Есть два способа читать сагу о Хорнблауэре. Можно следовать порядку, в котором книги были написаны: начать с романа «Все по местам!» (1937), дойти до «Лорда Хорнблауэра» (1946) и лишь потом вернуться к юности героя в «Мичмане Хорнблауэре» (1950). Однако более традиционный способ — следовать внутренней хронологии событий, то есть начинать с «Мичмана». Впрочем, в те далекие уже времена, когда эти книги приходилось вылавливать в букинистических магазинах или оставлять открытку в Библиотеке иностранной литературы и ждать, когда дойдет твоя очередь, их читали в произвольном порядке (мне, например, первым достался «Адмирал»). И это было ничуть не хуже, поскольку романы не задумывались как сериал: Форестер писал их как отдельные и, закончив очередной, всякий раз считал, что наконец-то поставил в истории героя точку. А несколько лет и несколько книг спустя какой-нибудь случай заставлял его вернуться к Хорнблаэуру.

Для «Мичмана» этим случаем стал сердечный приступ. Приступ (закупорка коронарных сосудов, чрезвычайно болезненная) произошел в два часа ночи; по счастью, крик Форестера услышали близкие, и разбуженный телефонным звонком врач «в лучших традициях своей профессии» тут же выехал на помощь. «Уже после первых же секунд я понял, что со мной, — вспоминал Форестер позже, — один из ближайших моих друзей тремя месяцами раньше умер от закупорки коронарных сосудов в течение часа. Было время осознать свое положение, вспомнить с некоторым удовольствием, что завещание написано и мои дела более или менее в порядке. Разумеется, мне безумно жаль было оставлять жизнь с ее радостями. Сожаления эти усугублялись мыслями о том, чего я не сделал, и особенно о всех полуоформленных идеях, которые я теперь не смогу развить и воплотить» («Спутник Хорнблауэра», 1964).

Когда доктор Фокс наконец добрался до места и сделал больному укол морфина, тот ощутил, как его окутало розовое облако счастья, и в этом облаке возникли два слова: «Равные шансы». Возникли сами по себе: ни врач («это было бы слишком непрофессионально»), ни кто-либо из близких их не произносил. Они продолжали звучать, когда санитары укладывали Форестера на носилки и когда карета «скорой помощи» везла его в больницу.

Позже он сам пытался понять, что означали эти слова: то ли так он оценивал вероятность выжить, то ли в подсознании проклюнулся росток еще не придуманной книги. Что они могли означать? Дуэль? Нет. Как бы ни стремился дуэльный этикет уравнять шансы, они не равны. Человек, неопытный в стрельбе или фехтовании, рискует больше умелого противника; для него была бы предпочтительна чистая вероятность, вроде броска костей.

В больничной палате, не имея других занятий, кроме как дразнить медсестричек и просчитывать, насколько дешевле обошлось бы проживание в лучшей каюте океанского лайнера (или в восточном дворце с танцовщицами), Форестер начал придумывать персонажа, который выбрал бы такую дуэль. Он, вероятно, должен быть очень молод: именно молодые люди легче рискуют жизнью. Подобное состояние души несложно представить у школьника, да только школьники обычно не дерутся на дуэлях. А вот мичман старого флота… его, как и школьника, могли травить старшие, а дуэли в этой среде бывали довольно часто. Кто-то мог математически рассчитать, что даже один шанс остаться в живых лучше невыносимых страданий. Математически рассчитать! У Форестера уже был герой, которого он когда-то наделил математическим талантом. Все известное ему о взрослом Хорнблауэре как нельзя лучше складывалось с образом придуманного юноши. Впрочем, выписавшись из больницы и вновь окунувшись в активную жизнь, писатель позабыл и о дуэли с математически равными шансами, и о молодом Хорнблауэре — как он тогда думал, навсегда.

В 1948 году Форестеру было почти пятьдесят, а число его опубликованных книг приближалось к сорока. Из них пять были посвящены капитану Хорнблауэру: «Все по местам» (1937), «Линейный корабль» (1938), «Под стягом победным» (1938), «Коммодор» (1945), «Лорд Хорнблауэр» (1946). В промежутках между ними были написаны «Капитан из Коннектикута» (об американском капитане в ту же эпоху, когда разворачивается действие Хорнблауэровской саги), «Корабль» (история одной операции британского военного корабля во Вторую мировую войну, показанная через мелкие подробности жизни нескольких членов команды, от капитана до матроса) и еще несколько, в том числе детская «Пу-пу и драконы» (1942)[88]. Однако герой решительно не желал оставлять своего создателя в покое.

«Задумчивый нескладный юнец, обретавший форму в моем мозгу, — писал Форестер много позже, — все больше завоевывал мою симпатию. Он был склонен воспринимать все чересчур серьезно и в то же время учился смеяться; приверженность к самоанализу заставляла его пристально исследовать свои слабости, чтобы их устранить или, по крайней мере, не давать им над собой воли, и таким образом он постигал науку, которую требовалось освоить молодому офицеру в те горячие дни.

А дни и впрямь получались горячие; новые замыслы рождались один за другим. От дуэли с равными шансами несложно было перейти к более увлекательному полю деятельности. В 1794-м началась охота на торговые суда в Бискайском заливе; совсем юные офицеры получали задание отвести призы в Англию — и тут подвернулась идея с рисом, разбухшим из-за течи. <…> В начале 1795-го произошла неудачная высадка во Франции, в 1796-м, как это часто случалось в истории, Испания из союзницы Англии стала ее врагом, что привело (покуда я осторожно греб на лодке по синим водам калифорнийского озера) к стычке с галерами, пережившими века развития парусного флота.

Возможности были безграничны и в то же время не совсем безграничны. Подобно Кассандре, я знал, что суждено Хорнблауэру. Его участь была предрешена двенадцать лет назад. Хорнблауэр должен был попасть в плен к испанцам и выучить их язык, чтобы в 1808-м разговаривать с Эль-Супремо по-испански. Однако плен не должен был замедлить его продвижение, значит освободить его следовало задолго до заключения Амьенского мира в 1801-м. Отправить его в плен не составляло труда — он мог везти депеши на маленьком судне и по собственной оплошности угодить в центр испанского флота накануне битвы при мысе Сан-Висенти в 1797-м. Эта же несчастливая случайность могла принести ему необходимый лейтенантский чин. Однако его требовалось как-то вызволить. Побег? Он уже бежал из плена — правда, двенадцатью годами позже, в 1810-м, но негоже ему было делать это вновь в 1798-м. Нужно было придумать какую-то убедительную причину для его выхода на свободу. Нужный механизм сочинился на удивление легко: довольно было осознать необходимость, и решение пришло само собой. Почти стоит проваляться некоторое время на больничной койке, если после этого мозги начинают работать с такой готовностью.

