Как другой лежал бы, он стоит,

предан воле, ввысь его стремящей,

в трудной позе матери кормящей,

как венок, в себе самом он свит.

Вырастает новая стрела,

трепеща, из чресел поминутно;

только улыбается он смутно,

потому что плоть его цела.

Он расстрелян и при этом жив,

лишь глаза, невольно загрустив,

отпустить готовы грех напрасный,

издали презрительно простив

тех, кто вещью жертвует прекрасной.