Летописцы и хронисты рассказывают, что третий из аббасидских халифов, эмир правоверных Мухаммед ибн Мансур аль-Махди[95], умирая, оставил трон своему старшему сыну Мусе аль-Хади, которого он не любил и к которому даже испытывал сильное отвращение. Однако он ясно дал понять, что после смерти аль-Хади непосредственным преемником власти должен стать его любимый сын Гарун аль-Рашид, а не старший сын аль-Хади.
Но когда аль-Хади был провозглашен эмиром правоверных, он начал с растущей завистью и подозрением наблюдать за своим братом Гаруном аль-Рашидом, и он сделал все, что мог, чтобы лишить Гаруна права на наследство. Однако мать Гаруна, проницательная и преданная аль-Хайзуран, никогда не переставала пресекать все интриги, направленные против ее сына. И в конечном итоге аль-Хади возненавидел ее, как собственного брата, и он смешивал их обоих в одном своем злобном чувстве и только и ждал возможности заставить их исчезнуть.
И вот однажды аль-Хади сидел в своих садах под богатым куполом, поддерживаемым восьмью колоннами, у которых было четыре отверстия, и каждое из них выходило на одну из точек в небе. У его ног сидела его любимая прекрасная рабыня Гайда, которой он владел всего сорок дней. И еще рядом был музыкант Ишах ибн Ибрагим из Мосула. И любимица аль-Хади в этот момент пела под аккомпанемент самого Ишаха. И халиф подрагивал от удовольствия ногами, так ему было приятно. Наступала ночь, и луна взошла между деревьями, и вода журчала в тени под деревьями, и порывы ветра мягко вторили ей.
И вдруг халиф, потемнел лицом и нахмурился. И вся его веселость исчезла, и мысли его стали черными, как осадок на дне чернильницы. И после долгого молчания он сказал глухим голосом:
— У каждого своя судьба. И ничто не остается, кроме жизни вечной. — И он снова погрузился в зловещее молчание, которое внезапно прервал, воскликнув: — Скорее позовите сюда Масрура, меченосца!
А именно этот Масрур, исполнитель мести и гнева халифа, был опекуном аль-Рашида в детстве и носил его на руках и на плечах своих. И вскоре он прибыл и предстал перед аль-Хади, который сказал ему:
— Немедленно пойди к моему брату аль-Рашиду и принеси мне его голову!
В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила
она сказала:
Затем аль-Хади сказал меченосцу Масруру:
— Немедленно пойди к моему брату аль-Рашиду и принеси мне его голову!
И, услышав эти слова, которые были смертным приговором тому, в адрес кого они произносились, Масрур был ошеломлен и словно громом поражен. И он прошептал:
— Мы принадлежим Аллаху, и все мы вернемся к Нему.
И он наконец вышел от халифа, шатаясь, как пьяный.
И он пошел, находясь на пределе возбуждения, чтобы найти принцессу аль-Хайзуран, мать Мусы аль-Хади и Гаруна аль-Рашида. И она увидела его, сбитого с толку и расстроенного, и спросила его:
— Что случилось, о Масрур? Почему ты появился здесь в этот час, так поздно ночью? Скажи мне, что с тобой?
И Масрур ответил:
— О госпожа моя, нет прибежища и силы, кроме как во Всевышнем Аллахе! Вот наш господин халиф аль-Хади, сын твой, только что отдал мне такой приказ: «Немедленно иди к моему брату аль-Рашиду и принеси мне его голову».
И аль-Хайзуран, услышав эти слова меченосца, исполнилась трепета, и ужас спустился в ее душу, и горькие чувства охватили сердце ее. И она опустила голову и на мгновение задумалась, затем сказала Масруру:
— Скорее пойди к моему сыну аль-Рашиду и приведи его сюда!
И Масрур ответил, что слушает и повинуется, и ушел.
И он вошел в комнату Гаруна. А Гарун к этому времени уже был раздет и лежал в постели, его ноги были под одеялом. И Масрур быстро сказал ему:
— Встань во имя Аллаха, о мой воспитанник, и немедленно пойдем со мною к госпоже, твоей матери, она зовет тебя!
