Не виденье дальнего пейзажа

и не пляска смуглых женских тел,

для которых платье — лишь поклажа.

Не мотив, который долетел

из глубин, где кровь и где напевы

(кровь для них при этом не предел),

и не смуглые певуньи-девы

с блеском глаз, похожих на клинки,

вверенные страже королевы,

не уста, где смех, а не зевки,

разве только самопостиженье,

от которого мы далеки.

Как меня пугает их движенье!

В клетке зверь верней себе и зорче;

ходит он, как будто ворожит,

и, всемирной не подвержен порче,

видит вещи, но не дорожит

он чужим, и, как бы ни пытался

пламень свой таить он в тишине,

со своей великой зверь остался

кровью только здесь наедине.