С появлением новых пассажиров на «Принцессе» стало невыносимо тесно. Гамак Хорнблауэра висел все там же, но появились семь новых, и на каждого офицера места приходилось не больше, чем в гробу. Они составляли монолитную и в то же время не вполне монолитную массу: когда баржа моталась и подпрыгивала на волнах, каждый с интервалом в секунду-две ударялся в соседа или в переборку. Хорнблауэр разумно выбрал нижний ярус, понимая, что в верхнем нечем будет дышать. Над ним был Мидоус, с одного бока — переборка, с другого — Буш. Иногда вес трех тел слева вдавливал его в переборку, иногда он сам врезался в Буша, иногда палуба снизу била по спине, а иногда Мидоус всей тяжестью впечатывался в него сверху — капитан был на два дюйма длиннее каюты, и гамак под ним сильно прогибался. Беспокойный ум Хорнблауэра вывел, что удары сверху и снизу — свидетельство того, как сильно баржа «гуляет»: от качки каюта деформируется, уменьшаясь в высоту на несколько дюймов, что подтверждалось неумолчным скрипом и треском. Задолго до полуночи Хорнблауэр, извиваясь, вылез из гамака, на спине прополз под нижним ярусом и выбрался наружу, где свежий ветер сразу проник ему под рубашку.

После первой ночи благоразумно решили перейти на режим, при котором все пассажиры — и офицеры, и нижние чины — спали «вахта через вахту»: четыре часа каждый проводил в гамаке, следующие четыре — на палубе. Привычный распорядок, естественно и по необходимости, распространился на готовку, еду и все прочее. И тем не менее атмосфера на «Принцессе» была накалена. Офицеры вспыхивали по малейшему поводу, а количество экспертов, склонных критиковать каждый шаг Бэдлстоуна, сулило еще более серьезные неприятности. Устойчивые весенние ветра по-прежнему дули с северо-востока, и баржу сносило все сильнее, что приводило в исступление людей, которые не были дома много месяцев или даже лет. Норд-ост нес ясную солнечную погоду, обещавшую Англии обильный урожай, но среди раздраженных пассажиров «Принцессы» он рождал жаркие споры: должен ли Бэдлстоун взять к западу и попытаться поймать благоприятный ветер в Атлантике или пусть уж дальше ползет в выбранном направлении. Впрочем, оба лагеря были согласны, что Бэдлстоун неправильно ставит паруса, неправильно управляет рулем, неправильно задает курс и неправильно кладет баржу в дрейф.

Робкая надежда пробудилась однажды в полдень, когда еле ощутимое восточное дуновение сменилось более сильным юго-восточным. Прежде разочарования случались так часто, что сейчас никто не посмел вслух выразить радость, однако ветер явно крепчал и поворачивал против часовой стрелки, так что вскоре Бэдлстоун уже заорал на матросов, чтобы выбирали шкоты, и баржа поскакала по волнам, словно ломовая лошадь по вспаханному полю.

— Как вы думаете, какой курс? — спросил Хорнблауэр.

— Норд-ост, сэр, — неуверенно произнес Буш, однако Проуз со всегдашним пессимизмом мотнул головой.

— Норд-ост-тень-ост, сэр, — сказал он.

— Ну хоть отчасти к северу, — заметил Хорнблауэр.

На таком курсе они не приближались к Плимуту, но, по крайней мере, шансы поймать западный ветер у входа в Ла-Манш так были заметно больше.

— Ее сильно сносит, — мрачно проговорил Проуз, переводя взгляд с парусов на едва заметную кильватерную струю.

— По крайней мере, у нас есть надежда, — сказал Хорнблауэр. — Гляньте на облака — их все больше и больше. Мы не видели ничего подобного уже несколько дней.

— Надежда очень слабая, сэр, — ответил Проуз все так же мрачно.

Хорнблауэр глянул на Мидоуса у грот-мачты. Его лицо сохраняло все то же угрюмое выражение, но даже он наблюдал за парусами, рулем и кильватерной струей, пока не почувствовал на себе взгляд Хорнблауэра и не поднял на других офицеров невидящие глаза.

— Много бы я дал, чтобы посмотреть сейчас на барометр, — сказал Буш. — Возможно, он падает, сэр.

— Вполне вероятно, — ответил Хорнблауэр.

