«Земля — как с величайшей ясностью доказывают геометры — настолько же мала по сравнению с небосводом, насколько мала точка, поставленная в середине окружности. К тому же большая часть Земли либо покрыта водой, либо неумеренна по климату из-за излишнего холода или жара, а поэтому обитаемая ее часть гораздо меньше. И все-таки слабость человека такова, что найдется немного людей, которые видели бы хоть сколько-нибудь значительную часть Земли, и ни одного, кто видел бы ее всю целиком».
Я перевернул листы тонкой бумаги с лиловым казенным штампом «копия» на каждой. Записки Иософата Барбаро, венецианца.
«Человек из Каира рассказал, что слышал от какой-то женщины-татарки, что в одном из курганов в низовьях реки Дон спрятано большое сокровище. Эта самая женщина даже сообщила ему точные признаки как местности, так и холма. Гульбедин принялся раскапывать курган. Но вскоре умер».
Барбаро, как я прочел, создал концессию из семи авантюристов. К кургану они добирались на санях по замерзшему Дону. Прибыв и определив место, были вынуждены несколько дней ждать, пока сойдет ранний снег. Поздней осенью 1437 года Иосафат, шесть его товарищей и сотня наемных работников приступили к раскопкам. Почти сразу же они наткнулись на верхний слой, который их удивил: «он черен от травы, затем по всей поверхности лежал уголь. Еще ниже лежала рыбья чешуя на глубину одной пяди».
Опустившись почти на пять футов, они не обнаружили ничего стоящего — «несколько глиняных сосудов с золой. Еще нашли мы половину маленькой ручки от серебряного котелка; сверху на ней была змеиная головка».
Несколько страниц после этой склеились. Но я смог понять, что промозглые вечера и ночи на раскопках сделали свое дело, люди начали болеть. Несколько участников концессии умерли. По округе поползли слухи. Усилия оставшихся в живых были безрезультатны, и венецианец бросил раскопки.
Уходя, я разыскал Ширман и отдал ей ключ от комнаты.
— Нашли все, что хотели?
— Благодарю, вы помогли. Нужно только уточнить кое-что.
Я задал ей два вопроса, которые ее немного озадачили.
— Пожалуй, узнать можно. Но придется послать запросы в станицы в гирлах Дона. И, думаю, для верности еще и в Петроград. Вот, я вам запишу, к кому обратиться. — Она быстро написала несколько фамилий на листке из блокнота.
— Представьте, я наткнулся и на символ, который вам показывал. Там есть любопытная история о кладе, я зачитался. — Я поблагодарил, сунул листок в карман. При упоминании Барбаро дама оживилась.
— О! Вы не первый! Эта история давно волнует каждого, кто о ней слышит. Негоциант и авантюрист, этот венецианец оставил о кладе подробные записи. Собственно, часть из них вы и видели. Между прочим, есть сведения, что клад он хотел разыскать вовсе не потому, что жаждал золота сокровищ. А ради ритуальных предметов.
— Удивительно точно указано место поиска клада.
— Действительно очень четкая стратиграфия[73].
— О самом кладе Барбаро пишет туманно, а известно, что именно он искал?
— Наиболее вероятно, гробницу последнего правителя Скифии. Период сложно определить точно, примерно середина IV века до нашей эры. Время последнего подъема могущества скифов. Среди прочих примет его захоронения упоминаются якобы печати с изображением змееногого божества, прародительницы скифов. К слову, божество по описанию вполне подходит под символ, который вы мне показали. Но это легенда. Да и маловероятно, что в этих местах был захоронен царь, скорее — просто знатный воин. Предполагают, что в могиле спрятано несколько пудов золота и самых разных сокровищ. Но в любом случае, если бы клад был найден, то его историческая ценность была бы гораздо выше материальной. Такой богатый материал для изучения! Это, безусловно, стало бы мировой сенсацией. Ничего подобного не происходило со времен раскопок Трои Шлиманом.
Ширман неожиданно засмеялась.
— Но все же клад — выдумка! — продолжила она. — Фальсификация или, может, ошибка. Венецианец так ничего и не нашел. В тех местах потом многие отчаянно копали без результата. Фанатиков подкупает то, как подробно описывается и местоположение кургана, и содержимое гробницы. Эта точность заставляет верить в реальность клада.
Оказалось, что пока я возился в музее, на улице уже смеркалось. Было очень тепло, я снял пиджак и решил, что хорошо бы пройтись. На каждой скамейке сидели парочки, крепко обнявшись и слившись в единое. Из арок дворов, умножая громкость, доносились звуки поцелуев. Настроение мое испортилось в тот миг, когда я вспомнил, что Глаша Эберг ждала к ужину какого-то журналиста. И решил, что к Эбергам, пожалуй, не пойду. Домой тоже не хотелось, а лучше вот что!
Связаться с отдаленными станицами по телеграфу было невозможно. Его там не было. Но все же существовал один способ получить ответ как можно скорее. Как только было завершено строительство московской башни по проекту инженера Шухова, на ней установили опору для радиопередатчиков, более мощных, чем радиостанции Парижа и Берлина. Из Москвы вещание шло на крупные города, в том числе и на Ростов.
