Во времена правления халифа Гаруна аль-Рашида верховным кади Багдада был Абу Юсуф аль-Ансари[106], образованный человек и самый сведущий и лучший законовед своего времени. Он был любимым учеником и соратником имама Абу Ханифы[107]. И именно он, обладая широчайшей эрудицией, стал первым, кто собрал, согласовал и аргументированно записал замечательную доктрину, установленную его учителем. И именно эта доктрина, составленная таким образом, служила руководством и основой для ортодоксальных ханафитов[108]. И он сам рассказывал о своей юности, начале своей деятельности, а также историю, связанную с фисташковым кремом и серьезным судебным казусом.

— Когда мой отец умер, — да пребудет с ним Аллах в милости Своей и да сохранит за ним избранное место! — я был еще ребенком и сидел на коленях у матери своей. И поскольку мы были бедными людьми, а я был единственной опорой в доме, мать, как только я подрос, поспешила отдать меня в ученики к местному красильщику, так что я достаточно рано начал зарабатывать, чтобы мы могли прокормиться.

Однако, поскольку Всевышний не записал в судьбе моей ремесло красильщика, я не мог заставить себя проводить все дни возле чанов с краской. И я часто убегал из мастерской красильщика, чтобы пообщаться с внимательными слушателями, которые внимали религиозному учению имама Абу Ханифы — да благословит его Аллах самыми избранными дарами Своими! Однако мать моя, которая следила за моим поведением и часто следовала за мною, категорически не одобряла этих визитов и часто приходила, чтобы забрать меня с собрания, на котором люди внимали речам почтенного учителя. И она тащила меня за руку, пилила и давала тумаки, чтобы заставить вернуться в красильню.

А я, несмотря на эти усердные попытки и домогательства со стороны матери, всегда находил способ постоянно следовать урокам уважаемого имама, который уже заметил меня и даже стал поощрять рвение мое и пыл слушать его наставления. И дело дошло до того, что однажды мать моя, разгневанная моими побегами из красильной мастерской, пришла прилюдно, на глазах у возмущенной публики отругать Абу Ханифу, и она прокляла его, сказав:

— О шейх, ты причина того, что этот ребенок, сирота без средств к существованию, пропадает неизвестно где и того гляди станет бродягой. А я не могу получать достаточно, зарабатывая своим веретеном, и, если этот сирота ничего не будет зарабатывать, мы скоро умрем с голоду. И ответственность за нашу смерть ляжет в Судный день на тебя.

И мой достопочтенный господин, выслушав эти суровые обвинения, не потерял свое душевное спокойствие и примирительным тоном ответил матери моей:

— О бедная женщина, да одарит тебя Аллах милостью Своей! Уходи, не кричи больше и ничего не бойся. Этот сирота попробует однажды крем, приготовленный из муки тонкого помола с фисташковым маслом.

И мать моя, услышав этот ответ, убедилась, что у достопочтенного имама не все в порядке с головой, и она ушла, бросив ему напоследок еще одно оскорбление:

— Да сократит Аллах дни твои! Ты старый дурак, совсем лишившийся разума!

Однако я сохранил в памяти эти слова имама.

Итак, поскольку Аллах вложил в мое сердце страсть к учебе, эта страсть сопротивлялась всем препятствиям на своем пути и в конце концов все их победила. И я горячо привязался к Абу Ханифе. И Воздаятель даровал мне знания и все преимущества, которые они дают, так что я постепенно поднимался в своем ранге и в конечном итоге приступил к исполнению обязанностей верховного кади Багдада. И я был допущен к постоянному общению с эмиром правоверных Гаруном аль-Рашидом, который часто приглашал меня разделить с ним трапезу.

И вот однажды, когда я обедал с халифом, в конце трапезы рабы принесли большой фарфоровый поднос, на котором дрожал чудесный белый крем, посыпанный молотыми фисташками, и запах этого крема был чрезвычайно приятен.

И халиф повернулся ко мне и сказал:

— О Юсуф, попробуй это! Это блюдо удается не каждый день! Крем сегодня вышел отличный!

И я спросил:

— Как называется это блюдо, о эмир правоверных? И почему этот крем так приятен для глаз и так вкусно пахнет?

И он ответил:

— Это балуза[109], приготовленная из сливок, меда, муки мелкого помола и фисташкового масла.

В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

ДЕВЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Но почему этот крем так приятен для глаз и так вкусно пахнет?