Он отчетливо помнил, как в ревущий шторм несся к Торскому заливу. Мария ждет в Плимуте, и она снова беременна.

Проуз прочистил горло и нехотя — поскольку предстояло сообщить нечто обнадеживающее — заметил:

— Ветер по-прежнему отходит, сэр.

— И вроде бы немного крепчает, — сказал Хорнблауэр. — Может, из этого что и выйдет.

В здешних широтах, когда ветер меняется с северо-восточного на южный и одновременно крепчает (в чем не было никаких сомнений), а небо, как сейчас, затягивают тучи, это верное предвестие шторма. Помощник сделал отметку на вахтенной доске.

— Какой курс, мистер? — спросил Хорнблауэр.

— Норд-тень-ост и полрумба к норду.

— Нам бы всего-то еще румб-другой, — заметил Буш.

— По крайней мере, Уэссан обойдем с хорошим запасом, — заметил Проуз.

Идя этим курсом, они уже приближались к Плимуту — незначительно, и все же сама эта мысль согревала. Небо затягивалось все сильнее, горизонт сжимался. По-прежнему можно было различить один или два паруса — далеко на востоке, поскольку ни одно судно не сносило так далеко, как «Принцессу». То, что они видели так мало кораблей, хоть и находились в непосредственной близости от Ла-Маншского флота, лишний раз свидетельствовало об огромности океанских просторов.

Налетел более сильный порыв ветра, накренив «Принцессу» на подветренный борт, так что люди и незакрепленные вещи полетели вниз, прежде чем рулевой дал ей немного увалиться.

— Ее мотает, как телегу, — заметил Буш.

— Как деревянную миску, — согласился Хорнблауэр. — Ей что вперед идти, что вбок.

Ветер по-прежнему отходил, так что баржа шла все лучше и лучше, и наконец наступил момент, когда Буш стукнул кулаком в раскрытую ладонь и воскликнул:

— Мы идем на румб от ветра!

Это решительно все меняло: они двигались уже не компромиссным курсом, при котором выигрыш и потери почти равны, а прямо к Плимуту (в той мере, в какой расчеты Бэдлстоуна были верны), так что теперь даже ветровой снос был им на руку. Ветер дул почти в корму — лучший курсовой угол для «Принцессы». Они наконец-то отдалялись от французского побережья и вскоре должны были войти в Ла-Манш, имея достаточную свободу маневра. А главное, они неслись с полным ветром — дивная, фантастическая перемена после стольких дней, когда «Принцесса» то ползла в бейдевинд, то ложилась в дрейф.

Рядом кто-то возвысил голос — Хорнблауэр понял, что он не окликает кого-нибудь, не бранится, а поет — выполняет сложное и бессмысленное упражнение, которое большинству почему-то нравится. «Меж Силли и Ушантом[75] тридцать пять лиг!» Песня сообщала неоспоримый факт; Хорнблауэр стоически приготовился вытерпеть ее до конца, а остальные тем временем подхватили: «Прощайте, адьё, дорогие испанки, прощайте, адьё, сеньориты мои!» Было очень заметно, что атмосфера изменилась разом метафорически и буквально: падение барометра вызвало общий душевный подъем. Все широко улыбались. Ветер повернул еще на два румба, — это означало, что к завтрашнему вечеру они, скорее всего, будут в Плимуте. «Принцесса», словно заразившись общим весельем, скакала по волнам. В этом было даже что-то не совсем пристойное, будто старая толстуха спьяну пустилась в пляс и задирает ноги.

И только Мидоус оставался все таким же угрюмым и одиноким. Его ближайшие подчиненные с «Отчаянного», штурман и первый лейтенант, весело болтали с Хорнблауэром, вместо того чтобы составить компанию бывшему командиру. Хорнблауэр двинулся к нему, но тут налетел дождевой шквал и наступила сумятица: самые нестойкие спешили укрыться на баке или на юте.

— Завтра будем в Плимуте, сэр, — сказал Хорнблауэр, подходя к Мидоусу.

— Без сомнения, сэр, — ответил тот.

— Думаю, к вечеру заштормит, — продолжал Хорнблауэр, вглядываясь в дождливое небо. Он чувствовал, что пережимает, стараясь изобразить тон светской беседы, но поделать ничего не мог.