Местная станция после Гражданской перешла от военных в ведение Народного комиссариата почт и телеграфов. Ее основной задачей был прием декретов, циркуляров и «Радиовестников РОСТА». Но здешняя станция была приемно-передаточной и держала связь не только с Москвой, но и с несколькими краевыми городами, крупными станицами. К тому же работала по круглосуточному расписанию. Скорее всего, с ее помощью выйдет быстрее получить и ответ на запрос из Петрограда.
Как частенько это бывало в городе, с адресом вышла некоторая путаница, а именно — находилась ростовская станция в армянской Нахичевани. На Софиевской площади, названной так в честь рядом стоящей церкви. И занимала она здание бывшей церковно-приходской школы. Разыскал я ее быстро. Одноэтажный дом с колоннами и узорами, выложенными кирпичом, вплотную примыкал к церкви с одноярусной звонницей.
Если подумать, то выходит, новая власть продолжила традицию старой, разместив почти здесь средство связи не только с небесами, но и с землей. Молитвы о здравии и за упокой, посылаемые гражданами, сменились четкими требованиями ведомств и учреждений.
Над моей головой внезапно раздался хриплый голос. Рупор репродуктора выплюнул: «Всем, всем, всем! В 4 часа дня по декретному времени[74] с Центральной радиотелефонной станции Наркомпочтеля будет передана подборка сообщений о праздновании Первого мая на местах. — Голос захрипел и добавил: — Трансляция концерта русской музыки — скрипка».
Редкие прохожие останавливались, слушали.
Заведующий радиостанцией, равно как и ранее священнослужители, жил в том же в здании ввиду режима работы. Тут же размещались аппаратная и местное почтовое отделение. Он провел меня к радисту.
— Гладков. — Радист, заросший щетиной по самые уши, очень молодой и мрачный, в белой рубашке и широких подтяжках, не оборачиваясь, пожал мне руку.
Сказав, что хочу как можно скорее отправить запрос в Петроград, а главное — связаться со станичным исполкомом — вот название, я положил перед радистом блокнотный лист. Гладков, поскребывая щетину, записал мой запрос, переспрашивая нужные фамилии и названия канцелярий. Уверил, что у них «сигнал идет без всякой проволоки и без проволочек». Пообещал дать ответ на следующий день, с утра, как можно раньше.
Было уже совсем поздно. Длинные тени, редкие фонари. Очень тепло, совсем близка жара, которая всегда обрушивается на город, не дав раздышаться весне, и превращает тротуар в раскаленную сковороду. В арке двора навстречу мне поднялись фигуры. Я рассмотрел троих, еще один курил, сидя на ступенях железной лестницы, ведущей на общий балкон. В темноте вспыхивал огонек.
— Слышь-ка, ты с дяди Боруха квартиры? — Спрашивающий цыкнул и притушил папиросу — Тут говорят, ты вроде доктор. А другие, шо с уголовки…
Очевидно, новые жильцы. Проясняют обстановку.
— А кто нужен, врач или милиция? — я лениво ответил вопросом на вопрос. День выдался длинным, и мысли мои были заняты совсем иным.
Силуэт поднялся, железные ступеньки загремели.
— Знакомство хотим наладить. Стукнули тебе в квартеру раз-другой, разузнать, что за человечек живет, — голос хриплый, свистящий. Откашлялся, сплюнул.
— Вот и познакомились. Давно такой кашель у вас?
— А шо? С малолетства. — Силуэт несколько растерялся. Вопрос явно поставил его в тупик. И, видимо, не только его.
— Че ты тут вола водишь… — решил вступить тот, что стоял ближе.
— У вас, думаю, астма. Плохо может закончиться, — ответил я Силуэту, игнорируя реплику.
— Шо? Какая астма?
— Лучше всего вам курить не такие крепкие папиросы. Это я говорю как врач. Против бронхоспазмов, ваших хрипов, помогает атропин. Вы зайдите через пару дней. И не нужно больше беспокоить Фейгиных, в смысле дядю Боруха.
— Ишь ты, — присвистнул мне вслед еще один.
Уже поднимаясь по лестнице, я услышал:
— До тебя с гэпэу приходили, а может, легавые. При портфелях и шляпах.
— Спасибо, — сухо ответил я.
В голове снова щелкнуло. Уехать лучше поскорее, впрочем, если астматик прав, то долго бегать не получится. У самой двери меня окликнула хозяйка:
— К вам заходили.
— Я знаю.
— Знаете? Откуда? Письмо передали для вас. Кухарка принесла.
— А больше никого?
— К нам никого. Кто-то стучал, но мы не открыли. Мы люди пожилые, слышим плохо, — она улыбнулась, — нам позволительно и не услышать.