Естественно, ничего не оставалось, кроме как сесть и все это записать. Работать было легко, поскольку история складывалась как цепочка эпизодов, так что разумный человек мог бы закончить один и немного передохнуть, прежде чем браться за следующий, — кстати, самый правильный режим для того, кто недавно оправился после закупорки коронарного сосуда. Пустые мечты! Едва груз очередной истории сваливался с моих плеч, новая начинала бурлить, требуя, чтобы ею занялись. Впереди все время маячил болотный огонек — прежняя история получилась не совсем так хороша, как я надеялся, но уж следующая будет куда лучше! Рассказ за рассказом выходил из-под моего пера, каждый начинался с надежды, и неправдой будет сказать, что каждый заканчивался разочарованием, — новая история требовала столько внимания, что я почти забывал предыдущую.

<…> Истинным удовольствием было наблюдать, как мой юноша мужает, набирается ума, накапливает кое-какой балласт. Я двигался вперед вместе с юнцом, для которого все внове, и, смешно сказать, отчасти заражался его жизнестойкостью. <…> Если бы я задумался заранее, что должен буду создать молодого человека, который вырастет в нечто уже известное, то, возможно, испугался бы, но в тогдашнем горячечном возбуждении эта мысль лишь придавала затее пряность — и только позже, оглянувшись на сделанное, я нехотя признал, что вышло не совсем плохо».

Действие «Мичмана Хорнблауэра» происходит с января 1794-го по март 1798-го. «Мичман» и следующая книга — «Лейтенант Хорнблауэр» — охватывают период французских революционных войн почти с того дня, как в них вступила Англия. Великая французская революция произошла в 1789-м (Хорнблауэр в то время учился в школе), в 1792-м молодая республика вступила в столкновение с Австрией, затем — с Пруссией и бесчисленными германскими княжествами. В феврале 1793-го, после казни Людовика XVI, Французская республика объявила войну Англии и Голландии, в марте — Испании. И Англия, и Франция оказались не готовы к войне на море, однако французский флот был совершенно дезорганизован революцией, англичане же сумели за довольно короткое время изготовить в плавание восемьдесят пять линейных кораблей (для сравнения: годом раньше их было всего двенадцать). Более того, почти весь французский флот был передан англичанам роялистами во время Тулонского мятежа. Так и сложилось, что в последующие два десятилетия Франция одерживала громкие победы на суше, Англия — на море. В январе 1794-го семнадцатилетний Горацио поступил на флот (довольно поздно — его тезка Нельсон служил на корабле с двенадцати) и очень скоро попал на «Неустанный» к сэру Эдварду Пелью (небольшая хронологическая натяжка — сэр Эдвард Пелью командовал «Неустанным» с декабря 1794-го). Так или иначе к 1794-му Пелью, которому к тому времени было тридцать семь, успел покрыть себя громкой славой. В тот год, когда Хорнблауэр появился на свет (он родился 4 июня 1776 года — в день провозглашения независимости США), Пелью состоял в армии генерала Бергойна и вместе с небольшой командой моряков сражался против американских повстанцев. Он отличился в битве при Саратоге, в двадцать один год был назначен лейтенантом, в двадцать три за храбрость, проявленную при захвате французского фрегата, получил командование военным шлюпом, в 1782-м был произведен в капитаны. В 1789 году, имея на своем счету множество призов, он вышел в отставку и поселился у себя в поместье, в начале кампании 1793-го вернулся в строй и, командуя фрегатом «Нимфа», взял на абордаж французский фрегат «Клеопатра» — первый морской трофей в начавшейся войне, за что был посвящен в рыцари и стал называться сэр Эдвард Пелью. В начале лета 1794-го (согласно Форестеру) он на «Неустанном» атакует французский конвой в Бискайском заливе («Груз риса»). Предыдущий, 1793 год был для Франции очень неурожайным, а поскольку она воевала со всеми соседями, хлеб пришлось покупать в Соединенных Штатах. 11 апреля 1794 года из Чезапикского залива отправился караван в сто тридцать коммерческих судов под конвоем двух линейных кораблей и трех фрегатов. Для встречи конвоя из Бреста вышел адмирал Вилларе-Жуаёз с двадцатью пятью линейными кораблями. Адмирал Хау, командующий Ла-Маншским флотом, обнаружил его 28 мая, и началось многодневное сражение, получившее название «Славное первое июня» — по дню своего завершения. Англичане одержали блестящую победу и захватили шесть французских военных кораблей. Впрочем, и французы числят этот бой (который зовется у них Битвой Тринадцатого прериаля второго года) своей победой: сильно потрепанный британский флот вынужден был для исправления повреждений вернуться в Портсмут, и зерновой караван 12 июня благополучно прибыл в Брест. Как мы видим, у Форестера сэр Эдвард Пелью в значительной мере исправил это упущение.

В следующем, 1795 году военная удача по большей части сопутствовала французам. В январе (примерно в то время, когда на «Неустанном» устраняли повреждения, полученные в рассказе «Человек, который видел Бога») французские войска заняли Голландию, и она (уже под названием Батавской республики) вступила в войну на стороне Франции. В апреле Пруссия заключила с республикой мир, признав ее права на левый берег Рейна, а вскоре и почти вся Северная Германия объявила себя нейтральной. В июне произошел неудачный десант французских роялистов и британских войск в Бретани. Экспедицией командовал граф Жозеф-Женевьев де Пюизе. Высадку осуществляли две британские эскадры под командованием адмиралов Худа и Уоррена. В них входили девять военных кораблей (в том числе три линейных и два фрегата) и шестьдесят транспортов. Де Шаретт, который у Форестера возглавляет десант, в это время руководил восстанием в Вандее. По словам самого Форестера, историческая высадка закончилась поражением куда более сокрушительным, чем та, в которой принимал участие Хорнблауэр («Раки и лягушатники»); «весьма разумной предосторожностью было бы и впрямь высадить дополнительные силы на побережье у Мюзийака, чтобы защитить фланг основной армии от войска, наступавшего по дороге из Нанта».