И эмир правоверных Гарун аль-Рашид ответил:

— Это балуза, приготовленная из сливок, меда, муки мелкого помола и фисташкового масла.

И я, услышав это, вспомнил слова моего уважаемого учителя, который предсказал, что со мною должно произойти. И я не мог не улыбнуться, вспомнив этот случай.

И халиф спросил меня:

— Что же заставляет тебя улыбаться, о Юсуф?

И я ответил:

— Только хорошее, о эмир правоверных. Просто воспоминание из моего детства пришло мне в голову, и я невзначай улыбнулся ему.

И он сказал мне:

— Так поспеши же мне рассказать, в чем было дело. Я убежден, что мне будет интересно послушать.

И я, чтобы удовлетворить желание халифа, рассказал ему о своих начинаниях в изучении наук, о моем усердии в следовании учению Абу Ханифы, об отчаянии моей бедной матери, которая видела, что я бросаю ремесло красильщика, и о предсказании имама о креме с фисташковым маслом. И Гарун был очарован моей историей, и он заключил:

— Да, конечно, учеба и наука всегда приносят плоды, и их преимущества многочисленны и среди людей, и в вопросах, касающихся веры. По правде говоря, достопочтенный Абу Ханифа был отличным предсказателем, и он видел внутренним взором то, что другие люди не могли видеть глазами. Да прольет Аллах на него самую приятную из милостей Своих!

Вот и все о балузе, приготовленной из сливок, меда, муки мелкого помола и фисташкового масла.

Что же касается юридического казуса, о нем речь впереди. Однажды вечером, чувствуя себя уставшим, я рано лег спать. И я крепко спал, когда в мою дверь постучали. Услышав шум, я поспешно встал, обмотал свои чресла шерстяным изаром и пошел открывать. И я узнал Хартама — доверенного евнуха эмира правоверных. И я поздоровался с ним, но он, даже не удосужившись вернуть мне мой салам, что привело меня в большое замешательство и предвещало грозу из сгустившихся вокруг меня темных туч, сказал мне не терпящим возражения тоном:

— Иди скорее к нашему господину халифу! Он хочет поговорить с тобой!

И я, пытаясь преодолеть свое замешательство и как-то разобраться в этом деле, ответил:

— О мой дорогой Хартам, я хотел бы, чтобы ты проявил чуть больше внимания к больному старику, которым я являюсь. Уже очень поздно, и я не верю, что действительно есть достаточно серьезное основание, чтобы требовать, чтобы я пошел во дворец халифа в этот час. Поэтому я прошу тебя подождать до завтра. А к тому времени эмир правоверных или забудет об этом деле, или передумает.

Однако он ответил мне:

— Нет, клянусь Аллахом! Я не могу отложить выполнение данного мне приказа до завтра!

И я спросил его:

— Ты можешь хотя бы сказать мне, о Хартам, почему он зовет меня?

И он ответил:

— Его слуга Масрур быстро прибежал, запыхавшись, чтобы найти меня, и он приказал мне, не давая никаких объяснений, передать тебя в тот же час в руки халифа.

И я, находясь на пределе недоумения, сказал евнуху:

— О Хартам, ты позволишь мне хотя бы быстро умыться и немного надушиться? Потому что, если речь идет о каком-то серьезном деле, я буду соответствующим образом подготовлен, а если Всевышний дарует мне милость, как я надеюсь, найти это дело не доставляющим мне неудобств, то эта забота о чистоте тем более не повредит мне, а, напротив, будет кстати.

И евнух уступил моему желанию, и я поднялся наверх, чтобы вымыться, надеть подходящую одежду и надушиться. Затем я спустился к евнуху, и мы быстро пошли в сторону дворца. И когда я добрался до него, увидел, что Масрур ждет нас у дверей.

И Хартхам сказал ему, указывая на меня:

— Вот кади.

И Масрур сказал мне:

— Пойдем!

И я последовал за ним. И, следуя за ним, я сказал ему:

— О Масрур, ты как никто знаешь, как я служу нашему господину халифу, и ты знаешь об уважении, которое он испытывает к людям моего возраста и к моей должности, поэтому ради нашей старой дружбы, которая меня с тобой связывает, скажи мне, ради Аллаха, почему халиф заставляет меня прийти к нему в такой поздний час ночи.

И Масрур ответил:

— Я и сам не знаю.

И я, еще более обеспокоенный, спросил его:

— Можешь ли ты хотя бы сказать мне, кто находится в его дворце?

