Только этого Лебрена Хорнблауэру и не хватало. Забот и без того по горло: заделать пробоины в бортах «Молнии», чтобы она пересекла Ла-Манш, распределить малочисленную команду «Porta Coeli» (в которой опытных моряков — раз-два и обчелся) по четырем судам (два брига, индиец и шасс-маре), и при этом выделить достаточно людей для охраны пленных — и бунтовщиков, и французов, — и, что хуже всего, написать длинный рапорт. Некоторые бы подумали, что последняя задача — самая простая, учитывая, что предстояло изложить длинную череду побед: захвачены два приза, «Молния» отбита, почти все бунтовщики в кандалах под палубами, а главаря коммодор застрелил собственной рукой. Однако водить пером — тяжкий труд, а он смертельно устал. К тому же надо будет тщательно продумывать формулировки: Хорнблауэр уже представлял, как будет мучительно лавировать между Сциллой открытой похвальбы и Харибдой притворной скромности. Сколько раз он презрительно морщился, читая литературные упражнения других офицеров! И хотя убийство Натаниэля Свита грозным коммодором Хорнблауэром украсит анналы флотской истории, хотя в рассуждении дисциплины это самый благоприятный исход дела, едва ли Барбаре будет приятно о нем узнать. Ему самому тяжело было вспоминать седую голову, тонущую в волнах. Если Барбара прочтет, как он убил человека собственными руками — которые она так любит и которые иногда целовала, — то наверняка почувствует омерзение.
Хорнблауэр усилием воли выпутался из клубка воспоминаний — о Барбаре, о Натаниэле Свите — и обнаружил, что по-прежнему смотрит на молодого матроса, который передал ему слова Фримена касательно просьбы Лебрена.
— Мои приветствия мистеру Фримену, и пусть он пришлет этого человека ко мне.
— Есть, сэр.
Матрос козырнул и с явным облегчением повернулся к выходу. Коммодор смотрел на него минуты три кряду — матросу они показались тремя часами.
Конвоир ввел Лебрена в каюту, и Хорнблауэр внимательно оглядел француза. Это был один из пленных, захваченных в Гавре, — член депутации, которая поднялась на борт «Porta Coeli» в убеждении, что приветствует бунтовщиков.
— Мсье говорит по-французски?
— Немного.
— Не так уж немного, если правда то, что рассказывают о капитане Хорнблауэре.
— Что вам нужно? — спросил Хорнблауэр, обрывая поток французских любезностей.
Лебрен был смуглый, моложавый, с очень белыми зубами; в его внешности и манерах сквозила какая-то неприятная приторность.
— Я адъюнкт барона Момá, мэра Гавра.
— Да?
Хорнблауэр старался не выказывать любопытства, но он знал, что в имперской системе власти мэр большого города, такого как Гавр, очень важное лицо, а его адъюнкт, то есть заместитель или помощник, — чрезвычайно влиятельный чиновник.
— Вы наверняка наслышаны о фирме «Братья Мома». Она много поколений ведет торговлю с Америками. История Гавра неотделима от истории фирмы.
— Да?
— Соответственно, война и блокада наносят огромный ущерб и Гавру, и фирме Мома.
— Да?
— «Кариатида», которую вы, мсье, так отважно захватили два дня назад, могла бы поправить наши дела — как вы легко поймете, корабль, прорвавший блокаду, стоит десяти кораблей в мирное время.
— Да?
— Не сомневаюсь, что господин барон и весь город Гавр сейчас в отчаянии.
— Да?
Они смотрели друг на друга, словно дуэлянты во время передышки. Хорнблауэр твердо решил не выказывать интереса, а Лебрен медлил, остерегаясь говорить прямо.
— Надеюсь, мсье, все, что я скажу дальше, будет рассматриваться как сугубо конфиденциальное.
— Я ничего не могу обещать. Более того — мой долг сообщить обо всех ваших словах британскому правительству.
— Полагаю, министры будут молчать в собственных интересах, — задумчиво проговорил Лебрен.
— Министры его величества будут действовать, как сочтут нужным, — сказал Хорнблауэр.