Осенью того же года роялистский мятеж вспыхнул в самом Париже. Конвент был спасен решительностью молодого бригадного генерала Бонапарта, который встретил повстанцев картечью. В октябре Конвент самораспустился, уступив место Директории.

В тот же день, когда бесславно закончилась Киберонская экспедиция, в Базеле был подписан мирный договор между Францией и Испанией. 18 августа 1796 года Испания заключила с Францией оборонительно-наступательный союз. В это самое время «Неустанный» заштилел в Гибралтарском заливе. «Испанские галеры, с которыми сражался Хорнблауэр, — написал Форестер в „Спутнике Хорнблауэра“, — существовали на самом деле. Они оставались на службе главным образом благодаря испанскому консерватизму — никто не предпринял шагов, чтобы их списать, тем более что приговоренных преступников так удобно было отправлять на галеры. <…> Галеры иногда оказывались полезны в штиль, когда маневренность и две тяжелые пушки на носу позволяли им доставить серьезные неприятности временно беспомощным парусникам». Тогда же, летом 1796-го, происходит героическое плавание «Каролины» («Ноев ковчег»). Фрагмент, посвященный этому эпизоду в «Спутнике Хорнблауэра», заканчивается так: «Возможно, стоит заметить, что в то время, как Хорнблауэр мотался на „Каролине“, дожидаясь, когда окончится карантин, генерал Бонапарт завоевывал Северную Италию в своей первой триумфальной кампании в качестве главнокомандующего».

Восьмого сентября Бонапарт одержал победу при Бассано, 17 ноября — при Арколе. Казалось, военная удача окончательно приняла французскую сторону. 15 декабря из Бреста вышла французская эскадра, которая должна была высадить армию в Ирландии. Экспедиция провалилась не благодаря действиям британцев, а из-за исключительно дурной организации французского флота. Впрочем, все корабли благополучно вернулись во Францию, что показало недостаточность блокады Бреста. Английские адмиралы слишком часто уходили к родным берегам для снабжения и починки, оставляя перед Брестом только разведочные суда. Из романа «Хорнблауэр и „Отчаянный“», действие которого происходит в 1803–1805 годах, читатель узнает, какой урок вынесло из этого Адмиралтейство и каких усилий стоила Королевскому флоту тесная блокада Бреста. Однако вернемся в 1796 год. Директория вела подготовку к новой экспедиции, — по полученным англичанами сведениям, испанский флот должен был перейти в Брест на помощь французскому. Задача остановить испанцев была возложена на адмирала сэра Джона Джервиса. 1 февраля испанская эскадра из двадцати семи линейных кораблей вышла из Картахены. 6 февраля Джервис занял позицию у мыса Сан-Висенти. В День святого Валентина, когда Хорнблауэр в густом тумане оказался посреди испанского флота («Герцогиня и дьявол»), Джервис со шканцев «Виктории» увидел выходящие из того же тумана вражеские суда. История сохранила для нас описание этого эпизода.

Сэр Джон по-прежнему расхаживал по шканцам; по мере того как появлялись неприятельские корабли, капитан флота докладывал:

— Восемь линейных кораблей, сэр Джон.

— Очень хорошо, сэр.

— Двадцать линейных кораблей, сэр Джон.

— Очень хорошо, сэр.

— Двадцать пять линейных кораблей, сэр Джон.

— Очень хорошо, сэр.

— Двадцать семь линейных кораблей, сэр Джон.

За этими словами последовало некое замечание о большом неравенстве сил, на что сэр Джон храбро ответствовал:

— Довольно, сэр, можете больше не считать. Жребий брошен; будь их хоть пятьдесят, я все равно пройду сквозь них.

Семнадцатью годами позже (или четырьмя годами раньше, если вспомнить, что «Лорд Хорнблауэр» написан в 1946 году, а «Мичман» — в 1950-м) Хорнблауэр будет сидеть в капелле Вестминстерского аббатства во время очень торжественной и очень скучной церемонии и смотреть на великого адмирала («Лорд Сент-Винсент, грузный и мрачный, человек, который с пятнадцатью линейными кораблями атаковал почти тридцать испанских»), но если придерживаться хронологической последовательности, то до тех пор читателя ждут еще целых семь книг.

За «Мичманом» (и по времени написания, и по внутренней хронологии событий) идет рассказ «Хорнблауэр и вдова Маккул». В 1951 году Форестер по-прежнему писал главным образом рассказы, которые (хотя бы теоретически) позволяли работать с отдыхом, необходимым для выздоравливающего. «Был рассказ про Хорнблауэра и мятежника-ирландца по фамилии Маккул. Я отчетливо помню, как он возник. В тот вечер я мирно улегся в постель, с полчаса по обыкновению читал какую-то скучную фактологическую книгу, затем отложил ее и выключил свет, как в сто предыдущих вечеров, но не успел положить голову на подушку, как мне пришла идея, вернее, даже зародыш идеи. Я сделал мысленную отметку и попытался уснуть, однако, только задремав, тут же проснулся, поскольку первое семечко идеи дало росток, как это обычно и бывает с идеями. Я вновь поставил мысленную отметку и постарался уснуть снова, но не тут-то было: всякий раз, когда сон вроде бы начинал приходить, являлась новая идея или прежняя поворачивалась новой гранью. Я их не искал, я хотел спать. Но они приходили и выстраивались по порядку. Часа через два весь рассказ про Хорнблауэра и Маккула был практически готов. Не хватало стишка, необходимого для истории, — действие требовало, чтобы сообщение заключалось в стишке. Это подождет до завтра, сказал я себе, в сороковой раз за два часа поворачиваясь на другой бок. Разумеется, подождать оно не могло: если стих не сочинится, весь сложный сюжет пойдет прахом. Соблазн написать его был огромен. Общий замысел был ясен, но исполним ли? Естественно, я не мог не попробовать. Тут началась работа — единственная пока работа над рассказом. Рифмы и шифры складывались и перекраивались в голове. Имя Маккула сменилось с Патрика Теренса на Барри Игнациуса, но я все равно не мог быть уверен в результате, пока в четыре часа не включил свет и не вылез из теплой постели на холодный пол, чтобы найти бумагу и карандаш, записать стихи и убедиться, что они годные.