— Возможно, — ответил Мидоус.

— Не исключено, что придется вместо Плимута идти в Торский залив.

— Не исключено, — согласился Мидоус, хотя «согласие» — слишком громкое слово для того каменного безразличия, с каким это прозвучало.

Хорнблауэр еще не готов был сдаться. Он придумывал новую тему, слегка, и даже чуть более, чем слегка, гордясь своим благородством: вот он мокнет под дождем, поддерживая ближнего в трудную минуту. Стало чуть легче, когда дождевой шквал умчался прочь, но еще большее облегчение Хорнблауэру принес крик одного из матросов на баке:

— Вижу парус! Два румба с наветренной скулы!

Мидоус отчасти вышел из своей апатии и вместе с Хорнблауэром повернулся глянуть в указанную сторону. Из-за дождя корабль заметили довольно поздно, и теперь они видели его целиком милях в пяти-шести от себя. Он шел в бейдевинд на правом галсе, так что с баржей ему предстояло встретиться меньше чем через час.

— Бриг, — заметил Хорнблауэр, чтобы поддержать разговор, но тут же осекся.

Грот- и фок-мачта одинаковой высоты, белизна парусов и даже что-то в расстоянии между мачтами — все говорило об опасности. Влажная рука Мидоуса клещами сомкнулась на его локте.

— Француз! — Мидоус добавил цепочку ругательств.

— Похоже на то, — ответил Хорнблауэр.

Длина реев свидетельствовала, что корабль почти наверняка военный, и все же оставалась надежда, что это трофей, недавно захваченный у французов и взятый на службу без всяких изменений.

— Не нравится он мне! — объявил Мидоус.

— Где Бэдлстоун?! — воскликнул Хорнблауэр, поворачиваясь к корме.

Он вырвался из хватки Мидоуса и тут заметил Бэдлстоуна: шкипер выбежал на палубу и теперь смотрел на бриг в подзорную трубу.

Хорнблауэр и Мидоус разом двинулись к нему.

— Поворачивай, черт тебя дери! — заорал Мидоус, но Бэдлстоун уже начал выкрикивать приказы.

Секунду-две на барже царила дикая неразбериха: пассажиры пытались помочь команде. Впрочем, все они были опытные моряки, и дело быстро пошло на лад. Шкоты выбрали, преодолевая яростное давление ветра, руль положили на борт. «Принцесса» повернула довольно ловко; большой люгерный парус хлопнул один раз, и вот она уже двинулась в бейдевинд на новом галсе. При этом баржа приподнялась на волне; по совпадению бриг приподнялся и накренился в то же самое время. Хорнблауэр на полсекунды увидел полосу пушечных портов — окончательное свидетельство, что это и впрямь военный корабль.

Теперь «Принцесса» и бриг шли в бейдевинд одним галсом. Несмотря на преимущества косого парусного вооружения, видно было, что бриг держит чуть круче к ветру. К тому же «Принцесса» была гораздо медлительнее; Хорнблауэр прикинул, что бриг настигнет ее за несколько часов, а если ветер повернет еще, то и быстрее.

— Подтяните-ка фока-шкот! — приказал Мидоус, но не успели матросы его послушаться, как их остановил окрик Бэдлстоуна:

— Отставить! — Бэдлстоун повернулся к Мидоусу. — Я командую судном и не лезьте не в свое дело!

Толстый шкипер, уперев руки в боки, твердо выдержал взгляд капитан-лейтенанта. Мидоус повернулся к Хорнблауэру:

— Должны ли мы это терпеть, капитан Хорнблауэр?

— Да, — отвечал тот.

Так требовал закон: пассажиры, пусть даже боевые офицеры, должны подчиняться капитану; и если дойдет до боя, это правило по-прежнему будет в силе. По законам войны коммерческое судно может обороняться, но и в этом случае приказы отдает капитан — точно так же, как если бы дело касалось поворотов, прокладки курса и остальных вопросов судовождения.

— Черти меня дери! — пробормотал Мидоус.

