Хорнблауэр написал последние строчки письма и быстро перечитал его от слов «моя дорогая жена» до заключительного «твой любящий муж, Горацио Хорнблауэр», сложил лист, убрал его в карман и вышел на палубу. Последний виток швартова обнесли вокруг тумбы, и «Принцесса» надежно встала у пристани в провиантском доке Плимута.

Как всегда, в этом первом соприкосновении с Англией была какая-то нереальность дурного сна. Люди, дома, склады вырисовывались неестественно четко, голоса звучали иначе, чем на море, даже ветер был не такой. Пассажиры уже сходили на берег, где собралась толпа зевак: баржу, прибывшую от Ла-Маншского флота, встречают всегда, поскольку она может доставить новости, но баржа, которая взяла на абордаж и захватила, пусть на несколько минут, французский военный бриг, была в диковинку даже здесь.

Пришло время прощаться с Бэдлстоуном. Надо было договориться, что тот отправит на берег его вещи, а потом обсудить еще один важный вопрос.

— Вот бумаги с захваченного французского корабля, — сказал Хорнблауэр, приподнимая узел.

— И что? — спросил Бэдлстоун.

— Ваш долг — передать их властям. Более того, я уверен, что к этому вас обязывает закон. Как офицер королевского флота, я должен проследить, чтобы вы исполнили свою обязанность.

Бэдлстоун долго и пристально смотрел на Хорнблауэра, словно желая переиграть того в сдержанности, и наконец осведомился:

— Почему бы вам не передать их самому?

— Они — военный трофей, а вы — капитан корабля.

Бэдлстоун высказал свое мнение о военных трофеях, состоящих исключительно из бесполезных бумажек.

— Передайте уж лучше вы, капитан, — сказал он после долгой череды богохульств и нецензурной брани. — Для вас они, может, чего-нибудь и стоят.

— Безусловно, — ответил Хорнблауэр.

Сдержанность Бэдлстоуна сменилась озадаченным любопытством. Он вглядывался в Хорнблауэра, словно пытаясь отыскать скрытый мотив его действий.

— Вы догадались их забрать, а теперь готовы уступить их мне?

— Конечно. Вы — капитан.

Бэдлстоун медленно покачал головой, словно отказываясь решать задачу, но в чем эта задача состояла — Хорнблауэр так и не узнал.

Странно и непривычно было почувствовать под ногами твердую землю. Обе кучки недавних пассажиров — офицеры и нижние чины — разом умолкли, как только он двинулся в их сторону. Надо было что-то им сказать — меньше тридцати часов назад они вместе, размахивая тесаками, ворвались на палубу француза. Узы братства по оружию — почти что кровные — связывали их между собой и отделяли от касты непосвященных — толпящихся вокруг обывателей.

Однако прежде всего требовалось отослать письмо. Хорнблауэр приметил в первых рядах толпы босоногого оборвыша.

— Эй, мальчик! Хочешь заработать шиллинг?

Оборвыш смущенно ухмыльнулся:

— Еще как хочу!

— Знаешь, где Драйверз-аллея?

— Да, сэр.

— Вот шестипенсовик и письмо. Беги и отнеси письмо миссис Хорнблауэр. Запомнил фамилию? Повтори. Отлично. Она даст тебе еще шесть пенсов, и тогда ты отдашь ей письмо. А теперь беги.

Затем настало время прощанья.

— Я простился с вами лишь несколько дней назад, теперь должен проститься снова. И за это время многое произошло.

— Да, сэр! — с жаром согласился Буш. Как лейтенант, он говорил за всех присутствующих младших офицеров.

— И я прощаюсь еще раз. Тогда я сказал, что надеюсь на новые встречи, и повторяю это сейчас. И еще я говорю вам спасибо. И то и другое — от всего сердца.

— Это мы должны благодарить вас, сэр, — сказал Буш под общий невнятный гул.

— До свиданья, ребята, — обратился Хорнблауэр к матросам, стоящим отдельной кучкой. — Удачи!

— Удачи и до свидания, сэр!

Он отыскал глазами портового рабочего с тачкой, на которую можно было погрузить вещи и заодно бумаги с французского брига; не может же капитан идти с узлом за спиной, какие бы ценные документы там ни находились, а так они, по крайней мере, постоянно будут перед глазами. Хорнблауэр подозревал, что и без узла выглядит не совсем так, как требует капитанское достоинство, хотя бы потому, что идет враскачку, словно простой матрос. Однако с этим он ничего поделать не мог: булыжная мостовая ходила под ногами, будто качели.