Они встали идеально; рассказ был завершен. Он даже выдержал сверхкритический разбор, которому я подверг его на следующее утро, когда брился и одевался. То есть он был готов, осталось записать его, включая накорябанный на бумажке стих. <…> Меньше чем за неделю Хорнблауэр получил новое приключение, а „Сатерди ивнинг пост“ — новый рассказ» («Хорнблауэр и я», 1956).

Ко времени выхода «Мичмана» Форестер был уже очень известным писателем, однако грандиозный успех книги стал неожиданностью даже для него. Читатели заваливали его письмами, знакомые не давали проходу, требуя новых подробностей из жизни героя. В «Спутнике Хорнблауэра» Форестер пишет, что в жизни не поддавался на читательские уговоры и всегда (исключая только работу в годы войны) писал лишь то, чего требовала душа. Однако он признает, что назойливые вопросы не дали ему забыть про Хорнблауэра. Это — практическое объяснение, однако были и другие факторы.

«Мне всегда хотелось объяснить, как получилось, что Хорнблауэр женился на Марии, — написал он двенадцать лет спустя. — В первой книге легко было оставить это без объяснений как то, что в жизни иногда бывает, и, надеюсь, натяжки не получилось. Но вот задача описать, слово за словом, как все произошло, манила своей сложностью. <…> И, сознаюсь, я хотел знать, хотел сам выяснить все подробности.

И тут в память непрошено ворвался образ другого молодого человека, очень тощего, долговязого и увлеченного, который днем писал „Возмездие в рассрочку“[89], а вечерами профессионально играл в бридж, который ел хорошо, когда ему шла карта, и плохо — когда она не шла. Я и впрямь отлично помнил этого юношу, словно друга юности, умершего годы назад. Думаю, он и впрямь умер, а мое нынешнее „я“ обитает в оставленном им теле, теперь сильно изменившемся».

Немедленно обнаружились и другие технические затруднения. Форестер сумел произвести своего героя в лейтенанты, но как случилось, что тот стал капитан-лейтенантом, обойдя сотни тех, кто служил дольше? К 1808 году он должен быть капитаном с несколькими годами выслуги, а также приобрести трезвый и горький взгляд на жизнь — как это произошло? В оставшийся промежуток предстояло втиснуть много событий, кроме того, следовало учесть Амьенский мир: два года на половинном жалованье. И не забыть, что Хорнблауэр отлично играл в вист.

Как нередко бывало в творчестве Форестера, неожиданный толчок дала «случайная» книга, купленная в качестве чтения на ночь. «Как „Артиллерийское руководство“ для британского ополчения, изданное в 1860 году, попало в сан-францисскую букинистическую лавку»? — удивленно вопрошал он. Так или иначе, книгу Форестер купил и с удовольствием прочел. В ней особое внимание уделялось защите побережья от деревянных судов, в частности использованию каленых ядер: ему было посвящено больше половины руководства, и процесс излагался во всех подробностях.

В то время Форестер сильно сомневался, что когда-нибудь вновь соберется писать про Хорнблауэра, но точно знал одно: период, который завершится женитьбой, необходимо показать с немного иной точки зрения. Кто-то должен был смотреть на будущую жену Хорнблауэра объективнее его самого, да и на героя уже пора было взглянуть немного со стороны. Удобнее всего это было сделать именно сейчас, когда Хорнблауэр — младший офицер, подчиненный. Еще одна задача, привлекающая своей сложностью.

В «Спутнике Хорнблауэра» Форестер утверждает, что впервые задумался о положении младшего офицера под командованием безумного капитана во время работы над «Лордом Хорнблауэром». Можно предположить, что он просто забыл про рассказ «Рука судьбы», опубликованный еще во время войны в журнале «Кольер», но куда вероятнее, что он, по обыкновению, лукавит. (Как написал Джон Форестер в отцовской биографии: «Он лгал всю жизнь, иногда ради собственной выгоды, иногда — просто для удовольствия от процесса».)

Вернемся, однако, к тому, как излагает события сам Форестер:

«Итак, у нас были каленые ядра и женитьба, продвижение в чине и профессиональная карточная игра, безумный капитан и взгляд со стороны; разные элементы (не сомневаюсь, что были и другие, которые я отбросил и к теперешнему времени забыл) теснили друг друга, стараясь пробиться в общую картину. По счастью, от меня, как всегда, требовалось лишь терпение. Подробности утрясались и укладывались по порядку, а я мог каждое утро незаслуженно поздравлять себя с тем, что процесс еще немного продвинулся к завершению. Лишь под самый конец мне пришлось вмешаться лично: произвольно выбрать один из двух соперничающих вариантов и честно поработать над источниками, чтобы найти подтверждение своим теориям. И наконец это случилось. Цепочка событий была видна мне совершенно отчетливо, причем отчетливость сохранялась уже недели две; тут-то я и сделал несколько открытий касательно себя. Во-первых, всегдашнее сильнейшее нежелание погружаться в утомительный труд почти уравновешивалось желанием воплотить теории в практику, идеи — в слова на бумаге. Хуже того, я призвал себя к собственному нелицеприятному суду и признал виновным в чем-то прежде неслыханном: я заранее предвкушал удовольствие и, словно ребенок перед тарелкой с едой, оставлял лучшее напоследок, как будто в написании книги есть что-то хорошее. По счастью, я давно перестал удивляться собственному непостоянству. Приговор суда, разумеется, был: „немедленно сесть и начать писать“, и, разумеется, в первые же два дня настоящей работы все глупые иллюзии развеялись. Особенно худо было в самом начале, когда вернулся страх умереть, не завершив книгу, не раскрыв главное. Это, больше чем какие-либо другие соображения, заставляло меня писать в лихорадочной спешке, чтобы показать Хорнблауэра с его несносным упрямством — когда тот не желает радоваться собственным успехам, когда не раболепствует, даже если раболепствовать сейчас выгодно, а главное, когда позволяет своему нелепому характеру втянуть себя в нелепый брак — и все это изумленными глазами его друга Буша».

Хорнблауэр вышел из испанского плена весной 1798 года и, надо полагать, сразу попал лейтенантом на «Славу». Во всяком случае, к весне 1800-го, когда начинается действие «Лейтенанта», он успел пережить на «Славе» довольно тягостное приключение, описанное в рассказе «Хорнблауэр и вдова Маккул». Через некоторое время после этих событий лейтенант Буш поднялся на борт «Славы», и вскоре она взяла курс на Вест-Индию, к острову, известному под разными названиями: Санто-Доминго, Гаити, Эспаньола.