В комнате я распечатал записку. Она была от Юлии Захидовой. Сидел, перечитывал, не верил… До этого я только раз встретил на улице Алексана Захидова, студенческого приятеля. Бывшего коммерсанта, армянина. Его семья до 17-го года держала в городе магазины и склады, торговала колониальными товарами. А когда НЭП докатился и до Ростова, Алексан сумел снова наладить торговлю. Довольно успешно. В тот день, когда мы столкнулись, он был растрепан, в распахнутом пальто, в Ростове только что со стрельбой разогнали биржу. В его жену Юлию Николаевну я был долго, глупо, нелепо и стыдно влюблен. Дружба расстроилась, когда он женился. Он еще тогда, в день встречи, толковал об отъезде. Границы нового государства Советов смыкались все плотнее. Уезжали многие, мои университетские товарищи, профессора. Неясное «там» рисовалось им предпочтительнее очевидного «здесь». Нэп был признан ошибкой, в стране «взят другой курс». И вот записка: уехали. Юлия звала меня проститься. Но — я посмотрел на дату под четкой, с завитком, подписью — в ту неделю я уже был в Ряженом. Черт! Смешно и по́шло было мое положение. Я это понимал. Любовь к Юлии была тем, что меня определяло. Кто я? Судебный следователь, криминалист, чудак, верящий, что его дело важнее всех других. Идиот, влюбленный в Юлию Николаевну. Чужую жену. Я малодушно принял эту мысль давно берег единственную фотокарточку, кроме которой у меня было лишь несколько писем. Если бы я только был в Ростове! Часы на столе стучали мне прямо в затылок — уехали. Уехали. Я снова развернул записку. Юлия писала: «…получили визы в Берлин, потом, наверное, в Америку…» Я нашел Берлин на карте мира, прицепленной кнопками к голой стене моей комнаты. Вид этой карты и Берлина — точки в центре зеленого пятна — меня взбесил. Поднявшись, я вышел. В арке сидела все та же компания, они молча проводили меня взглядами. Некоторое время я бродил бесцельно. И только заметив, что дошел до квартиры Захидовых, очевидно уже бывшей, в доме за банком, — остановился. Постояв, спустился к реке. Потом ноги сами привели меня к зданию угро. В здании горели несколько окон. Репина в кабинете не было. Но он нашелся во дворе. В Ростове еще работали портерные, правда, под вывеской общественных столовых нарпита. Помещение было тесным, в подвале старого дома. Потолки кирпичными арками нависали над столами и стойкой с широким зеркалом. Подавальщицы протискивались среди публики с тарелками, угадывая в табачном дыму столики. Вилки и ножи я тщательно протер платком.
— Буржуазный разврат, — оглядевшись, буркнул Репин.
— На разврат у меня нет свободных средств, не беспокойтесь.
Мы просидели в столовой до закрытия. Репин снова в подробностях рассказывал о своей поездке. О том, что милицейский фотограф Цырыпкин, маленький неуловимый человечек-эльф, поставил себе цель совершить сплав по горной реке и без устали тренируется на Дону. Об отрывке из романа советского писателя из номеров «Всемирного следопыта», в котором ученый питал различными жидкостями голову, отделенную от тела, и голова эта говорила с ним и давала советы. О спорах в канцелярии между машинистками и сотрудниками из-за трат писчей бумаги. И наконец, снова о поездке на курсы. Мне было легко, ни одной мысли, голова моя казалась пустой, отделенной от тела, как в истории из «Всемирного следопыта».
Уехать обратно в Ряженое все же пришлось значительно позже, чем я рассчитывал. Ждал ответа на запросы, канцелярия возилась с бумагами, пришлось еще раз зайти в городской музей. Все проволочки злили меня так, что меланхоличный Сидорня то и дело советовал мне «прогуляться, охладить нервы». Проторчав в городе лишних два дня, я, вернувшись в Ряженое, узнал, что умер Псеков.
Тело Псекова нашли на рассвете. Он утонул, запутавшись в железной цепи, обмотанной вокруг дерева. Той самой, на которую я наткнулся после ужина у фельдшера. Воды в низине было едва по колено, но хватило.
— Как же так вышло, Аркадий Петрович? — Мы сидели с фельдшером Рогинским у них в комнатах при больнице.
Приехал я к вечеру. Ряженое по-прежнему тонуло в тумане, во мгле позвонки кита торчали из песка обломками кости. Улица была темна, пуста. Но Рогинские еще не ложились. Сам фельдшер, осунувшийся, потерявший в округлости линий фигуру, отпер мне на стук и, казалось, был рад видеть. Задумавшись над вопросом, он вздохнул.
— Вы же знаете, его бумаги пропали. Очевидно, выронил где-то или оставил по рассеянности, все же возраст! Но он вообразил, что их украл кто-то. Все те дни буквально был не в себе. Я советовал лекарства, успокоительные капли. Но — какое там. Все он злился, пил. Тем странным вечером ушел от нас в чувствах, конечно. Сказал, нужно свидеться со знакомым — да, видать, присочинил. Нехорошо так о покойнике — но какие тут старые знакомства? Только мы. Хотели удержать его, напоить чаем, не стал слушать. Запнулся в темноте, угодил в канаву, запутался в цепи, да уж и не смог выбраться.