Носильщик, естественно, не знал, где найти адмирала порта и даже как того зовут. Пришлось остановить проходящего клерка.

— Адмирал порта? — надменно переспросил клерк с бледным нездоровым лицом. Хорнблауэр был нечесан и помят после трех недель на барже. Однако на плече у него был эполет, пусть даже потрепанный, и клерк, заметив это, выдавил из себя: «сэр».

— Да, адмирал порта.

— Вы найдете его вон в том каменном здании.

— Спасибо. Вы знаете его фамилию?

— Фостер. Контр-адмирал Гарри Фостер.

— Спасибо.

Это мог быть только Неустрашимый Фостер — один из трех капитанов, экзаменовавших Хорнблауэра много лет назад, в Гибралтаре, в тот вечер, когда испанцы пытались спалить британский флот брандерами.

Морской пехотинец у дверей, увидев эполет, взял на караул. Однако никакая муштра не может выбить из человека природного любопытства: часовой, не поворачивая головы, скосил глаза, наблюдая, как капитан берет из тачки узел. Хорнблауэр снял потрепанную треуголку, отвечая на салют, и прошел в ворота. Флаг-лейтенант, к которому он обратился в приемной, тоже заметил узел, но, узнав, что там документы с захваченного французского корабля, мгновенно сменил тон.

— С «Фрелона», сэр? — спросил лейтенант.

— Да, — удивленно ответил Хорнблауэр.

— Адмирал примет вас, сэр.

Только вчера, изучая вахтенный журнал брига, Хорнблауэр обнаружил его название. Баржа подошла к берегу час назад, а в адмиральском штабе уже всё знают. Что ж, по крайней мере, не придется тратить время на объяснения, и он быстрее выйдет к Марии.

Неустрашимый Фостер был ровно таким, каким запомнился Хорнблауэру, с тем же выражением мрачного ехидства на смуглом лице. По счастью, он вроде бы не вспомнил нервного мичмана, чей экзамен так удачно прервали события в Гибралтаре. Подобно флаг-лейтенанту, адмирал кое-что слышал о захвате брига — еще одно свидетельство, как быстро распространяются слухи, — и выслушал подробности с цепким вниманием опытного моряка.

— И это те документы? — спросил Фостер, когда Хорнблауэр дошел до них в своем кратком рассказе.

— Да, сэр.

Фостер протянул мощную лапищу и забрал бумаги.

— Немногие бы догадались их прихватить, капитан, — сказал он, перебирая содержимое узла. — Вахтенный и судовой журналы. Судовая роль. Провиантские ведомости.

Он, естественно, первым делом приметил депешу с листами свинца, но отложил ее в сторону, чтобы прочесть последней.

— Что там? — Фостер вгляделся в адрес. — Что значит «S. E.»?

— «Son Exellence». «Его превосходительство», сэр.

— «Его превосходительству генерал-губернатору…» чего, капитан?

— Наветренных островов, сэр.

— Я должен был догадаться, ведь тут написано: «Мартиника», — признал Фостер. — Но я всегда был не силен во французском. Итак…

Он взял со стола перочинный нож, оглядел просмоленную бечевку, которой был перевязан свинцовый сэндвич, затем нехотя положил нож обратно и глянул на Хорнблауэра:

— Думаю, не стоит мне совать туда нос. Лучше предоставить это лордам Адмиралтейства.

Хорнблауэр тоже так думал, но не посмел высказать вслух. Фостер глянул на него испытующе:

— Вы ведь собираетесь в Лондон, капитан?

— Да, сэр.

— Естественно. Вы, полагаю, хотите получить корабль.

— Да, сэр. Адмирал Корнваллис в прошлом месяце выдвинул меня на повышение.

— Что ж… Это… — Фостер похлопал по депеше, — сбережет вам время и деньги. Флаг-лейтенант!

— Сэр!

— Капитану Хорнблауэру понадобится почтовая коляска.

— Есть, сэр.

— Пусть ее подадут к воротам немедленно.

— Есть, сэр.

— Выпишите ему подорожную до Лондона.

— Есть, сэр.

Фостер вновь перевел взгляд на Хорнблауэра и сардонически улыбнулся при виде его ошарашенного лица. Хорнблауэр, застигнутый врасплох, не успел спрятать чувства, и они читались совершенно явственно.

