Хорнблауэр проснулся в удушливой жаре, насквозь мокрый от пота: солнце било прямо в окно, крохотная мансарда раскалилась, как печь. Сбросив одеяло, он почувствовал себя чуть лучше и осторожно потянулся. Судя по тяжести во всем теле, спал он как убитый, ни разу не повернувшись. Кое-где еще ощущалась боль — она помогла вспомнить, где он и как сюда попал. Вчера ему и впрямь удалось заснуть после обильной трапезы, но далеко не сразу, а в итоге он проспал часов десять, если не двенадцать: солнце стояло уже довольно высоко.

Какой сегодня день недели? Чтобы ответить на этот вопрос, пришлось мысленно пролистать календарь назад. Когда почтовая коляска ехала через Солсбери, там звонили колокола и народ шел в церковь, — значит, было воскресенье. В Лондон приехали утром в понедельник — трудно поверить, но это было только вчера. Значит, сейчас вторник. Он выехал из Плимута — и последний раз видел Марию — в субботу вечером. А рано утром в пятницу — при одном воспоминании расслабленные мышцы судорожно напряглись — «Принцесса» взяла курс прочь от искалеченного «Фрелона». В ночь с четверга на пятницу Хорнблауэр взбирался на палубу француза, чтобы погибнуть или победить, причем смерть была самым вероятным исходом. В ночь четверга — а сейчас только вторник.

Хорнблауэр пытался отогнать тягостные картины, когда внезапная мысль вновь заставила его подобраться: он оставил в Адмиралтействе одеяло французского капитана, в котором принес бумаги, и начисто про него забыл. Наверное, какой-нибудь бедный клерк вчера забрал одеяло домой — и совершенно незачем напрягаться всем телом. Во всяком случае, если не впускать в свои мысли воспоминаний о голове французского капитана, расколотой, как грецкий орех.

Чтобы отвлечься, Хорнблауэр стал прислушиваться к уличным шумам и понемногу вновь погрузился в сладкую полудрему. Лишь некоторое время спустя он сонно отметил, что внизу быстро стучат копыта, а скрипа колес не слышно. К тому времени как всадник остановился точно под его окном, Хорнблауэр сообразил, кто это может быть, и вскочил с постели, но одеться не успел: на лестнице загремели шаги, потом в дверь заколотили.

— Кто там?

— Посыльный из Адмиралтейства.

Хорнблауэр отодвинул щеколду. За дверью стоял посыльный в сапогах, кожаных штанах и синем сюртуке, держа под мышкой картуз с черной кокардой. Из-за его плеча выглядывал слабоумный хозяйкин сын.

— Капитан Хорнблауэр?

— Да.

Капитану военного корабля не впервой принимать депеши, стоя в ночной рубахе. Хорнблауэр расписался в получении карандашом, который протянул ему посыльный, и распечатал записку.

Секретарь лордов членов Адмиралтейского совета будет весьма обязан, если капитан Горацио Хорнблауэр посетит адмиралтейство в 11 часов до полудня сегодняшнего числа.

— Который час? — спросил Хорнблауэр.

— Девятый, сэр.

— Очень хорошо. — Хорнблауэр не удержался и задал еще вопрос: — Часто ли Адмиралтейство отправляет своих посыльных верхом?

— Только на расстояние больше мили. — В тоне сквозил легчайший намек на то, что думает посыльный об офицерах, снимающих жилье на южном берегу Темзы.

— Спасибо. Можете идти.

Ответа не требовалось. Когда секретарь Адмиралтейства пишет, что «будет весьма обязан», то может не сомневаться, что приглашенный явится. Хорнблауэр быстро побрился и оделся.

На другой берег он переправился в лодке, хотя это и обошлось на полтора пенса дороже. Сперва он убеждал себя, что должен найти почтовое отделение и отправить письмо Марии, затем с улыбкой признал, что просто хотел оказаться на воде после трех дней на суше.