Лебрен наконец собрался, словно перед прыжком в холодную воду.
— Вам известно, мсье, что Бонапарт разбит в великой битве под Лейпцигом?
— Да.
— И русские на Рейне.
— Да.
— Русские на Рейне! — повторил Лебрен, словно с трудом верил своим словам. Все в мире — и противники, и сторонники Бонапарта — никак не могли до конца поверить, что империя за несколько коротких месяцев потеряла половину Европы.
— А Веллингтон идет на Тулузу, — добавил Хорнблауэр. Полезно напомнить Лебрену, что Британия угрожает его стране с юга.
— Именно так. Империя долго не продержится.
— Рад слышать, что вы так думаете.
— А когда империя падет, наступит мир и возобновится торговля.
— Безусловно, — ответил Хорнблауэр, все еще заинтригованный.
— В первые несколько месяцев прибыли будут огромны. Вся Европа много лет не видела заморских товаров. Настоящий кофе сейчас стоит больше ста франков за фунт.
Лебрен раскрыл карты — скорее невольно, чем сознательно. Алчность на его лице говорила куда красноречивее слов.
— Все это более или менее очевидно, мсье, — сказал Хорнблауэр, не подавая виду, что понял, куда он клонит.
— Фирма, которая будет готова к миру, которая заранее наполнит склады колониальным товаром, намного опередит конкурентов. Можно заработать миллионы. Миллионы.
Лебрен явно воображал эти миллионы в своих карманах.
— Я очень занят, мсье, — сказал Хорнблауэр. — Будьте любезны перейти к делу.
— Его величество король Великобритании мог бы позволить своим друзьям подготовиться заранее. — Лебрен говорил медленно, словно выдавливая из себя слова, и немудрено: проведай о них Бонапарт, его бы ждала гильотина. Он собирался продать империю за коммерческие преимущества.
— Его величеству прежде понадобятся неопровержимые свидетельства, что эти друзья и впрямь ему дружественны, — сказал Хорнблауэр.
— Qiud pro quo[41], — ответил Лебрен.
Впервые с начала разговора Хорнблауэр растерялся: латинские слова в галльском произношении звучали так непривычно, что он в первый миг принял их за незнакомые французские.
— Вы можете изложить мне свои предложения, — с чопорной важностью проговорил Хорнблауэр, — однако я не смогу дать вам никаких обещаний. Возможно, правительство его величества откажется связывать себя какими бы то ни было обязательствами.
Он с удивлением поймал себя на том, что копирует министерский стиль речи, — эту фразу мог бы произнести его шурин, Уэлсли. Вероятно, большая политика одинаково действует на всех. В данном случае это было ему на руку, поскольку позволяло скрыть самую живую заинтересованность.
— Qiud pro quo, — задумчиво повторил Лебрен. — Допустим, Гавр объявит, что переходит на сторону Людовика Восемнадцатого?
Хорнблауэру такая мысль пришла в голову раньше, но он отбросил ее как пустую мечту.
— Допустим, и что дальше?
— Это может стать примером, которого давно ждет империя; не исключено, что он окажется заразительным. Бонапарт не выдержит такого удара.
— Он выдержал много ударов.
— Но не таких. И если Гавр перейдет на сторону короля, то станет союзником Великобритании. Блокада будет отменена. Либо, если она сохранится, фирма братьев Мома могла бы получить лицензию.
— Возможно. Помните, я ничего не обещаю.
— И когда Людовик Восемнадцатый воссядет на трон отцов, он будет благосклонен к тем, кто первым присягнул ему на верность, — продолжал Лебрен. — Перед адъюнктом мэра Гавра откроется блистательная карьера.
— Несомненно. Но вы говорите о собственных чувствах. Известны ли вам мысли господина барона? И каковы бы ни были его настроения, пойдет ли за ним город?
— Уверяю вас, я могу говорить от имени барона. Мне доподлинно известны его чувства.
Вероятно, Лебрен шпионил за своим начальником по поручению имперского правительства и теперь не прочь продать добытые сведения тому, кто предложит за них больше.
— А город? Другие чиновники?