И он ответил:

— Там только один человек, Иса, камергер, и в соседней комнате жена камергера.

Поэтому я, все еще не понимая, в чем дело, воскликнул:

— Полагаюсь на одного Аллаха! Нет силы и спасения, кроме как во Всеведущем Аллахе!

И когда я добрался до помещения, предшествовавшего комнате, где обычно бывал халиф, он, по-видимому, услышал звук моих шагов и спросил из-за двери:

— Кто там, у порога?

И я немедленно ответил:

— Твой слуга Юсуф, о эмир правоверных.

И голос халифа сказал:

— Войди!

И я вошел. И увидел, что Гарун сидит, а справа от него стоит камергер Иса. И я прошел вперед, простерся ниц и поприветствовал его саламом. И к моему огромному облегчению, он вернул мне мой салам. А потом он сказал мне, улыбаясь:

— Мы побеспокоили тебя, потревожили и, быть может, напугали?

И я ответил:

— Я немного напуган, о эмир правоверных, я и те, кого я оставил дома. Клянусь головой своей, мы все немного сбиты с толку!

И халиф любезно сказал мне:

— Садись, отец закона.

И, освободившись от своих опасений и страхов, я с облегчением сел.

А через несколько мгновений халиф сказал мне:

— О Юсуф, знаешь ли ты, почему мы вызвали тебя в ночной час?

И я сказал:

— Не знаю, о эмир правоверных.

Он же сказал:

— Так слушай! — И, показывая мне на своего камергера Ису, он сказал: — Я послал за тобой, о Абу Юсуф, чтобы ты стал свидетелем клятвы, которую я собираюсь дать. Знай же, что у Исы есть рабыня. И я попросил Ису отдать ее мне, но он извинился и отказался сделать это. Тогда я попросил его продать ее мне, но он и это отказался сделать. Ну ладно. И теперь я хочу поклясться перед тобою, о верховный кади Юсуф, именем Всевышнего, что, если Иса будет упорствовать в нежелании отдать мне свою рабыню тем или иным образом, я тут же, без сомнения, лишу его жизни!

И я, полностью успокоившись на свой счет, строго повернулся к Исе и сказал ему:

— Какими же такими качествами или какими необыкновенными добродетелями наделил Аллах эту девушку, твою рабыню, что ты не хочешь уступить ее эмиру правоверных? Разве ты не видишь, что своим отказом ты ставишь себя в унизительное положение и губишь себя?

И Иса, не показывая, что его тронули мои увещевания, ответил:

— О наш господин кади, поспешность в суждениях к добру не приводит. И прежде чем делать мне какие-либо замечания, ты должен был поинтересоваться мотивом, которым продиктовано мое поведение.

И я ему сказал:

— Хорошо. Но может ли быть в мире веская причина для такого отказа?

И он мне ответил:

— Да, конечно! Клятва ни при каких обстоятельствах не может быть признана недействительной, если она была принесена добровольно, в здравом уме и твердой памяти. И я связан силой торжественной клятвы, ибо поклялся девушке, о которой идет речь, никогда не продавать и не отдавать ее, а в противном случае я должен освободиться от всего, чем владею, включая рабов обоих полов, и раздать все свое имущество и богатство бедным и мечетям…

В эту минуту Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и со свойственной ей скромностью умолкла.

А когда наступила

ДЕВЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ПЕРВАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Клятва ни при каких обстоятельствах не может быть признана недействительной, если она была принесена добровольно, в здравом уме и твердой памяти. И я связан силой торжественной клятвы, ибо поклялся девушке, о которой идет речь, никогда не продавать и не отдавать ее, а в противном случае я должен освободиться от всего, чем владею, включая рабов обоих полов, и раздать все свое имущество и богатство бедным и мечетям.

И при этих словах халиф повернулся ко мне и сказал:

— О Юсуф, есть ли способ разрешить эту трудность?

И я не задумываясь ответил:

— Конечно, о эмир правоверных!

И он спросил меня:

— И как это сделать?

И я ответил:

— Все просто. Чтобы не нарушить свою клятву, Иса должен подарить тебе половину девушки, рабыни, которую ты желаешь, и продать тебе вторую ее половину. И таким образом он будет пребывать в мире со своей совестью, поскольку он не будет ни отдавать тебе, ни продавать эту девушку.

И Иса при этих словах повернулся ко мне с нерешительным видом и сказал:

— И таково твое судебное решение, о отец закона? И это законно?