— Кальдер-то ваш, говорят, упустил французов, — заметил лодочник, неторопливо работая веслами.

— Через день-два все будет известно точно, — мягко ответил Хорнблауэр.

— Он их догнал и упустил. Нельсон бы не упустил.

— Мы не можем знать, что сделал бы лорд Нельсон.

— Бони от нас в двух шагах, а Вилли Нов в море. Стыда у этого Кальдера нет! Вот пустили же адмирала Бинга в расход. Надо, чтобы и Кальдера.

Это были лишь первые отзвуки народного возмущения, докатившиеся до Хорнблауэра в тот день. В «Голове сарацина», куда он зашел позавтракать, хозяин засыпал его вопросами, а две служанки стояли и слушали, пока хозяйка не прогнала их заняться делом.

— Дайте мне газету, — сказал Хорнблауэр.

— Газету, сэр? Да, сэр, конечно.

На первой полосе красовался экстраординарный бюллетень: восемь строк выжимки из первой телеграфной депеши, едва ли заслуживающих столь громкого названия; полный отчет Кальдера, который везли курьеры, сменяясь через каждые десять миль, наверное, только-только прибыл в Адмиралтейство. Куда больше Хорнблауэра заинтересовал комментарий редакции; «Морнинг пост» явно держалась того же мнения, что лодочник и трактирщик. Кальдера отправили к Финистерре перехватить Вильнева, что тот и осуществил благодаря мудрости адмиралтейства. Однако Кальдер не выполнил свою задачу: не уничтожил Вильнева после того, как Адмиралтейство все рассчитало и подготовило.

Вильнев вернулся из Вест-Индии, ускользнув от посланного вдогонку Нельсона, и прорвал барьер, поставленный Англией у Финистерре. Теперь он в Ферроле, где может выгрузить больных, пополнить запас пресной воды и вновь выйти в Ла-Манш, чтобы оттуда угрожать британским берегам. События, поданные в таком свете, выглядели несомненным успехом Франции; Хорнблауэр не сомневался, что Бонапарт преподнесет их как крупную победу.

— И что вы думаете, сэр? — спросил трактирщик.

— Выгляньте на улицу и скажите мне, не идет ли там Бони, — ответил Хорнблауэр.

Показательно, что трактирщик и впрямь шагнул к двери, прежде чем осознал свою глупость.

— Изволите шутить, сэр.

Невежественные обыватели, судачащие о флотской стратегии и тактике, немного напоминали Хорнблауэру римлян у Гиббона, обсуждающих природу Троицы в эпоху упадка империи. Однако именно народное возмущение определило столь суровый приговор Бингу, и Кальдер вполне может разделить его участь.

— Пока худшее, что сделал Бони на сегодня, — оставил меня без завтрака, — сказал Хорнблауэр.

— Да, сэр. Конечно, сэр. Сию минуту, сэр.

Трактирщик убежал на кухню, а Хорнблауэр, вернувшись к первой полосе «Морнинг пост», увидел еще одну фамилию. Это была заметка о докторе Клавдиусе, и Хорнблауэр вспомнил, почему фамилия, прозвучавшая из уст Марсдена, показалась ему смутно знакомой. Об этом человеке упоминалось в старых газетах, которые он читал еще во время блокады Бреста. Клавдиус, священник и даже доктор богословия, оказался в центре крупнейшего финансового скандала. Он пробился в лондонский свет, надеясь сделаться епископом, и, хотя довольно быстро сумел добиться известности, главной цели так и не достиг. Отчаявшись сделать церковную карьеру, Клавдиус встал на путь преступления. Он создал мощную организацию по подделке векселей. Фальшивки были настолько безупречны, а в деньги он обращал их так хитро, что мошенничество долго сходило ему с рук.

