдерогге, 1884 г.».

Отвечая на мой удивленный взгляд, открыл ее в середине, где была вложена фотография. И не одна. С почти довольным видом фельдшер рассказывал, раскладывая карточки на столе:

— Видите ли, в наших краях располагался аэрофотосъемочный отряд Рабоче-крестьянского красного воздушного флота. Они производили здесь съемки по своим надобностям. Фотограф — прямо энтузиаст своего дела. Главным образом использовал аэрофотоаппарат Потте. Интереснейшая вещь. Обычную съемку тоже можно сделать.

Я разглядывал снимки. Они были великолепны: контрастные, выполненные со знанием дела. Рядом с мелкими, плотно сжатыми строчками диссертации они производили странное впечатление — не иллюстраций, а как будто распахнутого окна. Мелькали кони на отмели, птицы, причал, рыба в человеческий рост — хорошо различим нос рыбины, за который ее держит рыбак.

— Этот фотограф-энтузиаст работает, не поверите, даже для газет.

На фотокарточках мелькали изображения курганов в степи. Потом купол местной церкви. Снимок вскрытой раки с мощами, рядом товарищи в фуражках, очевидно, комиссия по реквизиции религиозных ценностей.

— Снимает все! Особенно интересуется обрядами, жизнью деревни. — Фельдшер налил еще по стакану и немного смущенно добавил: — Ну и, конечно, нашей церковью. Как раз оказался там. Удачно. То есть я имел в виду, просто случайно. Вот и сделал карточки… когда Австрияк принес туда тело.

У тела на фото не было лица — ткань, собравшись в складки, закрыла все, кроме белых рук, раскинутых на темных пятнах земли.

— Товарищ Турщ не стал возражать. Он принял к сердцу трагедию девушки, — продолжил фельдшер.

— Турщ?

Фельдшер смотрел не мигая.

— Да.

Турщ производил впечатление человека не сердечнее нильского крокодила.

Еще несколько фото. Видно, что тело обернули в ткань плотно, как в саван. Вот другое, снятое немного иначе.