И я ответил:

— Без сомнения!

Тогда он немедленно поднял руку и сказал мне:

— Что же, тогда я беру тебя в свидетели, о кади Юсуф, в том, что, имея таким образом возможность освободить свою совесть, я отдаю эмиру правоверных половину моей рабыни, а вторую ее половину я продаю ему за сто тысяч драхм — за сумму, в которую она мне обошлась.

И Гарун тут же воскликнул:

— Я принимаю этот подарок и покупаю вторую половину за сто тысяч золотых динаров! — И он добавил: — Пусть приведут ко мне эту девушку!

И Иса немедленно отправился искать свою рабыню в приемной, в то время как были принесены мешки с сотней тысяч золотых динаров.

И вскоре хозяин девушки представил ее халифу, сказав:

— Возьми ее, о эмир правоверных, и пусть Аллах накроет тебя Своими благословениями рядом с нею! Она твоя вещь, твоя собственность!

И, получив сто тысяч динаров, он ушел.

Тогда халиф повернулся ко мне и с беспокойством сказал:

— О Юсуф, есть еще одна трудность, которую нужно разрешить.

И я спросил:

— В чем проблема, о эмир правоверных?

И он сказал:

— Эта молодая девушка, будучи рабыней другого человека, должна была, прежде чем стать моей собственностью, пройти через предусмотренный период ожидания, чтобы можно было удостовериться, что она не станет матерью в результате действий своего первого хозяина. Но теперь, если с этой самой ночи я не буду с нею, моя печень, я уверен, просто лопнет от нетерпения, и я обязательно умру.

И, подумав мгновение, я ответил:

— Решение очень простое, о эмир правоверных. Этот закон создан только для рабынь, но он не предусматривает дней ожидания для свободной женщины, поэтому немедленно освободи рабыню и женись на ней как на свободной женщине.

И аль-Рашид, лицо которого озарилось радостью, воскликнул:

— Я освобождаю свою рабыню! — А потом, внезапно встревожившись, он спросил меня: — Но кто же на законном основании сможет поженить нас в столь поздний час? Потому что именно здесь и сейчас я хочу быть с нею.

И я ответил:

— Я сам, о эмир правоверных, в этот час выдам ее за тебя замуж по закону.

И я вызвал в качестве свидетелей двух слуг халифа: Масрура и Хосейна. И когда они появились, я прочитал молитвы, нужные формулы и ритуальную речь и, поблагодарив Всевышнего, произнес слова свершившегося союза. И я поставил условие, что халиф должен согласно обычаю выплатить невесте ее приданое, которое я установил в размере двадцати тысяч динаров. А потом, когда эта сумма была принесена и отдана невесте, я приготовился уйти восвояси. Однако халиф кивнул головой слуге своему Масруру, который немедленно ответил:

— Что прикажешь, о эмир правоверных?

И Гарун сказал ему:

— Немедленно принеси для кади Юсуфа за причиненные ему неудобства сумму в двести тысяч драхм и двадцать почетных одежд.

И я ушел, поблагодарив Гаруна и оставив его на вершине ликования. И меня проводили домой с деньгами и платьями.

Но как только я прибыл в дом свой, увидел, как ко мне вошла старуха, которая сказала:

— О Абу Юсуф, о благословенный, та, которую ты освободил и которую ты объединил с халифом, дав ей титул и звание жены эмира правоверных, стала твоей дочерью, и она посылает меня передать тебе свои приветствия и пожелания счастья. И она умоляет тебя принять половину брачного приданого, данного ей халифом. И она извиняется, что в данный момент не может лучше отблагодарить тебя за то, что ты для нее сделал. Однако — иншаллах — однажды она сможет лучше выказать тебе свою благодарность.

Сказав это, она оставила мне десять тысяч золотых динаров, что составило половину приданого, выплаченного этой юнице, поцеловала мою руку и пошла своей дорогой. А я поблагодарил Воздаятеля за благословения Его и за то, что в ту ночь я сменил свои страхи и опасения на радость и удовлетворение. И я благословляю в сердце своем почитаемую мной память моего учителя Абу Ханифы, чьи наставления научили меня всем тонкостям кодексов канонического и гражданского права. Да покроет его Аллах дарами Своими и милостью Своей!

А затем богатый молодой человек сказал:

— А теперь, о друзья мои, послушайте историю о юной арабской девушке у фонтана.