Почти вся мировая английская коммерция осуществлялась главным образом с помощью переводных векселей. Клавдиус воспользовался тем, что между их выпиской и представлением в банк проходит долгое время. Сгубила его ошибка сообщника, но векселя из Бейрута или Мадраса, неотличимые по виду от подлинных (сами жертвы затруднялись их опротестовать) по-прежнему предъявлялись к оплате. Финансовый мир содрогнулся до основания, и высший свет, если верить заметке, тоже — ведь Клавдиус был принят в лучших домах. Теперь он дожидался суда в Ньюгейтской тюрьме. Чем такой человек мог заинтересовать Марсдена? Хорнблауэр с трудом убеждал себя, что не ослышался.

И тут он наткнулся на собственную фамилию. Колонка была озаглавлена: «Плимут», и вслед за сообщениями о прибытии и убытии кораблей там стояло: «Капитан Горацио Хорнблауэр, в недавнем прошлом командовавший шлюпом Его Величества „Отчаянный“, сошел сегодня утром на берег с баржи „Принцесса“ и немедля был отправлен почтовой коляской в Лондон».

Нелепо, но факт: от этих нескольких строк яичница со шпинатом и ветчиной, которую принес наконец трактирщик, стала еще вкуснее. К Уайтхоллу Хорнблауэр шагал в приподнятом настроении. Видимо, Марсден готов побеседовать с ним о присвоении чина и подыскать ему корабль — и чем скорее все произойдет, тем лучше. Теперь, когда Корнваллис спустил свой флаг, у Хорнблауэра не осталось высоких покровителей. А рекомендации Корнваллиса вполне могут положить под сукно, чтобы расчистить дорогу чьему-нибудь любимчику.

При ясном свете дня, выспавшись и на сытый желудок, немыслимо было допустить, что Марсден даст ход безумному плану касательно поддельных приказов. Хотя… Допустить вполне можно. План не такой уж безумный. Фальшивка должна быть изготовлена безупречно, подменить ее надо незаметно. Курьер скачет из Парижа в Ферроль дней десять — у Вильнева не будет времени запросить подтверждение. И сама невероятность этого плана может стать залогом его успеха.

Вот и Адмиралтейство. На сей раз Хорнблауэр мог уверенно сказать привратнику: «Мне назначена встреча с мистером Марсденом» — к зависти двух джентльменов, тщетно пытавшихся войти внутрь, — а на бланке в качестве цели визита написать: «По приглашению». В приемной он просидел всего десять минут, и уже в три минуты двенадцатого — часы за окном только-только перестали бить — его провели к Марсдену. Дорси и Барроу тоже были в кабинете, и Хорнблауэр понял, что речь, возможно, все-таки пойдет о немыслимом.

Впрочем, занятно было отметить, что первый секретарь Адмиралтейского совета может вполне по-человечески уделить несколько минут светской беседе.

— Думаю, капитан, вам лестно будет узнать, что его милость держится касательно Ферроля практически того же мнения, что и вы.

— Я и впрямь очень польщен, сэр.

Лорд Бархэм был не просто первый лорд Адмиралтейства — до этого он много лет был главным финансовым инспектором флота, а еще раньше — адмиралом и флотоводцем. Вероятно, именно он отправил Кальдера к Финистерре.

— Его милость был приятно изумлен, что мистер Барроу так хорошо осведомлен о тамошней обстановке, — продолжал Марсден. — Разумеется, мистер Барроу не счел нужным упомянуть, что получасом раньше обсуждал эту обстановку с вами.

— Разумеется, сэр. — Хорнблауэр собрался с духом. — В таком случае, может быть, его милость благосклонно отнесется к рекомендации адмирала Корнваллиса произвести меня в капитанский чин?

Слова прозвучали, однако на лицах обоих секретарей нельзя было прочесть никакого ответа.

— Сейчас у нас есть более спешное дело, — сказал Марсден. — Мы заставляем кое-кого ждать. Дорси, будьте любезны, пригласите пастора.