В «Хорнблауэровском атласе» Форестер честно сознается, что географию приключений Хорнблауэра во многом определили путешествия его автора. «Когда более чем век спустя биограф Хорнблауэра на „Маргарет Джонсон“ шел противоположным курсом через пролив, он все еще пребывал в счастливом неведении, что силуэты Моны и Мониты чем-то для него важны или что залив Самана по его левую руку станет местом такого отчаянного сражения. Мало того что он был совершенно незнаком с теорией каления ядер, само имя Горацио Хорнблауэра ему предстояло услышать (изнутри себя) лишь через несколько дней. Однако почему-то он увез с собой на удивление четкие воспоминания о мысе Энганьо и холмах Санто-Доминго».

Французские революционные войны, плавно перешедшие в Наполеоновские, захватили немалую часть земного шара — иногда говорят, что Первой мировой правильнее было бы называть их. Не миновали они и остров, к которому направлялась «Слава». Он был открыт Колумбом в 1492 году, назван Эспаньолой и вскоре колонизирован испанцами. Они практически уничтожили местное индейское население, но тут же стали завозить невольников-африканцев, так что через сто лет после открытия острова чернокожих рабов там было в десять раз больше, чем хозяев-испанцев. В начале семнадцатого века западная часть Эспаньолы и соседние мелкие острова, особенно Тортуга, стали прибежищем французских буканьеров. Постепенно те захватили всю западную часть острова, а в 1677-м она была официально провозглашена французской колонией Сан-Доминго. Центральная и восточная части острова под названием Санто-Доминго (то же самое по-испански) остались у Испании. Французская часть острова богатела и процветала. К концу восемнадцатого века ее население насчитывало примерно сорок тысяч белых, чуть больше свободных мулатов и негров, которые имели собственность, хотя и были ограничены в правах, и более четырехсот тысяч негров-рабов. В 1790-м мулаты восстали, требуя равноправия; восстание скоро подавили, но пожар было уже не остановить. В 1791 году вспыхнуло восстание рабов, во главе которого встал Франсуа Доминик Туссен по прозвищу Лувертюр, свободный чернокожий, прежде бывший рабом. Когда в 1793 году началась война между Испанией и Францией, повстанцы перешли на сторону Испании, которая стала снабжать их оружием, боеприпасами и пообещала в случае победы отменить рабство. Тем временем британцы заняли южную часть острова. Казалось, Франция уже потеряла свою колонию, но тут в феврале 1794-го якобинский Конвент в Париже принял Декрет об отмене рабства, и Туссен Лувертюр с повстанческим войском перешел на сторону Франции, что сразу изменило расклад сил. «Слава» с пленными испанскими кораблями и остатками испанского гарнизона покинула остров в 1800-м (во всяком случае, в той версии истории, которую рисуют романы Форестера), а в 1801-м Туссен, назначенный главнокомандующим вооруженными силами Сан-Доминго, захватил испанскую часть острова, провозгласил отмену рабства и, согласно принятой Конституции, стал пожизненным правителем Гаити. Финал истории печален — французское правительство (которое в то время возглавлял первый консул Наполеон Бонапарт) хитростью заманило Туссена в ловушку и переправило во Францию, где тот умер в заточении. Много лет спустя Хорнблауэр, оказавшись во французском плену, вспомнит Туссена Лувертюра в числе «тех, кого убила мстительность корсиканского тирана».

А тогда, в 1801-м, Хорнблауэр благодаря своей отваге, уму и ловкости своего автора получил наконец вожделенный капитан-лейтенантский эполет. Мысль о мире представлялась ему и Бушу совершенно невероятной, а между тем все давно к этому шло. В 1799 году Французскую республику признала Россия, в 1801-м, после сокрушительного поражения при Маренго, — австрияки. Теперь Англия вела войну в одиночку, и силы ее, подточенные ирландским мятежом, были на исходе. В Лондоне произошли серьезные политические перемены: ушло в отставку правительство Питта-младшего. Поводом для нее стала его попытка провести через парламент крайне непопулярный Билль о предоставлении католикам равных прав с протестантами. Новый премьер-министр Генри Аддингтон был против продолжения войны. Бонапарт тоже нуждался в передышке. 1 октября в Лондоне были подписаны условия мира, а 25 марта 1802 года в Амьене Франция, Испания и Батавская республика с одной стороны, Англия — с другой подписали окончательный мир, который, как вскоре выяснилось, был лишь кратким перемирием. Ни та ни другая сторона не собиралась исполнять взятых на себя обязательств. Бонапарт по-прежнему расширял свои владения, Англия отказывалась уходить с Мальты. Миротворческие усилия Александра I, предлагавшего ввести на Мальту русский гарнизон, были отвергнуты и Францией, и Британией.

Восьмого марта 1803 года Хорнблауэр был утвержден в звании капитан-лейтенанта и получил корабль, а 22 мая Англия объявила войну Франции — войну, которой предстояло продолжаться еще десять с лишним лет.

Роман «Лейтенант Хорнблауэр», второй хронологически в биографии героя, был написан седьмым и вышел в 1952 году. Рассказ «Рука судьбы» написан в 1940-м, и действие его происходит чуть раньше, чем действие «Лейтенанта», однако в этом издании он помещен позже по той причине, что в некотором роде раскрывает главную детективную интригу «Лейтенанта». Взгляд со стороны Буша позволил Форестеру оставить без прямого ответа вопрос: «Как капитан Сойер упал в люк?» (Этот запрос «Гугл» показывает как самый частый в связи с фамилией Форестер.) Сирил Норкот Паркинсон в своей исторической мистификации «Жизнь и эпоха Горацио Хорнблауэра» даже утверждает, будто капитана в люк столкнул сам Хорнблауэр и, хуже того, что Хорнлабуэр отправил Уэлларда прирезать капитана во время бунта пленных. Разумеется, все, кто знает и любит Хорнблауэра, согласятся, что такое невозможно. «Рука судьбы» не входит в «канон» (в том числе из-за целого ряда хронологических нестыковок) и почти не переиздается по-английски, однако читателю интересно будет сравнить, как один и тот же сюжет (Хорнблауэр оказывается лейтенантом у капитана, чья жестокость граничит с умопомешательством) раскрывается в раннем журнальном рассказе и в более позднем романе. В «Руке судьбы» мы смотрим глазами Хорнблауэра, поэтому знаем, кто стрелял в капитана Кортни и что при этом делал сам герой; в «Лейтенанте» мы смотрим глазами Буша, и тот же сюжетный ход, приобретя детективную загадочность, становится несравненно интереснее. Рассказ вносит ясность в то, что в «Лейтенанте» только угадывается: Хорнблауэр не мог сам устранить безумного капитана, но, возможно, промедлил в тот миг, когда это сделал другой.

«Хорнблауэр и „Отчаянный“» — последний из законченных романов о капитане Хорнблауэре — был написан в 1961 году. К этому времени цикл насчитывал уже девять книг — от «Мичмана» до «Адмирала», и Форестер мог считать биографию героя завершенной. Однако между возобновлением войны в 1803-м (финал «Лейтенанта») и появлением Хорнблауэра на канале Темза-Северн в 1805-м (начало «Хорнблауэра и „Атропы“») оставался промежуток в два года.

«Удивительно, сколько читателей сочли нужным мне на это указать, — писал Форестер через два года после выхода книги. — Впрочем, как и прежде, я не вправе перекладывать вину за результат на плечи добрых людей, засыпавших меня письмами. Я и сам был заинтригован, хотя и не думал об этом промежутке, когда начинал „Атропу“. Итак, не совсем против собственной воли, я принялся выяснять, что могло в то время произойти. Я оставил его накануне женитьбы, капитан-лейтенантом в первые дни возобновившейся войны. Следующий раз он появится уже капитаном и отцом с женой на сносях. Очевидно, он как-то отличился, в чем и без того можно было не сомневаться, во-первых, потому, что Хорнблауэр — это Хорнблауэр, во-вторых, потому, что роману нужен сюжет. Он должен был побывать дома (раз Мария снова беременна), а в старом флоте отпуска отнюдь не были правилом».

Форестер решил, что Хорнблауэр будет участвовать в блокаде Бреста, — корабли блокадного флота по мере необходимости уходили в Англию чиниться. А поскольку он всего лишь капитан-лейтенант, то корабль у него будет маленький, легкий. Такой корабль удобен для близких наблюдений за Брестом. Значит, у Хорнблауэра будет много шансов заслужить капитанский чин, а у его корабля — пострадать в бою, чтобы отправиться в Англию для починки. Этому кораблю Форестер дал название Hotspur. В британском флоте было несколько кораблей с таким названием, из них первый — тридцатишестипушечный двухпалубный корабль пятого класса — находился на службе в период, близкий к описанному в романе: с 1810 по 1821 год. Само слово hotspur (буквально — «горячая шпора») означает человека отчаянно храброго, вспыльчивого и бесшабашного и восходит к прозвищу Генри Перси, средневекового английского военачальника, известного русским читателям по переводам шекспировских хроник как Гарри Готспер. Очень подходящее название для дерзкого маленького шлюпа. Вообще же Форестер иногда брал для кораблей Хорнблауэра реальные исторические названия, иногда придумывал их сам, но всегда в строгом соответствии с традицией; скажем, «Атропы» в Королевском флоте не было, но мифологические названия использовались довольно часто.

Кроме того, следовало учесть еще одно обстоятельство. Хорнблауэру бо́льшую часть жизни не везло с призовыми деньгами, и в начале «Атропы» он по-прежнему очень беден. Значит, какие бы подвиги он ни совершал, призы ему брать нельзя: либо противник будет уничтожен, либо ускользнет. Или есть еще варианты? Форестеру вроде бы смутно помнился эпизод, когда огромные призовые деньги выплачены не были. Он полез в исторические книги и обнаружил, что история с захватом коммодором Грэмом Муром (1764–1843) испанской эскадры, когда капитаны остались ни с чем, а огромные призовые деньги отошли к Адмиралтейству, случилась осенью 1804-го — ровно тогда, когда Хорнблауэр мог принять в ней участие. «Это было одно из самых удачных совпадений среди тех, которыми изобилует бумажная карьера Хорнблауэра, — писал Форестер позже. — Когда надо, я бессовестно искажаю факты. Возможно, я бы использовал эпизод с захватом испанских сокровищ, даже произойди он в 1801-м или 1807-м, но до этого не дошло. Подлинный ход событий встроился в книгу без малейших усилий — такое подражание природы искусству восхитило бы Оскара Уайльда»[90].

Впрочем, то, что Форестер скромно именует «совпадениями», правильнее, наверное, назвать творческой интуицией, основанной на глубочайших знаниях материала. В этом смысле очень показателен «Коммодор». Форестер утверждает, что, отправляя Хорнблауэра в Россию, не пользовался историческими источниками, а исходил из чисто теоретического предположения, что британский флот должен был поспешить на помощь осажденной Риге. Предположение вполне логичное: даже когда Британия находилась в состоянии формальной войны с Россией, Рига по-прежнему оставалась последним крупным портом, откуда англичане могли получать нужные товары (зерно, пеньку, мачтовый лес и др.), так что они вряд ли бы так легко отдали ее французам. Искусство ли подражает жизни или жизнь — искусству, но в обороне Риги и впрямь существенную роль сыграла эскадра под командованием контр-адмирала Томаса Мартина (1773–1854). И хотя всех подробностей Форестер не угадал (эскадра была все-таки не чисто британская: она состояла из семи английских и четырнадцати русских кораблей, а в некоторых частностях Мартин оказался даже изобретательнее Хорнблауэра), в целом нарисованная им картина очень близка к исторической.

Некоторое представление о том, какое количество материалов Форестер перерабатывал для каждой книги, дает шутливый рассказ о неприятностях, преследовавших его во время работы над «Отчаянным»: «Я не написал и пяти страниц, когда через дорогу, меньше чем в пятидесяти ярдах от моего уединенного и тихого кабинета, началось строительство. Казалось, сюда свезли все перфораторы, все бетономешалки, бульдозеры и компрессоры Калифорнии. Адский шум не умолкал и на мгновение. В других обстоятельствах я бы переехал, но как можно было переехать сейчас? Я мог бы, сильно постаравшись, прихватить с собой пятьдесят справочников, но знал со всей определенностью: именно пятьдесят первого мне не хватит, когда потребуется спешно узнать точные размеры бочонка с солониной или максимальную дальность французской полевой гаубицы».

«Хорнблауэр и „Отчаянный“» — самый длинный из романов саги; он в полтора раза длиннее первого. Блокада Бреста и впрямь дала Форестеру материал для множества увлекательных эпизодов. Это был самый страшный для Англии период войны: Бонапарт, сперва пожизненный первый консул, а с марта 1804-го — император Франции, продолжал одерживать победы на суше (так, в 1803-м он захватил принадлежавший британскому королю Ганновер) и вел подготовку к вторжению на Британские острова. Рассматривались даже самые фантастические прожекты, такие как использование только-только изобретенных паровых судов или воздушных шаров, однако главный упор был сделан на более реалистическом плане: построить множество плоскодонных транспортных судов и на них перевезти в Британию Великую армию. Была построена Булонская флотилия, насчитывавшая больше двух тысяч кораблей — транспортных барж, канонерок и маленьких бригов; армия океанского побережья, численностью двести тысяч человек, проходила подготовку в портах Франции и Батавской республики. Чтобы финансировать этот грандиозный план, Наполеону пришлось продать Луизиану Соединенным Штатам. Англия с ее маленькой армией не устояла бы перед таким вторжением, однако эффективность блокады, плачевное состояние французского флота, а также нежелание ветров и приливов подчиняться воле первого консула не дали плану осуществиться. Окончательный конец угрозе положил разгром испано-французского флота при Трафальгаре 21 октября 1805 года.

Форестер сочинял «Отчаянного» с большим удовольствием (он вообще любил сочинять книги и не любил записывать), однако в этой бочке меда оказалась большая ложка дегтя. Ему предстояло рассказать о Марии, о ее медовом месяце, о рождении их с Хорнблауэром первенца. В «Спутнике Хорнблауэра» он написал: «Я знал, какая судьба ждет саму Марию и ее детей. Ведь мог же я внести немного счастья в ее беспросветную жизнь? Да почти нет. Шла война, Хорнблауэр служил в Ла-Маншском флоте, и Хорнблауэр — это Хорнблауэр. Перед лицом обстоятельств я очень мало что мог сделать для Марии. По крайней мере, я избавил ее от иллюзий, а значит, и от горьких разочарований, но я не мог позволить своим чувствам испортить историю. Мы уже знали, каким станет Хорнблауэр, во что превратится их брак. Как в кальвинистской доктрине предопределения, все будущее было заранее записано в книге. Мария оказалась мотыльком (можно ли представить кого-нибудь менее похожего на мотылька?), зажатым между безжалостными фактами и вымыслом».

«Отчаянный» заканчивается тем, что Хорнблауэр, представленный к повышению, должен вернуться в Англию. Сознательно или нет Форестер оставил промежуток в несколько месяцев между финалом «Отчаянного» и началом «Атропы» — причем именно осенних месяцев 1805-го, когда решалась судьба Англии? Так или иначе, он вернулся к ним в своем последнем романе «Хорнблауэр и кризис». Форестер умер, не дописав книгу, однако сохранились первые главы и план. Из них мы узнаем, что Хорнблауэр, хоть и не участвовал в Трафальгарском сражении, сыграл в событиях этих критических месяцев далеко не последнюю роль — говоря словами его автора, «во-первых, потому, что Хорнблауэр — это Хорнблауэр, во-вторых, потому, что роману нужен сюжет».

Если посмотреть на хронологию изданий Хорнблауэровской саги, мы увидим, что всякий раз, возвращаясь к герою после очередного долгого перерыва, Форестер не мог отделаться от него одной книгой. Первые три романа («Все по местам», «Линейный корабль», «Под стягом победным») появились в 1937–1938 годах. В 1945-м опубликован «Коммодор», сразу вслед за ним — «Лорд Хорнблауэр». Тогда герой спас своего автора от смерти. В 1943-м, после экспедиции на американском военном корабле, Форестер почти утратил способность двигаться и мучился сильнейшими болями. Врачи поставили ему диагноз артериосклероз и пообещали от силы несколько месяцев, да и то при условии, что он будет избегать любого умственного и физического напряжения. А он вместо того, чтобы провести последние отпущенные недели в состоянии овоща, начал писать роман о приключениях Хорнблауэра в России, и не только не умер, но и вернулся к активной жизни — удивительно активной для человека, которому даже недолгая ходьба доставляла невыносимую боль: путешествовал по всему миру, женился во второй раз, написал десятки книг и не уставал радоваться, несмотря на все проблемы со здоровьем. В 1948-м он еле-еле выкарабкался после тяжелого сердечного приступа, а в следующие годы написал еще три романа саги — на сей раз о молодости героя. В 1950-м был опубликован «Мичман», в 1952-м — «Лейтенант», в 1953-м — «Хорнблауэр и „Атропа“».

В «Хорнблауэровском атласе» Форестер, скромно именуя себя биографом героя, рассказывает о некоторых обстоятельствах своей жизни, повлиявших на сюжет романа.

«По счастливому совпадению биограф Хорнблауэра оказался хорошо знаком с реками и каналами Англии и других стран. Задолго до того, как такие путешествия снова вошли в моду, он проделал на лодке путь из Лондона в Лланголлен и обратно; пассажиром на борту был его старший сын, тогда нескольких месяцев от роду. <…> Эти беспечные дни омрачало одно-единственное рискованное обстоятельство: капитаном лодки был литератор, сочинявший роман, что совсем не просто на суденышке с командой из трех человек, одному из которых не исполнилось и полугода. По крайней мере, полученный опыт позволил ему впоследствии описать путешествие Хорнблауэра по рекам и каналам в компании маленького сына».

