Как прежде, длинны волосы у них,

их лица смуглые запали глубже,

глаза сомкнулись в изобильи далей;

цветы, скелеты, рты, где зубы гладки,

как шахматы дорожные из кости

слоновой, в два расставлены ряда.

Ключицы в желтых жемчугах изящны,

где рукава, где блекнущие ткани

над сердцем провалившимся; однако

под бременем колец и талисманов

с камнями цвета синих глаз (на память

от любящих) все так же крипта пола

тиха, цела; в цветах она до свода.

И снова в желтой россыпи жемчужин

кувшин из терракоты, на котором

черты покойной; в черепках зеленых,

как в лепестках, былые ароматы,

алтарь домашний, небо для гетеры,

где божества среди богов-малюток,

где вместе с поясами скарабеи,

подобья в малом фаллосов больших,

бег, пляска, смех недвижных статуэток,

застежки-луки для охоты вечной

на птиц и на зверей — на амулеты,

искусные изделия, булавки,

дном красным круглый черепок подброшен,

и письменами черными на входе

крутые ноги конской четверни;

среди цветов опять сыпучий жемчуг

и маленькие бедра светлой лиры

сквозь облака или сквозь покрывала,

как бабочка из куколки, из туфли

проглядывающий сустав стопы.

Итак, они лежат среди вещей,

где утварь, драгоценности, игрушки

разбившиеся (что запало в них)

лежат, как в сумерках на дне реки.

Они как русла рек,

где бурными короткими волнами

(невольно пожелав дальнейшей жизни)

тела премногих юношей вскипали,

не уступая мужеским потокам;

и с гор высоких детства осторожно

туда спускались отроки, бывало,

на дне вещами бережно играя,

пока порог не возвестит: пора!

Спокойные переполняли воды

даль ясную пространного пути,

то здесь, то там пучины образуя,

впервые в зеркале являя берег

и крики птиц, сладчайшая земля

и ночи звездные над ней врастали

навеки в незакрывшееся небо.