Дорси прошел через кабинет и впустил низенького толстого господина; до того как дверь закрылась, Хорнблауэр успел заметить в соседнем помещении солдата морской пехоты. На вошедшем была черная мантия и белый парик, но одеяние священнослужителя плохо сочеталось с небритыми щеками — их покрывала полудюймовая черная щетина. Только со второго взгляда Хорнблауэр разглядел наручники, пристегнутые к цепи, обмотанной вокруг пояса.

— Это преподобный доктор Клавдиус, — сообщил Марсден. — Только что из Ньюгейта. Его любезно предоставил нам на время министр внутренних дел.

Клавдиус оглядел кабинет. Его карие глаза смотрели вызывающе и в то же время хитро, пухлое лицо было разом дерзким и напуганным — занятное сочетание, много говорящее о характере этого господина. Однако примечательнее всего было неистребимое любопытство, удивительное в человеке, которому осталось жить считаные дни.

Впрочем, Марсден не дал ему времени осмотреться.

— Клавдиус, вас привели сюда, чтобы вы изготовили подделку.

Пухлое лицо осветилось внезапным пониманием и тут же приняло равнодушный вид. Хорнблауэр невольно восхитился такой выдержкой.

— И вежливость, и традиция, — сказал Клавдиус, — требуют, чтобы вы обращались ко мне «доктор». Меня еще не лишили сана, и я по-прежнему доктор богословия.

— Чепуха, Клавдиус, — отрезал Марсден.

— Я не ждал бы вежливости от мелких канцеляристов.

У Клавдиуса был неприятный голос — резкий, скрипучий; возможно, именно поэтому ему не удалось стать епископом. С другой стороны, он сразу перешел в наступление; в письме, которое держал Дорси, Бонапарт напоминал своему генералу, что внезапная дерзкая контратака порой сокрушает численно превосходящего противника. Впрочем, здесь силами противника командовал опытный тактик.

— Очень хорошо, доктор, — сказал Марсден. — Степень доктора богословия заслуживает всемерного уважения. Мистер Дорси, передайте доктору документ и спросите доктора, может ли он, исходя из своего обширного опыта, изготовить нечто подобное.

Клавдиус скованными руками взял документ и, сдвинув брови, принялся читать.

— Написано во Франции, без сомнения. Помимо языка, стандартный почерк французских писарей. За время последнего мира через мои руки прошло множество французских документов.

— А подпись?

— Занятная. Я бы сказал, сделана индюшачьим пером. Мне бы потребовалось не меньше часа упражнений, чтобы ее воспроизвести. Теперь печати…

— Я сделал слепки, — вставил Дорси.

— Вижу. Но и оригиналы сняли с бумаги достаточно осторожно. Примите мои поздравления: вы прекрасно освоили это сложное искусство. Следующий пункт… — Клавдиус оторвал взгляд от письма и пристально оглядел собравшихся. — Господа. Мне есть что сказать по данному поводу. Однако прежде я желал бы увериться, что мои услуги будут вознаграждены.

— Они уже вознаграждены, — ответил Марсден. — Суд отложен на неделю.

— На неделю? Мне случалось говорить в проповедях, как быстро пролетает время от воскресенья до воскресенья. Нет, господа. Я хочу жить. Я категорически против смертной казни, и это не шутка.

Повисла драматическая пауза. Хорнблауэр оглядел всех четверых: губы Марсдена тронула едва заметная ироническая усмешка, Барроу слегка опешил, Дорси, как пристало подчиненному, хранил подчеркнутое равнодушие. Клавдиус переводил взгляд с одного на другого, словно осужденный преступник на арене римского цирка, ждущий, когда выпустят львов.

Молчание нарушил Барроу:

— Пригласить стражу, мистер Марсден? Он нам не нужен.

Напряжение не ослабло.

