Лейтенант Хорнблауэр вышел на палубу, чувствуя себя в новом мундире слегка неуверенно. Еще вчера он был всего лишь мичманом Хорнблауэром, с белыми нашивками («знаком зверя») на воротнике, обозначавшими его ранг. Теперь, украдкой поглядывая на свое плечо, он видел блеск эполета. В свои двадцать он — настоящий лейтенант, а значит, по общему признанию способен (эта мысль немного его смущала) быть вахтенным офицером и отвечать за управление любым из кораблей флота его величества.

Хорнблауэр отсалютовал шканцам и заспешил к своему дивизиону; никто не обратил внимания на его мундир, поскольку все матросы как безумные бежали к своим постам. Кортни, капитан фрегата его величества «Маргарита», имел обыкновение пороть того, кто последним исполнит приказ, а теперешний приказ был: «Всей команде присутствовать при экзекуции». Сейчас, когда решетка люка, боцманматы и девятихвостая кошка были наготове, у капитана Кортни даже скорее, чем обычно, могло возникнуть желание выпороть опоздавшего, поэтому команда бежала со всех ног.

Кортни вышел на ют и с желчным удовольствием обозрел бегущую человеческую массу. Хорнблауэр, глядевший на него снизу вверх, готов был поклясться, что капитан облизнул губы в предвкушении кровавой потехи. Кортни был из тех деспотов, кому не следовало бы давать абсолютную власть капитана; он упивался чужими муками. Хорнблауэр, до недавних пор служивший под началом гуманного и справедливого сэра Эдварда Пелью, проклинал случай, забросивший его на «Маргариту». Вакансии здесь открылись потому, что два лейтенанта, доведенные до крайности измывательствами Кортни, попали под трибунал, и Хорнблауэр сильно опасался, что и его место скоро станет вакантным по той же самой причине.

Теперь все стояли на местах — на шкафуте и на переходных мостиках, застывшие, как истуканы, в полном безмолвии. Их согнали на человеческое жертвоприношение, словно каких-нибудь дикарей, ацтеков или ашанти[57], и каждый знал, что следующей жертвой может стать он сам.

Капитан Кортни стоял, держа в руках Свод законов военного времени — документ, дающий ту власть, которую он собирался употребить. Когда осужденных выведут, все покорно обнажат голову, застучат барабаны, и капитан прочтет статьи закона, где изложены преступления пятнадцати несчастных. Капитан как раз нетерпеливо перелистывал страницы, проверяя нужные места. Начальник судовой полиции, который должен был вывести арестантов, запаздывал. Очень неосторожно с его стороны, поскольку он сам рисковал оказаться на их месте.

На баке из люка вылезли несколько человек — они двигались бесшумно, незаметно и очень деловито. Хорнблауэр не мог взять в толк, чем они там занимаются в такое время. Кортни углубился в Свод законов военного времени и ничего не видел, а стоящие рядом офицеры не смели его отвлечь. И тут кто-то выскочил на главную палубу — кто-то очень встрепанный и помятый — и принялся ошалело озираться. Хорнблауэр узнал капрала судовой полиции — одного из тех, кто должен был привести арестантов. Капрал провел рукой по волосам, еще раз огляделся и, увидев людей на баке, громко заорал.

Теперь можно было не стоять навытяжку, глядя прямо перед собой. Кортни резко поднял глаза от бумаг.

— Сэр! — выкрикнул капрал, взволнованно указывая на бак. — Сэр!

Люди на баке работали споро и умело. Они отвязали большую восемнадцатифунтовую каронаду и вручную развернули ее в сторону главной палубы. Один только что забил в пушку заряд, другой (Хорнблауэр узнал Гартона, командира артиллерийского расчета из его собственного дивизиона, одного из пятнадцати приговоренных к сегодняшней порке) вращал подъемный винт, чтобы наклонить орудие к палубе.

Состояние капрала и присутствие Гартона на баке объяснило Хорнблауэру все. Арестанты сумели за ночь снять кандалы. Они напали на тех, кто должен был их вывести, и заняли господствующую позицию. У шестерых в руках были ружья, видимо отнятые у морских пехотинцев. Один охранял люк, второй — согнанных в кучу баковых матросов, еще четверо были готовы вместе с артиллеристами оборонять бак. У каронады стояли двое, шестеро разворачивали второе орудие. Всего получалось четырнадцать. Хорнблауэр для верности пересчитал еще раз и задумался, где же пятнадцатый.

— Что происходит, черт побери?! — взревел капитан Кортни.