— Королю Георгу, храни его Господь, ваша поездка обойдется в семнадцать гиней, — сказал Фостер. — Вы не хотите выразить благодарность?

Хорнблауэр уже взял себя в руки и даже сумел не показать, что злится на собственное упущение.

— Я очень признателен, сэр, — произнес он почти ровным голосом и с каменным лицом.

— Каждый день — иногда по десять раз на дню — меня осаждают офицеры, даже адмиралы, которые хотели бы поехать в Лондон за казенный счет. Каких только доводов я не выслушивал! А вы будто и ничуть не рады.

— Разумеется, сэр, я очень рад, — сказал Хорнблауэр. — И чрезвычайно вам признателен.

Он подумал, что Мария, вероятно, уже ждет перед воротами, однако гордость не позволила вновь обнаружить человеческую слабость под ехидным взглядом Фостера. Для королевского офицера долг превыше всего. К тому же Хорнблауэр виделся с Марией три месяца назад, а многие офицеры расстались с женами в начале войны и не видели их два с лишним года.

— Меня можете не благодарить, — сказал Фостер. — Все решило это.

«Это», разумеется, означало депешу, по которой адмирал вновь похлопал ладонью.

— Да, сэр.

— Их сиятельства согласятся, что документы стоят семнадцати гиней. Я отправляю вас курьерскими не за ваши красивые глаза.

— Разумеется, сэр.

— Ах да, кстати. Мне стоит написать записку Марсдену, чтобы вас точно впустили.

— Спасибо, сэр.

Последние две фразы Фостера — Хорнблауэр переваривал их, покуда тот строчил записку, — были не слишком тактичны. Они подразумевали недостаток личного обаяния. Марсден — секретарь лордов Адмиралтейства. Слова о том, что без записки Хорнблауэра могут не пропустить, косвенно, но довольно обидно намекали на его нынешний вид.

— Коляска сейчас будет у ворот, — доложил флаг-лейтенант.

— Очень хорошо. — Фостер высыпал на чернила песок, стряхнул его обратно в песочницу, сложил лист, написал адрес и повторил операцию с песком. — Будьте добры, запечатайте.

Покуда флаг-лейтенант возился со свечой и воском, Фостер, скрестив руки, вновь глянул на Хорнблауэра:

— На каждой станции вас будут пытать: «Что слышно нового?» У страны других дел нет, кроме как спрашивать: «Где Нельсон?» — и: «Пересек ли Бони Ла-Манш?» Вильнева и Кальдера обсуждают в точности как Тома Крибба и Джема Белчера.

— Вот как, сэр? Я ничего о них не знаю.

Том Крибб и Джем Белчер в то время боролись между собой за титул чемпиона Англии в сверхтяжелом весе.

— Тем лучше.

— Готово, сэр. — Флаг-лейтенант протянул Хорнблауэру запечатанное письмо. Тот на миг помедлил, прежде чем сунуть его в карман, — ему казалось, что послание такому лицу требует более церемонного обращения.

— До свидания, капитан, — сказал Фостер, — и счастливого пути.

— Я приказал погрузить ваш багаж в коляску, сэр, — сообщил флаг-лейтенант по пути к воротам.

— Спасибо.

Перед воротами стояла всегдашняя толпа: носильщики, взволнованные жены, просто зеваки. Их внимание на короткое время приковала почтовая коляска с форейтором.

— Что ж, до свидания, сэр, и счастливого пути, — произнес флаг-лейтенант, отдавая узел.

Из-за ворот донесся такой знакомый голос:

— Горри! Горри!

Мария в чепце и шали стояла у входа с маленьким Горацио на руках.

— Это мои жена и сын, — резко проговорил Хорнблауэр. — До свидания, сэр.

Он прошел в ворота и через минуту уже прижимал Марию с сыном к груди.

— Горри, милый! Радость моя! — сказала Мария. — Ты вернулся! Вот наш сыночек — посмотри, как он вырос! Целыми днями бегает! Ну, птенчик, улыбнись папеньке.

Маленький Горацио на миг расцвел робкой улыбкой и тут же уткнулся лицом в Мариину грудь.

— И впрямь выглядит молодцом, — сказал Хорнблауэр. — А ты как себя чувствуешь, дорогая?

Он отступил на шаг и внимательно ее оглядел. Признаков беременности пока видно не было, разве что в выражении лица.

— Я вижу тебя и оживаю, — сказала Мария.