— Зовите стражу! — воскликнул Клавдиус, со звоном взмахивая скованными руками. — Пусть меня уведут и повесят завтра! Завтра? Через неделю? Чем скорее, тем лучше. Вам, господа, не понять всей справедливости моих слов, и я великодушно желаю вам не убедиться в ней на собственном опыте. Однако я вполне искренен. Повесьте меня завтра.

Трудно было сказать, блефует Клавдиус или нет, ставя на карту неделю жизни ради шанса заполучить помилование. Так или иначе, Хорнблауэр с легким ощущением вины восхищался этим уродливым человечком, который борется до конца и не умоляет о милости — тем более что умолять Марсдена было бы не только унизительно, но и бессмысленно.

И тут Марсден заговорил.

— Вас не повесят, — сказал он.

Последние полчаса — все то время, что Клавдиус находился в кабинете, — небо за окном постепенно темнело. Несколько солнечных дней кряду неизбежно должны были смениться грозой, и слова Марсдена прозвучали на фоне первых глухих раскатов. Хорнблауэру вспомнились раскаты грома в «Илиаде», подтверждающие клятву Зевса.

Клавдиус испытующе глянул на Марсдена:

— В таком случае мы договорились, и мой опыт в полном вашем распоряжении.

Хорнблауэр вновь восхитился; Клавдиус не потребовал официальных гарантий: джентльмен верит джентльмену на слово. Быть может, его тоже убедили подтверждающие раскаты грома.

— Очень хорошо, — сказал Марсден, и Клавдиус перешел к делу. Только то, что он нервно сглотнул и мгновение помедлил, выдало пережитые чувства.

— Прежде всего надо очертить некоторые границы. Невозможно подделать длинный документ чужим почерком — я ведь полагаю, вам нужно целое письмо, а не просто несколько слов? В таком случае не стоит и пытаться воспроизвести все полностью. С другой стороны, малейшая оплошность может оказаться роковой. Как я уже сказал, это стандартный почерк французских писцов — полагаю, его ставят в иезуитских школах. В Лондоне много эмигрантов-французов. Пусть кто-нибудь из них напишет вам письмо.

— Все правильно, сэр, — сказал Дорси Марсдену.

— Опять-таки, — продолжал Клавдиус, — пусть письмо составит француз. Вы, господа, можете гордиться своим прекрасным, грамматически правильным французским, но любой француз с первых строк поймет, что это написал иностранец. Более того, господа. Дайте французу перевести абзац с английского, и любой его соотечественник поймет: что-то не так. Надо, чтобы письмо ab initio[82] сочинял француз, вам же следует ограничиться общими указаниями.

Марсден слушал, машинально кивая. Очевидно, речь Клавдиуса произвела на него впечатление, как ни старался он это скрыть.

— Итак, господа, — продолжал Клавдиус, — теперь касательно деталей менее значимых. Как я понимаю, вы намерены отправить письмо человеку флотскому или, возможно, армейскому. В таком случае за дело можно браться увереннее. Коммерсанты, черствые банкиры, торгаши, рискующие кое-чем посущественнее чужой жизни, склонны изучать документы более пристально. Однако в военных штабах всегда может найтись подчиненный, который желает выслужиться, проявив особое рвение. Поэтому работу следует выполнить безупречно. Чернила, думаю, можно подобрать на Ченсери-лейн; надо будет сделать пробные экземпляры и сравнить. Для печатной шапки придется специально отливать шрифт, чтобы добиться полного соответствия. Тут у вас будет меньше затруднений, чем в свое время у меня.

— Да. — Марсден так заслушался, что невольно дал втянуть себя в разговор.

— А вот бумага… — Клавдиус пухлыми, но явно чуткими пальцами тщательно огладил письмо. — Мне придется объяснить вам, где такую найти. Не могли бы вы, сэр, любезно подержать документ между моими глазами и светом? Цепь чрезвычайно стесняет мои движения. Премного благодарю, сэр. Да, как я и думал. Мне знакома бумага такого качества, а водяных знаков, по счастью, нет. Нам не придется изготавливать ее de novo[83]. Вы едва ли оцените всю важность единообразия, господа, если не напряжете воображение. Единичный документ вполне может не вызвать сомнений, но нам следует думать о целой их последовательности. Представьте, что после, допустим, шести подлинных документов некто получает подложный. Естественно, в канцелярии все входящие документы подшиваются вместе. Если один будет разительно — или даже в малейшей степени — отличаться, то сразу обратит на себя внимание. Hinc illae lacrymae[84]. А если и содержание его несколько необычно — даже если в других обстоятельствах оно не возбудило бы подозрений, — то пиши пропало и жди фараонов. Et ego in arcadia vixi[85], господа.

— Весьма познавательно, — заметил Марсден, и Хорнблауэр, успевший его немного изучить, подумал, что эти два слова равноценны длинной хвалебной речи.

— Теперь же, господа, я подхожу в своей проповеди к словам «и в завершение», — сказал Клавдиус. За окном вновь блеснула молния и прокатился гром. — Даже из-за кафедры я чувствовал, как ободряется при этих словах моя паства, так что буду предельно краток. Вручить письмо надо точно так же, как вручались предыдущие. Опять-таки необходимо величайшее тщание, дабы не вызвать подозрений чем-либо необычным.

Когда Клавдиус входил в кабинет, он был очень бледен, а к концу своей речи побледнел еще сильнее.

— Возможно, господа, вы позволите мне сесть? — сказал он. — Силы мои уже не те, что в былые времена.

— Уведите его, Дорси, — коротко распорядился Марсден. — Дайте ему бокал вина. И что-нибудь поесть.

Возможно, именно слова о еде пробудили в Клавдиусе остатки прежней беззастенчивой напористости.

— Бифштекс, господа? — произнес он. — Могу ли я надеяться на бифштекс? Последнюю неделю тщетные грезы о бифштексе добавляли горечи моим скорбным раздумьям о петле.

— Распорядитесь, чтобы ему принесли бифштекс, Дорси, — сказал Марсден.

Клавдиус двинулся к двери — его еще немного пошатывало, но на заросшем лице заиграло подобие улыбки.

— В таком случае, господа, я готов, не щадя сил, служить королю, отечеству и самому себе.

Едва Дорси и Клавдиус вышли, Марсден вновь повернулся к Хорнблауэру. Из-за нависших туч в кабинете было совсем темно, хотя часы лишь недавно пробили полдень. Внезапно все озарилось вспышкой молнии, и громовой раскат, словно пушечный выстрел, грянул внезапно и так же резко оборвался.

— Его милость, — сказал Марсден, — уже одобрил план в целом. Я беседовал с ним сегодня утром. Мистер Барроу, без сомнения, знает, кому из французских эмигрантов можно поручить составление и переписку депеши.

— Да, мистер Марсден, — ответил Барроу.

— Необходимо будет воспроизвести слог, сэр, — заметил Хорнблауэр.

— Без сомнения, капитан, — согласился Барроу.

— И приказы не должны содержать ничего явно невозможного.

Тут вмешался Марсден.

— С каких это пор яйца курицу учат, капитан? — спросил он все тем же ровным тоном. Это было резкое напоминание, что секретарям не впервой составлять приказы, и Хорнблауэру хватило благоразумия улыбнуться.

— Простите, сэр, я забыл, скольких цыплят она высидела. Извините, господа. Я всего лишь тревожусь об успехе плана.

И тут хлынул ливень. Потянуло холодом, и вместе с ним в кабинет ворвался рев дождя. За окном ничего не было видно, кроме низвергающейся воды.

— Мистер Барроу, Дорси и Клавдиус справятся со всеми практическими мелочами. Теперь надо обсудить высадку.

— Это будет самая простая часть операции, сэр.