Капрал, заикаясь, начал объяснять, что арестанты связали его и остальных, но он сумел выбраться. Однако его перебил голос с бака.

— Ничего не выйдет, сэр! Мы тут и никуда отсюда не уйдем! — крикнул Гартон.

Он угрожающим жестом занес над казенной частью орудия горящий фитиль.

— Убери фитиль и не валяй дурака! — прогремел в ответ Кортни.

— Вот уж нет, сэр! По крайней мере, без вашего обещания. Обещайте, что не будете нас пороть ни за что ни про что. И еще пообещайте неделю никого не пороть. Тогда мы вернемся по местам, сэр.

— Ко всем чертям! Никаких обещаний! — заорал Кортни, потом обратился к офицерам: — Мистер Кафф! Робертс! Петерсон! Идите и приведите этих глупцов сюда! Мятеж, клянусь Богом! Мятеж на моем собственном корабле!

Гартон угадал всю важность реплики в сторону, хотя слов слышать не мог.

— Стойте! — заорал он. — В этой пушке крупная картечь поверх мелкой!

Страшно было подумать, что будет, если выпустить такой заряд по тесно стоящей толпе. Ровные ряды матросов дрогнули и снова застыли. Кафф, Робертс и Петерсон растерянно смотрели на капитана. Хорнблауэр прекрасно чувствовал общее настроение. Матросы всем сердцем на стороне бунтовщиков, хотя сами пока не вышли из повиновения. Едва ли удастся повести их в решительную атаку на бак.

— Петерсон! — произнес Кортни краем рта. — Ступайте вниз. Соберите всех, кого найдете, и двигайтесь по орлопдеку вперед. Вы будете атаковать через люк, мы — здесь.

— Всем стоять! — заорал Гартон. Ему несложно было разгадать капитанский план — по сути, единственно возможный. — Во второй пушке ядро. Мы собьем мачту, сэр, а подветренный берег — вот он!

Гартон указал на далекие испанские горы. Пояснений не требовалось. С такого расстояния можно несколькими выстрелами оставить корабль без мачт, и тогда, даже если не вспыхнет пожар, фрегат обречен — легкий бриз выбросит его на камни раньше, чем повреждения удастся устранить. По рядам матросов пробежал тихий гул.

Хорнблауэр смотрел на Гартона с невольным восхищением. Пусть он бунтовщик, что, конечно, отвратительно, зато умен и отважен.

— Черт побери! — Кортни поочередно тряс сжатыми кулаками и молотил ими поручень. — Я вздерну тебя на рее, треклятый бунтовщик! Тебя и твоих товарищей, которых ты обманом втянул в это дело! Спускайся оттуда немедленно, или я… я… я…

Не найдя действенных угроз, капитан сбился на бессвязное бормотание.

— Уж лучше петля, чем порка, мы все так решили, сэр, — философски ответил Гартон.

Капитан Кортни стоял перед неприятной дилеммой: потерять корабль или уступить бунтовщикам. Хорнблауэр глядел на него с изрядной долей любопытства, гадая, какой путь он предпочтет. Выбор несколько оттянул Робертс, седовласый второй лейтенант, в котором гнев на бунтовщиков, очевидно, взял верх над благоразумием.

— Зададим им жару! — выкрикнул он и бросился вперед, словно на абордаж, взмахом руки увлекая команду за собой.

Однако никто за ним не последовал. Двое подштурманов дернулись было, но тут же замерли, увидев, что матросы стоят на месте. Робертс глянул на своих людей и тоже остановился, ломая руки. Команда хранила гробовое молчание, и лишь кто-то один смело крикнул бунтовщикам:

— Не стреляйте, ребята. Мы не идем.

Хорнблауэр с ужасом понял, что еще немного — и команда перейдет от пассивного неповиновения к общему мятежу, который не утихнет, пока последнему офицеру не перережут глотку. Даже Кортни, кусавший ногти на шканцах, наконец это осознал.

— Так чего вы хотите? — крикнул он.

— Пришлите к нам офицера, — крикнул в ответ Гартон. — Пришлите мистера Хорнблауэра. Ему мы доверяем.

Кортни глянул вниз, туда, где стоял Хорнблауэр.

— Редкая честь, мистер Хорнблауэр, — заметил он.

Хорнблауэр, как требовала субординация, проглотил оскорбительный намек.

— У вас есть для меня приказы, сэр?

— О да! Идите и разберитесь с ними. Я больше не унижусь до разговора с бунтовщиками.

— Вы даете мне все полномочия, сэр? — нервно спросил Хорнблауэр.

— Да, черт побери! — бросил Кортни резко и в то же время небрежно. — Разберитесь со всем. Или мои офицеры тоже ставят под сомнение мои приказы?

С нелегким сердцем Хорнблауэр поднялся по трапу туда, где стояли бунтовщики. Гартон передал фитиль товарищу у каронады и шагнул навстречу Хорнблауэру. Двое сообщников по преступлению держались у него за спиной.

— Дурное это дело, Гартон, — сказал Хорнблауэр.

— Так точно, сэр. Но не мы первые начали, уж не серчайте, сэр. Вы на борту неделю и видели что да как. А мы полгода терпим, сэр.

— Так чего вы хотите?

— Да немного, сэр. Пусть капитан скажет, чтобы нас сегодня не пороли. Мы честно исполняли свой долг, сэр, тут не за что нас пороть.

— Не верю я Кортни! — вмешался один из бунтовщиков. — Не выпорет нас за это — выпорет за другое.

Хорнблауэр подумал, что так, скорее всего, и будет, но вслух свою мысль не высказал.

— Пусть пообещает нас вообще больше не пороть, — предложил третий член комитета, но Гартон сурово на него обрушился:

— Как он может такое обещать? Что станет с дисциплиной, если нельзя будет пороть вообще?

Странно было слышать, как бунтовщики рассуждают о дисциплине, но они видели затруднение не хуже Хорнблауэра. Если часть команды полностью освободить от наказаний, дисциплина развалится мгновенно.

— Тогда так, сэр, — сказал Гартон. — Пусть будет, как я сказал по первости. Пусть капитан обещает неделю никого из нас не пороть. Годится?

Эти простые души не видели дальше собственного носа. Корабль в полной их власти, они могут потребовать что угодно. Их условия были до смешного скромны в сравнении с теми преимуществами, которые давала им нынешняя позиция.

— Так и впрямь будет лучше всего, ребята, — сказал Хорнблауэр. — Капитан простит вам прошлое и неделю никого из вас не будет пороть.

— Можете поклясться, сэр? — спросил один из бунтовщиков.

— Я не буду клясться, — возмущенно ответил Хорнблауэр. — Капитан Кортни дал мне слово, и этого довольно.

Как ни серьезно было положение, Хорнблауэра неприятно задела мысль о том, чтобы в чем-нибудь поклясться бунтовщикам, — это унизило бы его драгоценное достоинство.

— Слово мистера Хорнблауэра стоит любой клятвы, — сказал Гартон. — Давайте, ребята, развернем пушки обратно и закрепим. Можно мне пойти вниз, сэр? Флетчер в пороховом погребе, у него кремень и огниво. Мы решили, если нас схватят, он взорвет корабль, и, боюсь, он не выйдет, если я ему сам не скажу.

— Быстрее! — ответил Хорнблауэр. — Бегом.

Флетчер был одним из корабельных дурачков — вербовщики гребли всех, кто попадется, так что в любой команде имелся некоторый процент слабоумных, — и вполне мог взорвать судно. Мысль о Флетчере в пороховом погребе занимала Хорнблауэра все время, пока он шел обратно на ют.

— Итак, мистер Хорнблауэр? — спросил Кортни.

— Я пообещал им амнистию за прошлые преступления, сэр. И освобождение от наказаний на неделю.

Хорнблауэр говорил как можно официальнее, сознавая всю опасность для себя.

— Вы пообещали им это все, сэр?! Что вы сказали?!

Хорнблауэр повторил.

— Разрази меня гром! Амнистия для бунтовщиков! Освобождение от наказаний! Мистер Хорнблауэр, я категорически отказываюсь понимать.

— Я дал слово, сэр, — запальчиво произнес Хорнблауэр. — И от вашего имени тоже. Тут затронута моя честь, сэр, и можно не объяснять, что это для меня значит.

— Вот как, мистер Хорнблауэр? Вот как? — Кортни говорил холодно, сузив глаза. — Я могу не объяснять, что думаю об офицере, который ручается честью перед бунтовщиками. Хотелось бы верить, мистер Хорнблауэр, что этим все для вас и ограничится, да только надежды мало. Вы проявляете чрезмерное сочувствие к преступникам.

Неделя перемирия стала для Хорнблауэра сплошным кошмаром. Он понимал, что матросы не простят Кортни того, что будет в их глазах нарушением обязательств. Если капитан не выполнит условий, если жестоко накажет ослушников, последствия будут неисчислимы.

Хорнблауэр ждал всеобщего бунта и резни, как на «Гермионе», где команда убила Пигота[58] и офицеров, а потом сдала корабль испанцам. Кортни принадлежал к тому же разряду капитанов, что и Пигот, — бессмысленно жестоких и вероломных. Среди двухсот тысяч военных моряков неизбежно есть какая-то доля изуверов, и немудрено, что кто-то из них дослуживается до капитанского звания. Хорнблауэра душила мысль о том, как трудно Адмиралтейству выявить и сместить изуверов на кораблях, отделенных от Лондона тысячемильными морскими просторами, душила злость на судьбу, отдавшую его во власть изуверу, душило оскорбленное эстетическое чувство, когда он видел, что прекрасный фрегат его величества «Маргарита» вместе с командой гибнет в негодных руках.

В ночь с шестого дня перемирия на седьмой, когда «Маргарита» под яркой луной скользила по Бискайскому заливу, зоркий впередсмотрящий на мачте приметил едва различимый вдали черный силуэт. Какое-то судно пыталось прорвать блокаду Ферроля. Кортни, вызванный из каюты, навел на черный силуэт подзорную трубу.

— «Кастилия», — сказал он. — Она была подготовлена к плаванию шесть недель назад. Восемнадцать пушек с каждого борта, как сказал голландский купец. Свистать всех наверх! Корабль к бою!

Прохаживаясь по шканцам, Кортни довольно потирал руки. Изуверы порой становятся капитанами британского флота, трусы — никогда. Перспектива боя с кораблем значительно превосходящей мощи горячила ему кровь. Хорнблауэр, стоявший неподалеку — он нес утреннюю вахту, — чувствовал исходящее от капитана радостное возбуждение.

— К рассвету мы ее догоним, — говорил Кортни, — а к восьми склянкам возьмем на абордаж. А потом наши друзья Гартон, Флетчер и компания получат то, что дожидалось их неделю. Славное будет утро. Держи ровнее, ты, крыса сухопутная!

Последние слова адресовались старшине-рулевому. Хорнблауэр подозревал, что тот немного отвлекся, слушая обещание капитана выпороть недавних бунтовщиков.

Предутренние сумерки рассекло узкое лезвие оранжевого огня: «Кастилия» открыла огонь с большого расстояния.

— Даго верны себе, — заметил Кортни. — Не умеют ждать.

Хорнблауэр нехотя признал про себя, что тут капитан свое дело знает. «Маргарита» продолжала двигаться на врага, но пушки ее молчали, хотя иногда та или иная снасть рвалась под ядром с «Кастилии», а в парусах уже зияли две дыры. Стоит вступить в перестрелку, и даже опытные канониры начнут спешить. Первый, тщательно нацеленный бортовой залп стоит пяти последующих — тактика требовала беречь его как можно дольше. Испанские ядра с ревом проносились над головой; дважды они попадали в корпус, врач и его помощники уже отнесли в лазарет первых раненых, а Кортни все не давал приказа открыть огонь. Ночь сменилась жемчужно-розовым рассветом, засиял день, а «Маргарита» все так же упорно сближалась с противником.

Сейчас англичане были уже на полвыстрела от «Кастилии» и невооруженным глазом видели блеск золотого позумента на неприятельских шканцах, откуда испанские офицеры, в свою очередь, смотрели на «Маргариту». Над головой у них реял ало-золотой испанский флаг.

— Она приводится к ветру, — сказал Кортни. — Лево руля!

«Кастилия» и впрямь поворачивала. Возможно, ее капитан рассчитывал накрыть «Маргариту» продольным огнем, но не ему было тягаться с вымуштрованной британской командой.

— Правый борт, пли! Мистер Кафф, мы в дыму возьмем ее на абордаж.

«Маргарита» сошлась с «Кастилией» — фок-стеньга переломилась от сотрясшего ее удара, — и оба корабля накренились от отдачи почти одновременных бортовых залпов. Густой дым заклубился, скрыв голубое небо. Абордажная команда стояла на переходном мостике, но вести ее было некому: лейтенанта Каффа убило испанское ядро. Наступило мгновенное замешательство, а прыгать на вражеский корабль надо было немедленно, пока испанцы не очухались и не зарядили по новой, пока порыв не угас.

— Вперед! — крикнул Хорнблауэр, взмахнув шляпой.

Он видел, как опасно медлить, и, целиком захваченный этой единственной мыслью, вскочил на фальшборт, забыв даже обнажить шпагу.

— За мной! — крикнул он снова и прыгнул на палубу «Кастилии», где лежали вперемежку убитые и раненые, а команда, оглушенная бортовым залпом, на миг замерла в растерянности.