Людвиг Хойзе, член Форестеровского общества, который в 2004-м прошел по Луаре маршрутом, описанным в «Путешествии „Анни Марбл“»[91], в 2009-м повторил путь Хорнблауэра по каналу Темза-Северн. Его рассказ позволяет понять, насколько писатель точен в одних деталях и насколько вольно обращается с другими. «Форестер слегка подогнал факты, как и в других своих романах. <…> В 1805-м, когда Хорнблауэр восхищался скоростью „Королевы Шарлотты“ и удобством этого способа передвижения, быстроходного пассажирского сообщения на каналах еще не было (оно началось лишь в 1820-м, незадолго до появления сети железных дорог), и по каналу Темза-Северн ходили только медленные грузовые баржи». Подробное описание того, как Хорнблауэр проходит шлюз, основано на личном опыте Форестера, только не английском, а французском — в «Путешествии „Анни Марбл“» есть сцена, очень похожая на аналогичный эпизод в «Атропе». Едва ли это важно — куда важнее, что описание похоронной процессии Нельсона написано человеком, который и впрямь проделал этот путь на лодке под проливным дождем, когда западный ветер дул навстречу приливу, и вычерпывал из нее воду возле здания парламента, как позже делал его герой. В каждой странице Хорнблауэровской саги видно, что представления Форестера о море и кораблях почерпнуты не из книг и фильмов, а из собственного опыта.

А вот в Мармарисе, который тогда был не фешенебельным курортом, а бедной рыбачьей деревушкой, Форестер не бывал, и приключениями Хорнблауэра в тех краях мы обязаны удачному совпадению. Эту историю можно прочесть в «Хорнблауэровском атласе»; здесь в жизнеописании героя ненадолго появляется адмирал, фамилии которого Форестер не называет. «Этот адмирал не только напомнил биографу Хорнблауэра о Мармарисском заливе как о месте, где могли бы пригодиться ловцы жемчуга, но и подарил ему пятый том „Лоций Средиземного моря“, содержащий, помимо прочего, замеры глубин и пеленги, которые едва ли сильно изменились с 1806 года. Итак, Хорнблауэр вместе с ловцами жемчуга отправился в Мармарисский залив; позже он встретил и захватил испанский фрегат „Кастилия“, чтобы годы спустя на переговорах с Эль-Супремо быть при шпаге, полученной в награду за этот подвиг. <…> Благодаря адмиральскому подарку Хорнблауэр благополучно ускользнул из Мармарисского залива под пушками „Меджидие“. Ему повезло, что ветер в ту ночь был северо-восточный, но удачлив тот, кто умеет воспользоваться удачным случаем, и тот, чей биограф готов подтасовать факты в его пользу».

Годы, которые охватывает действие романа, отмечены успехами Англии на море и Франции — на суше. В декабре 1805-го, когда Англия еще оплакивала погибшего при Трафальгаре Нельсона, произошло сражение при Аустерлице, в котором Наполеон наголову разгромил австрийского императора Франца II и русского императора Александра I. Итогом стал выход Австрии из войны и распад Третьей антифранцузской коалиции. Россия продолжала войну с Францией в составе Четвертой коалиции, в которую, кроме нее, входили Пруссия и Англия. В июле 1806-го был образован Рейнский союз: шестнадцать южно- и западногерманских княжеств объединились в конфедерацию под патронажем Наполеона. Чуть раньше его светлость Эрнест Зейц-Бюнауский вынужден был бежать из такого же карликового немецкого княжества, чтобы впоследствии стать мичманом у Хорнблауэра. В октябре Бонапарт одержал победы при Йене и Ауэрштедте, а через две недели с триумфом въехал в Берлин.

Летом 1807 года был заключен Тильзитский мир между Россией и Францией; Россия больше не могла вести войну одновременно с турками и с Наполеоном, поэтому Александр I принял условия, крайне выгодные для Франции и крайне унизительные для России. Он признал все завоевания Наполеона, согласился вывести русские войска с отвоеванных у Турции земель, а флот — с Ионических островов, зато, правда, получил возможность присоединить Финляндию (из-за чего Тильзитский мир часто сравнивают с пактом Молотова — Риббентропа; это обстоятельство читателю стоит запомнить — оно сыграет заметную роль в «Коммодоре»). По секретному соглашению Россия присоединялась к континентальной блокаде (в частности, отдельным пунктом ей предписывалось полностью исключить экспорт пеньки в Британию[92]) и брала на себя обязательство принудить к этому соседние страны. Кроме того, она обещала помогать Франции во всякой наступательной и оборонительной войне, где только этого потребуют обстоятельства. У Англии остались считаные союзники: Португалия, которой формально правила королева Мария I Безумная, а фактически — ее сын, будущий король Жуан VI Нерешительный, Швеция, где у власти был злобный и подозрительный Густав IV Адольф, и Сицилия, чей король Фердинанд соединил в себе, наверное, все самые несимпатичные черты семейства Бурбонов, в первую очередь глупость и жестокость. Ему-то Хорнблауэр и вынужден был отдать «Атропу».

Итак, Хорнблауэру предстояло вернуться в Англию, а Форестеру написать последние страницы, которых он так страшился. Пятнадцатью годами раньше, в первом романе он упомянул, что у героя двое детей умерли в младенчестве от оспы, и теперь пришло время расплачиваться за свои слова. «Мой обычный метод — представлять зрительно, как все происходило, — имеет свои недостатки: горе ранит больнее. Мне предстояло убить двух детей. Они умерли на последней странице рукописи, оставив Марию сломленной горем и Хорнблауэра опустошенным. Я помню, как написал заключительные слова и сидел, не то чтобы совсем сломленный горем, но точно опустошенный, и отчаянно жалел, что мне пришлось так поступить с Хорнблауэром».

Герой, которому автор отдал столько собственных черт, стал его спутником до конца жизни. «Боюсь, временами я уставал от Хорнблауэра, — писал Форестер в статье „Хорнблауэр и я“. — Я опубликовал стихи, в которых его высмеивал[93], но он не замечает упреков. Он по-прежнему добр ко мне, и я, принимая его доброту, чувствую легкие угрызения совести.

Он доставил мне бесчисленных друзей по всему миру. Таможенники читают мою фамилию, тут же вспоминают его и пропускают мой багаж, не досматривая. Он свел меня с адмиралами и принцессами, и я благодарен ему, честное слово, хотя и думаю частенько, что лучше б ему этого не делать. Однако есть утешение в мысли, что я нужен ему так же, как он мне; по большому счету мы — сиамские близнецы, и еще не изобретена операция, чтобы нас разделить. Да я и не уверен, что хотел бы такой операции».

Что ж, читателю остается только радоваться, что до такой операции не дошло и у нас есть целых десять (даже одиннадцать, если считать последний недописанный роман) книг о капитане Хорнблауэре. И даже когда они все прочитаны, остается утешение — их можно перечитывать много раз.