И аль-Рашид встал и, наскоро одевшись, прошел с Масруром в покои Сетт Хайзуран. И как только она увидела своего любимого сына, встала, подбежала к нему, поцеловала его и, не говоря ни слова, затолкала его в маленькую потайную комнату, дверь которой она закрыла за ним, а он не стал даже протестовать или просить объяснений.
И после этого Сетт Хайзуран послала за главными людьми дворца халифа. И когда все они собрались в ее покоях, она сказала им из-за шелковой занавески гарема следующее:
— Я прошу вас во имя Всевышнего и во имя Его благословенного пророка, скажите, слышали ли вы когда-нибудь, что мой сын аль-Рашид имел какое-либо попустительство, отношения или связи с врагами власти халифа или с зиндиками[96] или что он когда-либо пытался совершить хоть малейшую попытку неповиновения или восстания против своего правителя аль-Хади, моего сына и вашего повелителя?
И все единогласно ответили:
— Нет, никогда.
И Хайзуран немедленно продолжила:
— Знайте же, что в этот час мой сын аль-Хади посылает принести голову своего брата аль-Рашида. Вы можете объяснить мне причину этого?
И все были так потрясены и изумлены, что никто не осмелился произнести ни слова. Но визирь Рабиа встал и сказал меченосцу Масруру:
— Иди сейчас же и предстань между рук халифа! И когда он увидит тебя, спросит: «Ты закончил?», а ты ответишь ему: «Твоя любимая аль-Хайзуран, мать твоя, жена твоего покойного отца аль-Махди, мать брата твоего, увидела меня, когда я бросился к аль-Рашиду, она остановила меня и оттолкнула. И вот я перед тобой, так и не сумевший выполнить твой приказ».
И Масрур вышел и сразу пошел к халифу.
И как только аль-Хади увидел его, он сказал ему:
— Ну что? Где то, о чем я просил тебя?
И Масрур ответил:
— О господин мой, принцесса Хайзуран, моя госпожа, видела, как я бросился на твоего брата аль-Рашида; она остановила меня, и оттолкнула меня, и помешала мне выполнить мою миссию.
И халиф, находясь на грани негодования, встал и сказал Ишаху и певице Гайде:
— Оставайтесь здесь, где сидите, пока я не вернусь!
И он пришел к матери своей Хайзуран и увидел всех сановников и эмиров, собравшихся у ее дома. И принцесса, увидев его, поднялась;
и все люди, которые были в зале, тоже встали. И халиф, повернувшись к своей матери, сказал ей задыхающимся от гнева голосом:
— Почему, когда я что-то хочу и приказываю, ты противишься моим желаниям?
И Хайзуран воскликнул:
— Да сохранит меня Аллах, о эмир правоверных, от противодействия любому твоему желанию! Но я только хочу, чтобы ты мне сказал, почему ты требуешь смерти моего сына аль-Рашида. Это твой брат и твоя кровь, он подобен тебе душой и наследием отца твоего.
И аль-Хади ответил:
— Раз ты хочешь это знать, знай, что я хочу избавиться от аль-Рашида из-за сна, который мне приснился прошлой ночью и который наполнил меня ужасом, ибо в этой комнате я увидел аль-Рашида, сидящего на троне вместо меня. А рядом с ним была моя любимая рабыня Гайда, и он пил и играл с ней. И я, любящий свою власть, трон и свою фаворитку, не хочу больше бесконечно видеть рядом этого опасного соперника, пусть он и брат мой.
И Хайзуран ответил ему:
— О эмир правоверных, это всего лишь иллюзия и ложь сна, это дурное видение, вызванное острой пищей. О сын мой, сон редко бывает реальностью.
И она продолжала так с ним разговаривать, одобряемая взглядами сановников. И она делала это так хорошо, что ей удалось наконец успокоить аль-Хади и развеять его опасения. А затем она позвала аль-Рашида и заставила его дать клятву, о которой он никогда и не помышлял, что у него нет ни малейшего замысла восстать против власти халифа и что он никогда не предпримет таких попыток.