Матросы с криком «ура!» устремились за ним.

— Вперед! — закричали унтер-офицеры, и все, кто был на «Маргарите», хлынули на палубу «Кастилии», вопя как сумасшедшие.

Кое-где испанцы пытались сопротивляться. Кто-то выстрелил прямо в Хорнблауэра, но пуля чудом прошла мимо, хотя пятно от пороха на левой руке осталось у него на всю жизнь. Однако бо́льшую часть испанской команды составляли зеленые новобранцы, которые при первом же натиске рассеялись и поспешили укрыться на нижних палубах. Только на высокой ютовой надстройке офицеры еще держали оборону, но Хорнблауэр — в горячке боя его мозг работал молниеносно — собрал своих людей на шкафуте и повел их в атаку на испанцев, а Кортни вместе со шканцевым арьергардом атаковал их с фланга. Так «Кастилия» была захвачена. Хорнблауэр и капитан встретились на юте. Хорнблауэр был без шляпы, в поту и копоти, у Кортни на запястье висела продетая за темляк обнаженная шпага.

— Похвально, мистер Хорнблауэр, — сказал Кортни. — Вполне похвально.

Хорнблауэр осознал, что из его уст это — высочайший комплимент.

— Спасибо, сэр.

Под ногами у них раздавались пистолетные выстрелы — британцы брали штурмом каюты, вышибая дверь; испанские офицеры оборонялись. Мозг Хорнблауэра продолжал работать с молниеносной быстротой. Он понимал, как поднимет победа дух моряков. Сейчас Кортни может забыть старое и превратить озлобленных, готовых взбунтоваться людей в настоящую команду, как у Пелью на «Неустанном». И другого случая высказать свое мнение не будет. Хорнблауэр заговорил, утирая со лба пот:

— Если позволите, сэр, я хотел бы почтительно предложить, чтобы вы назначили в призовую команду людей, осужденных к наказанию на прошлой неделе. Это был бы удачный способ избавить корабль от их влияния.

Кортни взглянул на своего встрепанного четвертого лейтенанта, затем смерил его с головы до ног так, что Хорнблауэр устыдился боевых пота и грязи.

— Вот как, сэр? Может быть, вы вообразили себя капитаном «Маргариты»? Или рассчитываете, что я назначу вас призмастером на «Кастилию», чтобы вы могли улизнуть отсюда вместе со своими дружками-мятежниками?

Хорнблауэру такая мысль не приходила в голову, хотя сейчас ему подумалось, что это было бы несбыточным счастьем.

— Мистер Хорнблауэр, — продолжал Кортни, — вы внушаете мне самые неприятные опасения. Самые неприятные. Я решительно не знаю, как с вами поступить.

Хорнблауэр в смятении огляделся. Прямо у него под ногами вновь прогремел выстрел. Хорнблауэр подумал о «Маргарите», о глухом недовольстве команды, подумал обо всем, включая угрозу собственной карьере.

— Вы уверены в своих словах, сэр? — твердо спросил он.

— Я всегда уверен в своих словах! — рявкнул Кортни.

На шканцах «Маргариты» лежал раненый Флетчер. Не считая рулевого, там остались только мертвые и тяжелораненые. Порыв ветра разворачивал корабли, и корма «Маргариты» приближалась к корме «Кастилии». Флетчер держал в руке пистолет и целил в двух офицеров… в Кортни. Месяцы жестокого обращения выбили из бедолаги последние остатки рассудка. Первой мыслью Хорнблауэра было схватить Кортни за плечо и оттащить с линии огня. Он промедлил всего мгновение — пока думал, что станется с «Маргаритой», если Кортни никто не остановит. В следующий миг он схватил Кортни и дернул, но тут Флетчер выстрелил, и капитан рухнул с простреленным коленом.

Заботами корабельного врача рана вскоре воспалилась, и стало ясно: Кортни уже не может исполнять свои обязанности. Так Хорнблауэр стал первым лейтенантом «Маргариты». Впоследствии его довольно часто мучила совесть главным образом из-за этого повышения, но на то, чтобы восстановить дисциплину и боевой дух команды, уходили все силы и время, поэтому от укоров совести по большей части удавалось отмахнуться. В конце концов, инцидент безусловно оказался ко благу службы. Дисциплина не пострадала, поскольку никто не видел, как Флетчер стрелял в капитана, а звук выстрела заглушила перестрелка внизу. Точнее, не видел никто, кроме Хорнблауэра, а тот никому не рассказал.