Мучительно было сознавать, что ее слова близки к истине. А еще мучительнее — думать том, что́ он должен произнести сейчас.

Мария, по-прежнему держа маленького Горацио, свободной рукой одернула его сюртук:

— Твоя одежда так плохо выглядит, Горри, милый. Сюртук весь мятый. Хотела бы я пройтись по нему утюгом.

— Дорогая… — начал Хорнблауэр.

Пришло время сообщить новость, но Мария его опередила.

— Знаю, — быстро сказала она. — Я видела, как твои вещи кладут в коляску. Ты уезжаешь.

— Боюсь, что да.

— В Лондон?

— Да.

— И даже на чуть-чуть не останешься со мной… с нами?

— Боюсь, что нет, дорогая.

Мария держалась с невероятным мужеством. Она подняла голову и твердо посмотрела на него, и только по дрожащим губам было понятно, что происходит у нее в душе.

— А потом, дорогой? — спросила Мария. Голос у нее тоже дрожал.

— Я надеюсь получить корабль. Вспомни, меня обещали сделать капитаном.

— Да! — Всего одно слово, надрывающая сердце безропотность.

Может быть, Мария отвлеклась по чистой случайности, но Хорнблауэр был склонен считать, что она сделала это мужественно и сознательно.

— Что тут у тебя? — спросила она, трогая его левую скулу подле уха. — Похоже на краску. Черную краску. Ты совсем о себе не заботился, дорогой.

— Скорее всего, краска, — согласился Хорнблауэр.

Он усилием воли сдержался, чтобы не уклониться от прилюдной ласки, и только мгновение спустя понял, что Мария увидела. И сразу его накрыло волной воспоминаний. Позапрошлой ночью он вместе с шайкой орущих безумцев ворвался на палубу «Фрелона». Он слышал, как тесак рассекает кость, как побежденные молят о пощаде, видел, как в заполненный людьми твиндек выстрелили девятью фунтами картечи. Все это было только позавчера, а сейчас перед ним ничего не ведающая Мария, и его ребенок, и толпа зевак под ясным английским солнцем. От одного мира до другого — только один шаг, но это бесконечно длинный шаг через бездонную пропасть.

— Горри, милый? — вопросительно проговорила Мария, вернув его к яви.

Она смотрела встревоженно, изучая мужа и страшась того, что́ видит; наверное, заново проживаемые чувства отразились на его лице. Пришло время улыбнуться.

— На «Принцессе» нелегко было помыться, — сказал он, вспоминая, как на кренящейся барже перед зеркалом оттирал краску скипидаром.

Мария потерла ему скулу носовым платком:

— Обязательно умойся, как только сможешь. У меня не оттирается.

— Да, дорогая.

Хорнблауэр понял, что она улыбается без прежнего смертельного напряжения. Теперь, когда Мария немного успокоилась, пришло время прощаться.

— До свиданья, дорогая, — мягко проговорил он.

— Да, милый.

За пять или шесть расставаний, пережитых после свадьбы, она хорошо усвоила урок, запомнила, что ее загадочный муж терпеть не может сантиментов даже наедине, а уж в присутствии посторонних — тем паче. Она поняла, что он порой замыкается и обижаться не надо, поскольку он сам потом будет жалеть о своей холодности. А главное, Мария усвоила, что она не значит ничего, ровно ничего — в сравнении с его долгом. Просить хоть о чем-нибудь ради себя и сына в ущерб долгу — значит получить суровый отказ, и она не может такого допустить, поскольку знает: мужу это будет еще больнее, чем ей.

До коляски было всего несколько шагов. Хорнблауэр поставил бесценный узел на сиденье, убедился, что багаж на месте, и вновь повернулся к жене и сыну:

— До свиданья, сынок.

Вновь наградой ему была улыбка, и вновь мальчик сразу спрятал лицо.

— До свиданья, дорогая. Я буду тебе писать.

Она подставила губы для поцелуя, но сдержалась, чтобы не повиснуть на муже, и отстранилась ровно в то мгновение, когда он начал отодвигаться сам. Хорнблауэр залез в коляску, чувствуя странное одиночество. Форейтор вскочил на переднюю лошадь и оглянулся через плечо.

— В Лондон, — сказал Хорнблауэр.

Лошади побежали, и кучка зевак нестройно закричала «ура». Затем копыта застучали по мостовой, коляска свернула за угол, и Мария с ребенком сразу исчезли из виду.