— В день, когда вы взяли меня в плен, мсье, из Парижа доставили образцы прокламаций и предуведомления о некоторых декретах. Прокламации следовало отпечатать — это было последнее распоряжение, которое я отдал в своем официальном качестве, — и в понедельник расклеить. Тогда же будут обнародованы декреты.
— Да?
— И это самые суровые декреты за все время существования империи. Рекрутский набор — в армию заберут всех конскриптов пятнадцатого года[42], а все классы начиная с восемьсот второго подлежат пересмотру. Семнадцатилетние мальчишки, калеки, отцы семейств, даже те, кто купил освобождение, — всех их забреют в армию.
— Франция привыкла к конскрипции.
— Франция устала от нее, мсье. У меня есть официальные сведения о числе дезертиров и жестокости принимаемых к ним мер. Но дело не только в конскрипции. Другие декреты еще страшнее. Налоги! Прямые пошлины, косвенные пошлины, droits réunis[43] и прочие! Те из нас, кто переживет войну, останутся нищими.
— И вы думаете, что обнародование декретов приведет к восстанию?
— Возможно, нет. Но создаст благоприятные исходные условия для решительного человека, который захочет поднять народ.
Француз явно отличался острым умом: последнее его замечание было точным и, пожалуй что, верным.
— А другие городские чиновники? Военный губернатор? Префект департамента?
— Некоторые будут на нашей стороне — я знаю их настроения, так же как знаю настроения барона Мома. Что до остальных… десяток своевременных арестов, обращение к войскам, прибытие британских кораблей (ваших кораблей, мсье), воодушевляющие прокламации к народу, объявление осадного положения — и все будет закончено. Как вам известно, Гавр надежно укреплен. Взять его может только армия с осадной артиллерией, а лишних солдат и пушек у Бонапарта нет. Новость распространится по империи как лесной пожар — Бонапарт не сумеет ее остановить.
Каковы бы ни были нравственные качества Лебрена, в уме ему явно не откажешь. Он несколькими штрихами обрисовал типичный государственный переворот. Если попытка удастся, результат будет очень значительный. Даже если она провалится, семя мятежа даст ростки в других городах империи. Измена, как сказал Лебрен, заразительна. Крысы на тонущем корабле очень быстро устремляются за теми, кто побежал с него первыми. Если поддержать Лебрена, риск будет невелик, а выигрыш огромен.
— Мсье, — сказал Хорнблауэр. — До сих пор я слушал вас терпеливо. Однако за все время вы не сделали ни одного конкретного предложения. Слова… расплывчатые идеи… надежды… желания — вот и все, а я, как уже сказал, очень занят. Пожалуйста, говорите конкретнее. И быстрее, если вас не затруднит.
— Что ж, буду конкретен. Отправьте меня на берег — в качестве предлога можно объявить, что я буду договариваться об обмене пленными. Позвольте мне заверить господина мэра в вашей поддержке. К следующей пятнице я все подготовлю. Вы тем временем будете оставаться поблизости со всеми силами, какие сможете собрать. Завладев цитаделью, мы сразу поднимем белый флаг, а вы, как только его увидите, войдете в гавань, чтобы в зародыше пресечь любое сопротивление. За это я прошу лицензию на торговлю колониальными товарами для барона Мома и ваше слово чести, что вы скажете королю Людовику: первым этот план предложил вам я, Эркюль Лебрен.
— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр. После того как Барбара высмеяла его привычку в затруднительные моменты разговора прочищать горло, он крайне редко прибегал к этому полезному междометию, но сейчас оно вырвалось само собой. Хорнблауэр возвысил голос: — Позовите охрану, пусть уведут пленного!
— Мсье! — взмолился Лебрен.
— Я дам вам ответ через час, — сказал Хорнблауэр. — А до тех пор с вами для виду надлежит обращаться сурово.
— Мсье! Помните, никому не слова! Бога ради, сохраняйте тайну!
Лебрен был совершенно прав: затевая мятеж против Бонапарта, следовало хранить глубочайшую секретность. Хорнблауэр думал об этом, когда поднимался на палубу, чтобы начать расхаживать взад-вперед, отбросив все мелкие заботы ради одного, главного вопроса.