Ты простираешь крылья исполина

свои, ты птица. Я тебя позвал

немыми жестами, когда пучина —

твое прозванье, в темноте провал.

Ты тень твою в ночи мне даровал,

сна моего защита и причина;

ты свет во мне, — я рамка, ты — картина, —

дополненный сиянием Начал.

Как бы тебя назвать мне, ты — вершина!

Губ стынущих моих ты не отринь;

вся жизнь моя — убогая руина —

для красоты твоей, аминь.

Меня ты вырвал из угрюмой славы

сна моего, в котором глушь могил;

ты в страшных сновидениях сквозил,

избавив сердце от ночной потравы,

и ты меня, как стяг своей державы,

на высочайшей башне водрузил.

И если для тебя людские нравы —

мелодии, меня ты погрузил

в них, в чудеса: и в розы, и в дубравы,

где пламенем своим ты мне грозил.

Его ты разве не отобразил

в седьмой, последний день с первичным светом,

который на крылах по всем приметам

и у тебя…

Велишь спросить об этом?