Испанское побережье Бискайского залива от французской границы до Ферроля тянется на три сотни миль. Оно малонаселенно и чрезвычайно изрезано. Британский флот, всесильный в море, легко сможет высадить небольшой отряд в одной из его бесчисленных бухт.

— Я очень рад, что вы так думаете, капитан, — сказал Марсден.

Наступила драматическая — даже мелодраматическая — пауза. Хорнблауэр увидел, что Марсден с Барроу обменялись взглядами, и у него похолодело в груди.

— Что вы хотите сказать, джентльмены? — спросил он.

— Разве не очевидно, капитан, что никто лучше вас не выполнит эту миссию? — произнес Марсден все тем же тоном.

Барроу поспешил его поддержать:

— Вы знаете Ферроль, капитан. Вы немного говорите по-испански. Вам и карты в руки.

Марсден подхватил:

— И у вас сейчас нет корабля.

Намек был более чем очевиден.

— Право, господа… — начал Хорнблауэр. Обычная быстрота мыслей ему изменила, и он не мог сформулировать возражения.

— Мы не вправе вам приказать, — сказал Марсден. — Участие в миссии может быть только добровольным.

Проникнуть во вражескую страну под чужой личиной — значит не просто рисковать жизнью. Разоблаченного шпиона ждет позорная казнь — петля, виселица. В Испании — гаррота. Медленное удушение стальным обручем, чудовищные предсмертные судороги. Ни одна армия, ни один флот не могут приказать офицеру идти на такой риск.

— Испанец, Миранда, — человек надежный, — сказал Барроу. — А если вы считаете, что нужен будет еще и француз, — тут мы целиком полагаемся на ваше мнение, капитан, — то у нас есть по меньшей мере три кандидата. Все уже выполняли для нас ответственные поручения.

Не верилось, что эти два железных человека способны умолять, но их тон был уже близок к просительному. Флот может приказать человеку взобраться по крутому борту линейного корабля под прицельным ружейным огнем или бестрепетно стоять под шквалом вражеских ядер, может в самую темную штормовую ночь погнать его на головокружительную высоту, чтобы спасти несколько ярдов парусины, а если он промедлит, его можно повесить или запороть до смерти. Однако никто не вправе отправить офицера туда, где ему угрожает гаррота. Даже если от этого зависит судьба Англии.

Мысль о смертельной опасности, которая нависла над Англией, мгновенно заслонила все остальное. Здесь, в этом самом кабинете, Хорнблауэр рассуждал о том, как нужна сейчас победа на море и какой незначительной платой будет жизнь одного или двух человек. Теперь оказалось, что речь, возможно, идет о его жизни. И… и… кто сумеет сохранить ясную голову, когда надо будет действовать в критической обстановке? А у него уже рождались новые идеи, новые уточнения к первоначальному плану — и все они требовали его личного участия. Во внезапном озарении Хорнблауэр понял: если он откажется сейчас, то до конца жизни будет себя корить. Он должен ответить «да».

— Капитан, — сказал Марсден, — мы не забыли, что адмирал Корнваллис рекомендовал вас к повышению.

Эти слова настолько диссонировали с мыслями Хорнблауэра, с тем, что он собирался сказать, что его взяла оторопь. Барроу взглянул на Марсдена и подхватил:

— Вам не придется подыскивать судно, капитан. Вас назначат на должность в морской милиции, отвечающую капитанскому рангу. Затем вас можно будет перевести на особую службу.

Об этом Хорнблауэр думал по дороге в Адмиралтейство. Повышение: он войдет в капитанский список, осуществит мечту каждого флотского офицера начиная с самого юного мичмана, и тогда лишь смерть или трибунал смогут остановить его движение к адмиральскому званию. А он совершенно забыл об этом, забыл, что шел сюда с намерением добиваться обещанного чина. Менее удивительно, что он забыл про морскую милицию — добровольческий флотский резерв из лодочников и рыбаков, которых должны были призвать на действительную службу, если Бонапарт и впрямь попытается высадиться в Англии. Для того чтобы организовать и обучить этот резерв, Англию разделили на округа и во главе каждого поставили капитана.