Хорнблауэр, возможно, не ответил бы так резко и определенно, если бы со всегдашним своим любопытством не приметил один занятный феномен. Как раз когда Мидоус приказал подтянуть фока-шкот, Хорнблауэр зачарованно наблюдал за двумя большими люгерными парусами. Они были развернуты чуть под разным углом, что, на неопытный взгляд, было неэффективно. Анализ сложной — и отчаянно интересной — механической задачи подсказывал: когда один парус слегка поворачивает ветер к другому, наилучший результат достигается именно при таком их положении. Хорнблауэр помнил эту увлекательную задачу с тех пор, как мичманом отвечал за корабельный баркас; Мидоус ее позабыл или никогда не знал. Если бы его приказ исполнили, скорость бы немного упала. Бэдлстоуну лучше знать корабль, которым он управляет много лет, и косые паруса, под которыми он ходит всю жизнь.

— Вижу их флаг, — сообщил Бэдлстоун. — Французский, разумеется.

— Новый быстроходный бриг из тех, что строят сейчас, — заметил Хорнблауэр. — Стоит двух наших.

— Вы будете отбиваться? — спросил Мидоус.

— Буду уходить, сколько могу, — ответил Бэдлстоун.

Ничего другого ему и не оставалось.

— Два часа до темноты. Почти три, — сказал Хорнблауэр. — Может, сумеем уйти в дождевом шквале.

— Как только они нас нагонят… — Бэдлстоун не договорил. Французу ничего не стоило изрешетить баржу с близкого расстояния; жертвы на переполненном маленьком судне будут ужасны.

Все трое повернулись к бригу; он был уже заметно ближе, и тем не менее…

— До того как он подойдет на расстояние выстрела, заметно стемнеет, — сказал Хорнблауэр. — У нас есть шанс.

— Очень небольшой, — возразил Мидоус. — Черт…

— Думаете, мне охота гнить во французской тюрьме? — взорвался Бэдлстоун. — Эта баржа — все, что у меня есть. Мои жена и дети умрут с голоду.

А что будет с Марией, у которой на руках маленький сын, а другой ребенок скоро родится? И… и… что его обещанный чин? Кто шевельнет пальцем ради капитана, не утвержденного в звании?

Мидоус бранился, изрыгая череду бессмысленных проклятий и гнусных непристойностей.

— Нас тридцать человек, — сказал Хорнблауэр, — а они думают, что не больше шести.

— Клянусь Богом, мы можем взять их на абордаж! — воскликнул Мидоус, и поток сквернословия резко оборвался.

Сумеют ли они подойти к бригу вплотную? Ни один французский капитан такого не допустит, не станет рисковать бортом своего бесценного корабля на таком сильном ветру. Поворот штурвала — и баржа проскочит мимо. Залп картечи — и на ней не останется ни одной мачты. Более того, сама попытка наведет французов на мысль, что дело нечисто. У брига команда по меньшей мере в девяносто человек, и если не застать ее врасплох, то ничего не выйдет. Живое воображение Хорнблауэра явственно нарисовало, что будет, если барже все же не удастся свалиться с бригом бортами. Ее будет мотать, как сейчас, и тридцать человек не сумеют перепрыгнуть на вражескую палубу общим натиском: они будут перебираться по двое, по трое. Нет, атака должна стать для французов полной, сокрушительной неожиданностью — лишь тогда есть крохотный шанс на победу.

Лихорадочно прокручивая в голове эти соображения, он переводил взгляд с Бэдлстоуна на Мидоуса и обратно. Проблеск надежды на их лицах погас, сменившись угрюмым сомнением. Тут в голову Хорнблауэру пришла еще одна мысль, требующая немедленных действий, и он, повернувшись к матросам и офицерам, громовым командирским голосом заорал:

— Прочь с палубы, и чтобы никого не было видно!

Хорнблауэр повернулся и встретил ледяные взгляды Бэдлстоуна и Мидоуса.

— Я подумал, что лучше не раскрывать карты до времени, — сказал он. — Довольно скоро французы увидят в подзорную трубу, сколько у нас людей, а лучше б им этого не знать.

— Старший здесь я, — отрезал Мидоус. — Мне и отдавать приказы.

— Сэр… — начал Хорнблауэр.

— Я произведен в капитан-лейтенанты в мае тысяча восьмисотого, — сказал Мидоус. — А вы еще не утверждены в звании.