И после всех этих объяснений гнев аль-Хади улетучился. И он вернулся в купол, где оставил свою любимую Гайду с Ишахом. И он отпустил музыканта и остался наедине с прекрасной Гайдой, чтобы развеяться, возрадоваться и позволить себе проникнуться смешанными наслаждениями ночи и любви. И вдруг он почувствовал резкую боль в ступне. И он тут же приложил руку к больному, зудящему месту и потер его. И через несколько мгновений там образовалась небольшая опухоль, которая быстро выросла до размера лесного ореха. И она стала невыносимо зудеть. И он снова потер ее, а она увеличилась до размера грецкого ореха и в конце концов лопнула. И сразу же аль-Хади упал навзничь мертвый.
А причина всего этого заключалась в том, что Хайзуран в те несколько мгновений, пока халиф оставался с нею после примирения, дала ему выпить тамариндового шербета, в котором содержалось веление судьбы.
И первым о смерти аль-Хади узнал евнух Масрур. И он тотчас побежал к принцессе Хайзуран и сказал ей:
— О мать халифа, да продлит Аллах дни твои! Мой хозяин аль-Хади только что умер.
И Хайзуран сказала ему:
— Хорошо. Но, Масрур, держи эту новость в тайне и не разглашай это внезапное событие. А теперь иди как можно скорее к моему сыну аль-Рашиду и приведи его ко мне.
И Масрур пошел к аль-Рашиду и нашел его спящим. И он разбудил его, сказав ему:
— О господин мой, Сетт Хайзуран зовет тебя прямо сейчас.
И расстроенный Гарун воскликнул:
— Клянусь Аллахом! Мой брат аль-Хади снова замышляет против меня и собирается раскрыть какой-нибудь задуманный мною заговор, о котором я никогда и не догадывался.
Но Масрур прервал его, сказав:
— О Гарун, быстро вставай и следуй за мной! Успокой сердце свое и осуши глаза свои, ведь все идет к процветанию и ты найдешь только успех и радость!
И Гарун встал и оделся. И сразу же Масрур поклонился ему и, поцеловав землю между рук его, воскликнул:
— Салам тебе, о эмир правоверных, имам слуг веры, халиф Аллаха на земле, защитник священного закона и того, что он налагает.
И Гарун, полный удивления и неуверенности, спросил его:
— Что означают эти слова, о Масрур? Некоторое время назад ты просто звал меня по имени, а теперь ты величаешь меня титулом эмира правоверных. К чему я должен отнести эти противоречивые слова и такую непредвиденную смену речи?
И Масрур ответил:
— О господин мой, жизнь имеет свое предназначение, а всякому существованию свое время. Пусть Аллах продлит дни твои! Твой брат только что скончался.
В этот момент своего повествования Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила
она сказала:
Твой брат только что скончался, о господин мой, ведь жизнь имеет свое предназначение, а всякому существованию свое время. И пусть Аллах продлит дни твои! И аль-Рашид ответил:
— Да помилует его Аллах!
И он поспешил уйти без страха и беспокойства, и он вошел в дом матери своей, которая при виде его воскликнула:
— Радость и счастье! Счастья и радости эмиру правоверных!
И она встала, и надела на него мантию халифа, и дала ему скипетр, царскую печать и знак власти.
И вошел глава евнухов гарема и сказал аль-Рашиду:
— О наш господин, прими весть о счастье, у тебя только что родился сын от твоей рабыни Марахиль!
И тогда Гарун испытал двойную радость и дал своему сыну имя Абдаллах по прозвищу аль-Мамун[97].
И смерть аль-Хади и восшествие аль-Рашида на трон халифа стали известны жителям Багдада еще до рассвета. И Гарун посреди представителей верховной власти получил клятву повиновения от эмиров, знати и собравшихся людей. И в тот же день он возвысил эль-Фадля и Джафара, обоих сыновей Яхьи Бармакида, до уровня визирей. И все провинции и страны империи, и все исламское население, арабы и не арабы, турки и дейлемиты, признали власть нового халифа и поклялись ему в повиновении. И он начал свое правление в процветании и великолепии и сел на трон, сияя в своей новой славе и силе.