— Итак, капитан? — спросил Марсден.

— Я согласен, — ответил Хорнблауэр.

Секретари вновь переглянулись; в их взглядах читалось облегчение и даже самодовольство, что подкуп удался. Хорнблауэр готов был вспылить, готов был объяснить возмущенно, что им двигали совершенно иные мотивы, однако вовремя вспомнил изречение философа, сказавшего, что он много раз сожалел о произнесенных словах, но никогда — о молчании. Несколько мгновений молчания — чисто случайного — принесли ему капитанский чин, несколько слов могут все испортить. И еще он понимал, что эти двое ему просто не поверят. Возможно, они даже зауважали его за то, что он, по их мнению, выторговал себе повышение. Оправдываться сейчас значило бы выставить себя лицемером.

— Тогда я устрою вам встречу с Мирандой, капитан, — сказал Марсден. — И буду весьма обязан, если вы представите мне более подробный план для передачи его сиятельству.

— Да, сэр.

— Устно, пожалуйста. Ничто, касающееся плана, не должно оставаться на бумаге. За исключением, возможно, вашего окончательного рапорта об успешном исполнении.

— Понимаю, сэр.

Неужто лицо Марсдена и вправду немного смягчилось? Во всяком случае, последняя фраза явно была шутливой. Хорнблауэра внезапно осенило: секретарь Адмиралтейства, помимо текущей административной работы, исполняет обязанности, доставляющие ему много беспокойства. Именно он (поскольку первые лорды и члены совета приходят и уходят) ведает сбором информации и по временам распространением ложных сведений, что, если быть до конца честным, зовется одним уродливым словом «шпионаж». Хорнблауэр уже понял, как трудно отыскать надежных агентов, людей, которые не будут работать на обе стороны. У Марсдена свалилась с плеч огромная забота, и он чувствовал такое облегчение, что не стал этого скрывать.

— Я распоряжусь, чтобы о присвоении вам чина сообщили в официальном бюллетене, капитан. — Барроу, как и пристало ему по роли, не упускал из виду практических мелочей. — Вы прочтете свою фамилию в «Вестнике» до конца недели.

— Очень хорошо, сэр.

Когда Хорнблауэр вышел на улицу, там уже только накрапывало, хотя по мостовой еще бежали ручьи. У него не было плаща, но он с радостью шагнул под дождь, чувствуя, что должен идти, идти, идти. Капли, сбегавшие по лицу, бодрили, и Хорнблауэр сказал себе, что дождевая вода наконец-то вымоет из одежды въевшуюся морскую соль. Эта мысль на время приглушила другие, извивавшиеся в мозгу, словно угри в мешке. Скоро он станет капитаном. И еще — шпионом.

С. С. Форестер умер, не закончив книгу, однако по его заметкам можно понять, чем она должна была закончиться.

Хорнблауэр проходит подготовку к шпионской миссии: совершенствует испанский с румяным графом Мирандой, которого должен сопровождать в Испанию под видом слуги. «Ему придется следить за каждым словом и жестом, от того, чтобы себя не выдать, будет зависеть его жизнь». Тем временем он переживает душевный кризис, связанный с необходимостью стать шпионом.

В шлюпке по пути к кораблю, который доставит его из Спитхеда в Испанию, Хорнблауэр думает: еще один шаг к ненавистной цели. Каждый взмах весел приближает то время, когда от него потребуется пугающее напряжение сил. А впереди — почти полная неизбежность позорной и мучительной смерти…

Он думает, не повернуть ли назад, но чувство долга берет верх.

Подложную депешу вручают Вильневу, и французы выходят в море. Именно это и нужно Нельсону.

Происходит Трафальгарская битва, изменившая ход истории.