Аргумент был несокрушимый. Хорнблауэр стал капитан-лейтенантом в апреле третьего года и должен подчиняться Мидоусу, пока официально не станет капитаном. Время как будто двинулось вспять. Задним числом он понял, что попытка завязать вежливый разговор с Мидоусом выглядела как заискивание перед старшим, а вовсе не как снисходительное благородство. Злило, что такая мысль не пришла ему раньше, но куда больше злило, что теперь он вновь младший офицер и может лишь почтительно советовать, а не отдавать приказы — и это после двух лет независимого командования. Горькую пилюлю оставалось только проглотить — это выражение пришло ему в голову, когда он на самом деле сглотнул, силясь перебороть досаду. Совпадение отвлекло его настолько, что удержало от резкого ответа. Все трое были напряжены и готовы взорваться, а ссора между ними — самый верный способ оказаться во французском плену.

— Конечно, сэр, — отвечал Хорнблауэр и продолжил (уж если делать — то на совесть): — Должен попросить у вас извинения. Я говорил не подумавши.

— Извинения приняты, — сказал Мидоус почти не ворчливо.

Сменить тему было несложно: Хорнблауэр глянул на бриг, и двое других немедленно обернулись в ту же сторону.

— По-прежнему нагоняет нас, черт побери! — воскликнул Бэдлстоун. — И выигрывает на ветре.

Бриг, несомненно, был ближе, но пеленг на него не изменился. Все трое видели, что он настигнет «Принцессу», не переходя на другой курс. Отсюда следовал неутешительный вывод: любые маневры баржи только сократят время погони.

— У нас флаг не поднят, — сказал Мидоус.

— Пока да, — ответил Бэдлстоун.

Хорнблауэр поймал его взгляд и постарался удержать. Неразумно было давать совет — и не только словами, а даже легким движением головы, — однако Бэдлстоун как-то, возможно телепатически, понял его мысль и продолжил:

— Незачем его поднимать раньше времени. Так у нас руки будут развязаны.

Глупо сообщать врагу лишние сведения. Разумеется, по барже сразу видно, что она вспомогательное судно военного флота, и все же… В рапорте и в судовом журнале все предстает немного иначе, чем в жизни. Если французский капитан прискучит погоней, неплохо оставить ему лазейку: он может записать, что счел «Принцессу» датским или бременским судном. А пока флаг не поднят и не спущен, британцы вольны действовать так, как сочтут нужным.

— Скоро стемнеет, — заметил Хорнблауэр.

— К этому времени все будет кончено, — буркнул Мидоус и вновь присовокупил грязную брань. — Мы загнаны в угол, как крысы.

Удачное сравнение: они были загнаны в угол, зажаты невидимой стеной ветра. Единственный путь к бегству лежал в направлении брига, и бриг приближался неумолимо. Если баржа — крыса, то бриг — человек, идущий на нее с дубиной. Даже в темноте им не скрыться — под пушками брига не будет пространства для маневра. И все же крысе, которой отчаяние придало храбрости, порой удается сбежать от человека.

— Лучше бы мы сразу попытались ее атаковать, — проговорил Мидоус. — А мои пистолеты и шпага — на дне морском. Какое оружие у вас на борту?

Бэдлстоун перечислил жалкое содержимое оружейного сундука; на барже были тесаки и пистолеты для защиты от разбойников, которые в штиль отходили от берегов Франции на веслах и захватывали безоружные суда.

— Мы сможем раздобыть еще, — вмешался Хорнблауэр. — Французы пришлют шлюпку с призовой командой. А в темноте…

— Черт побери, вы правы! — взревел Мидоус и повернулся к Бэдлстоуну. — Не поднимайте флаг! Мы выпутаемся! Черт побери, мы захватим этот бриг!

— Можно попытаться, — сказал Бэдлстоун.

— И черт побери, я тут старший флотский офицер! — воскликнул Мидоус.

Если он вернется в Англию с трофеем, тень, лежащая на его имени, будет снята. Мидоус может стать капитаном раньше Хорнблауэра.

— Распределим обязанности, — сказал он.

Так они приступили к самой безрассудной операции, какую только можно вообразить, но ими двигало отчаяние. Двигало оно и Хорнблауэром, хотя в суматохе приготовлений он убеждал себя, что всего лишь следует приказам. А между тем они исполняли его план — план, по которому он бы сам действовал, невзирая ни на какую опасность.