Что же до фаворитки Гайды, на руках которой скончался аль-Хади, то с ней было вот что. С вечера восхождения на престол аль-Рашид, знавший ее красоту, хотел обратить на нее свои взгляды. И он сказал ей:
— Я желаю, о Гайда, чтобы я и ты вместе посетили сад и купол, где мой брат аль-Хади — да не забудет его Аллах в милости Своей! — любил радоваться и отдыхать.
И Гайда, уже в траурной одежде, склонила голову и ответила:
— Я покорная раба эмира правоверных.
И она отошла на мгновение, чтобы снять траурные одежды и заменить их соответствующими украшениями. Затем она вошла под купол, где Гарун усадил ее рядом с собою. И он сидел там, не сводя глаз с этой красивой юницы, не уставая восхищаться ее грацией. И от радости его грудь широко вздохнула, а сердце расцвело. Затем, когда подали нравившиеся Гаруну вина, Гайда отказалась пить из чашки, которую халиф протянул ей. И он спросил ее с удивлением:
— Почему ты отказываешься?
И она ответила:
— Вино без музыки теряет половину своей щедрости, поэтому я была бы очень счастлива видеть с нами, хранящими гармонию, замечательного Ишаха, сына Ибрагима.
И аль-Рашид ответил:
— Нет проблем!
И он немедленно послал Масрура за музыкантом, который вскоре пришел. И он поцеловал землю между рук халифа и воздал ему почести. И по знаку аль-Рашида он сел напротив фаворитки.
И с той минуты чаша не раз переходила из рук в руки, и было выпито несколько напитков, и так продолжалось до темной ночи. И вдруг, когда вино забродило в головах, Ишах крикнул:
— О! Вечная хвала Тому, Кто меняет события по Своему желанию и ведет их череду через превратности судьбы!
И аль-Рашид спросил его:
— Что ты хочешь этим сказать, о Ишах, сын Ибрагима?
И Ишах ответил:
— Увы, о господин мой, вчера в такой же час брат твой из этого купола смотрел, как под луной, похожей на невесту, бегут журчащие воды и раздаются мягкие и легкие голоса ночных певцов. И при виде этого кажущегося счастья он начал бояться судьбы своей. И он захотел заставить тебя выпить чашу унижения.
И аль-Рашид ответил:
— О Ишах, сын Ибрагима, жизнь всех созданий записана в книге судеб. Мог ли он забрать эту жизнь у меня, своего брата, если бы ее срок не истек? — И он повернулся к прекрасной Гайде и сказал ей: — А ты, о юная девушка, что ты скажешь?
И Гайда взяла лютню и после вступления глубоким и трогательным голосом спела следующие строки:
У жизни человека две стороны:
одна простая и ясная, а другая беспокойная.
А у времени есть два сорта дней:
дни спокойствия и дни опасности.
И ни времени, ни жизни нельзя доверять,
ведь самые ясные дни сменяются темными и тревожными.
И, закончив эти строки, фаворитка аль-Хади внезапно упала, потеряв сознание, она опустилась на землю и больше не двигалась. И халиф с Ишахом стали ее трясти, но она уже была не с ними, отойдя в лоно Всевышнего.
И Ишах сказал:
— О господин мой, она любила покойного. И у нее не хватило сил ждать, пока могильщик достроит его гробницу. Да изольет Аллах милость Свою на аль-Хади, ее любимца, и на всех мусульман!
И из глаз аль-Рашида упала слеза. И он приказал вымыть тело мертвой девушки и положить его в могилу аль-Хади. И он сказал:
— Да изольет Аллах милость Свою на аль-Хади, ее любимца, и на всех мусульман!
И, рассказав таким образом эту историю несчастной юницы, богатый молодой человек сказал своим слушателям:
— Послушайте же теперь о еще одной игре неумолимой судьбы, историю траурного ожерелья.