Рассказывают, что юная Хинда, дочь аль-Немана, была самой прекрасной девушкой из всех девушек своего времени, настоящая газель по стройности, и грации, и чудным глазам. И вот молва о красоте ее достигла ушей аль-Хаджаджа, правителя Ирака, и он посватался к ней. Но отец Хинды заявил, что согласится на это только с условием выкупа в двести тысяч серебряных драхм, выплаченного до свадьбы, и с условием заплатить ему еще двести тысяч драхм в случае развода.
И аль-Хаджадж согласился на все условия и увез Хинду в дом свой.
Но аль-Хаджадж, к великому огорчению и несчастью своему, страдал бессилием. Он появился на свет с изуродованным зеббом и с забитым анусом. И так как ребенок, неправильно сложенный, по-видимому, отказывался жить, то шайтан, явившись матери его в человеческом образе, предписал ей, если она хочет, чтобы ребенок выжил, давать ему сосать вместо молока кровь двух черных козлят, черного козла и черной змеи. И мать последовала этому указанию и достигла желаемого результата. Но уродство и бессилие, которые посылает людям шайтан, а отнюдь не Аллах Благой, остались уделом мальчика, даже когда он стал взрослым мужчиной.
Потому-то аль-Хаджадж, приведя Хинду в дом свой, долгое время не решался приблизиться к ней иначе как днем и не смел коснуться ее, несмотря на сильнейшее желание сделать это. И Хинда скоро узнала причину этой воздержанности и немало горевала об этом вместе с невольницами своими.
Но однажды аль-Хаджадж пришел к ней, по своему обыкновению, чтобы усладить глаза свои красотой ее. Она же, стоя к двери спиною, занималась тем, что рассматривала себя в зеркале, напевая следующие стихи:
О кобылица крови благородной,
Арабской крови, Хинда молодая!
Осуждена ты горестной судьбой
Прожить всю жизнь с негодным, старым мулом!
Возьмите прочь роскошные одежды —
Мои лохмотья из верблюжьей ткани
Верните мне! Покину я дворец,
Мне ненавистный, в край родной вернусь я,
Где черные палатки бедуинов
Пустыни знойный ветер развевает;
Где через ткань дырявую палаток
Так нежно вторит флейте ветерок
И тешит слух отраднее, чем лютни
И барабанов ненавистный звук;
Где, вскормлены горячей львиной кровью,
Все юноши прекрасны, словно львы,
И как они отважны! Здесь же Хинда
Одна зачахнет близ седого мула,
Желанного потомства лишена!
Когда аль-Хаджадж услышал, что Хинда в песне своей сравнивает его с мулом, то, совершенно расстроенный, вышел из комнаты, так что супруга его не заметила ни появления его, ни исчезновения, и тотчас же послал за кади Абдаллахом, сыном Тахера, чтобы устроить развод его. И Абдаллах явился к Хинде и сказал ей:
— О дочь аль-Немана, Абу Мухаммед аль-Хаджадж прислал тебе двести тысяч серебряных драхм и в то же время поручил мне выполнить от его имени все формальности его развода с тобой!
И Хинда воскликнула:
— Хвала Аллаху, желание мое исполнилось, и я свободна возвратиться в дом отца моего! О сын Тахера, ты не мог сообщить мне более приятной новости, чем объявить, что я освобождена от этого назойливого пса. Оставь же себе эти двести тысяч драхм как награду за радостное известие, которое ты принес мне!
На этом месте своего повествования Шахерезада заметила, что брезжит рассвет, и скромно умолкла.
А когда наступила
она сказала:
Тем временем халиф Абд аль-Малик ибн Марван, который был наслышан о несравненной красоте и уме Хинды, пожелал обладать ею и послал просить ее себе в жены. Но она ответила ему письмом, в котором после восхваления Аллаха и формул уважения сказала ему: «Знай, о эмир правоверных, что собака испачкала вазу, коснувшись ее носом, чтобы понюхать».
И халиф, получив это письмо, громко рассмеялся и немедленно написал ответ: «О, если собака испачкала вазу, прикоснувшись к ней носом, мы помоем ее семь раз и, очистив, используем ее».
Тогда Хинда, видя, что халиф, несмотря на поставленные ею препятствия, продолжает пламенно желать ее, могла только склониться пред волей его. И поэтому она согласилась, поставив только одно условие, о чем и написала ему во втором письме, в котором после славословий и приветствий говорилось: «Знай, о эмир правоверных, что я поеду с одним лишь условием, а именно, чтобы аль-Хаджадж босиком вел под уздцы верблюда моего во время переезда во дворец твой».
Это письмо еще более, чем первое, насмешило халифа. И он тотчас послал аль-Хаджаджу приказ вести под уздцы верблюда Хинды. И аль-Хаджадж, несмотря на всю свою досаду, прекрасно знал, что мог лишь повиноваться приказаниям халифа. И так, босиком, он и явился к дому Хинды и взял за узду верблюда ее. И Хинда села в паланкин свой и в течение всего пути не переставала от души хохотать над проводником своим.
И она подозвала кормилицу свою и сказала ей:
— О кормилица моя, раздвинь немного занавесы.
И Хинда, высунув голову в дверцы, бросила на землю в грязь золотой динар. И, обратившись к бывшему супругу своему, сказала ему:
— О придворный, подай мне эту серебряную монету!
И аль-Хаджадж поднял монету и подал ее Хинде, говоря:
— Это золотой динар, а не серебряная монета!
А Хинда, заливаясь смехом, воскликнула:
— Хвала Аллаху, Который превращает серебро в золото, несмотря на прикосновение к грязи!
И аль-Хаджадж отлично понял, что в этих словах заключалась насмешка с целью еще раз унизить его. И он сделался совсем красным от стыда и ярости. Но он опустил голову и вынужден был скрыть гнев свой на Хинду, ставшую супругою халифа.
Когда Шахерезада рассказала эту историю, она умолкла. И царь Шахрияр сказал ей:
— Историйки эти, Шахерезада, нравятся мне. Но мне хотелось бы лучше послушать теперь какую-нибудь чудесную историю. И если ты не знаешь более ни одной такой истории, то скажи мне, дабы я это знал.
И Шахерезада воскликнула:
— Какая же история более полна чудес, чем та, которую я как раз сейчас буду рассказывать царю, если только он разрешит мне это!
И Шахрияр сказал:
— Ты можешь рассказывать!
И Шахерезада стала рассказывать царю Шахрияру: