А когда наступила

СТО СОРОК ШЕСТАЯ НОЧЬ,

Шахерезада сказала:

Рассказывали мне, о благословенный царь, что в древние, давнопрошедшие времена жил-был павлин, который любил ходить в обществе своей супруги на берег моря и прогуливаться по лесу, простиравшемуся до самого берега, и изобиловавшему текучими водами, и оживленному пением птиц. В течение дня чета эта спокойно отыскивала себе пищу, а с наступлением ночи скрывалась в ветвях густолиственного дерева, чтобы не подвергаться покушению со стороны какого-нибудь завистливого и беззастенчивого соседа, прельщенного красотою молодой павы. И таким образом, в мире и в неге, продолжали они жить, благословляя Создателя.

Но вот однажды павлин склонил свою супругу отправиться для перемены воздуха и местности на остров, который виден был с берега.

И так как пава ответила ему согласием и послушанием, то они вспорхнули и прилетели на остров.

А остров этот был покрыт прекрасными плодовыми деревьями и орошен множеством источников. И павлин и супруга его были в совершенном восторге от этой прогулки среди свежей растительности и, остановившись на время, отведали всех плодов и напились сладкой и чистой воды.

Но вот когда они уже собирались вернуться домой, они увидели гусыню, которая бежала к ним, трепеща крыльями и охваченная ужасом. И она подбежала, вздрагивая всеми своими перьями и прося у них убежища и защиты; и павлин с супругой не преминули встретить ее с величайшей сердечностью, а пава обратилась к ней самым приветливым образом и сказала ей:

— Добро пожаловать! Ты найдешь здесь привет и ласку!

Тогда гусыня стала успокаиваться; а павлин, ни на минуту не сомневаясь, что с ней случилась какая-нибудь удивительная история, ласково спросил ее:

— Что же с тобой случилось и почему ты в таком ужасе?

А гусыня ответила:

— Я еще не могу прийти в себя от того, что случилось со мною, и от ужасного страха, который внушает мне Ибн-Адам[1]. О, да сохранит нас Аллах! Да спасет нас Аллах от Ибн-Адама!

А павлин, сильно расстроившись, сказал ей:

— Успокойся, моя добрая гусыня, успокойся!

А пава сказала ей:

^{Но вот однажды павлин склонил свою супругу отправиться для перемены воздуха и местности на остров, который виден был с берега.}

— Неужели ты думаешь, что Ибн-Адам доберется до этого острова, находящегося в открытом море? Ведь с берега ему не допрыгнуть, а по морю подойти — слишком далеко и слишком много воды.

Тогда гусыня сказала:

— Благословен Тот, Который поставил вас на моем пути, чтобы разогнать страх мой и вернуть мир моему сердцу!

А пава сказала ей:

— О сестра моя, расскажи же нам причину того страха, который внушает тебе Ибн-Адам, и всю историю, которая, без сомнения, случилась с тобою.

И гусыня рассказала:

— Знай, о славный павлин, и ты, кроткая, гостеприимная пава, что я живу на этом острое с самого детства и никогда я не знала здесь неприятностей, или забот, или чего бы то ни было, что могло бы смутить мою душу или оскорбить мой взор. Но в позапрошлую ночь, когда я заснула, спрятав голову под свое крыло, мне явился во сне Ибн-Адам, который захотел вступить в разговор со мной; и я уже собиралась ответить на его любезности, как вдруг услышала голос, который кричал мне: «Берегись, гусыня, берегись! Не доверяй Ибн-Адаму, и сладким речам его, и его коварным манерам. Не забывай того, что сказал о нем поэт:

ибо знай, бедная гусыня, что Ибн-Адам достиг такой хитрости, что сумеет, когда захочет, изловить обитателей лона вод и самых страшных чудовищ моря; он может низвергнуть на землю спокойно парящих в небе орлов, запустив в них пулей, сделанной из засохшей грязи; наконец, он настолько коварен, что при всей своей слабости может победить слона и пользоваться им как слугой или вырвать ему клыки, чтобы сделать себе из них орудие. О гусыня, беги! Беги!»

Тогда я встрепенулась ото сна и, не оборачиваясь, страшно испуганная, пустилась бежать, вытянув шею и развернув крылья. И так скиталась я то там, то здесь до тех пор, пока не почувствовала, что силы покинули меня, и тогда, находясь у подошвы горы, я на минуту скрылась за утесом, и сердце мое колотилось от страха и усталости, и грудь моя сжималась от всех тех опасений, которые внушал мне Ибн-Адам.

И в довершение всего я ничего не ела и не пила, голод и теперь терзает меня, и жажда также. И я не знала более, что мне делать, и не смела пошевельнуться, когда увидела перед собой у входа в пещеру молодого рыжего льва с кротким и добрым взглядом, который сразу внушил мне доверие и симпатию. И молодой лев, со своей стороны, тоже заметил меня; и он выказывал все признаки живейшего удовольствия, так сильно пленила его моя наружность и так много было во мне робости и застенчивости. И потому он позвал меня, говоря:

— О милая малютка, приблизься, поболтаем немножко!

И я была чувствительно тронута его приглашением и весьма скромно подошла к нему; и он сказал мне:

— Как тебя зовут и какой ты породы?

Я ответила ему:

— Меня зовут гусыней. И я принадлежу к породе птиц!

Он сказал мне:

— Я вижу тебя трепещущей и пораженной ужасом, но не знаю, отчего это!

Тогда я рассказала ему все, что я видела и слышала во сне. И каково же было мое удивление, когда он ответил мне:

— Но ведь и мне приснился такой же сон, и я рассказал его моему отцу-льву, который тотчас же предостерег меня от Ибн-Адама и посоветовал мне быть настороже против его хитростей и коварства! Но до сих пор я еще ни разу не имел случая встретить этого Ибн-Адама!

При этих словах молодого льва ужас мой еще увеличился, и я воскликнула:

— Нет более сомнений в том, как должно поступать! Настал момент освободиться от этого ужасного врага, и тебе одному, о сын царя зверей, должна принадлежать слава убить Ибн-Адама! И, сделав это, ты возвеличишь имя свое в глазах всех тварей неба, воды и земли!

И я продолжала подзадоривать молодого льва и льстить ему, пока не убедила его пуститься на поиски нашего общего врага.

Тогда молодой лев вышел из пещеры и сказал мне, чтобы я следовала за ним; и я шла позади него, тогда как он гордо продвигался вперед, громко хлопая себя хвостом по спине. И мы шли так вместе, я — по-прежнему сзади и едва поспевая за ним; наконец мы увидели облачко пыли, а когда пыль эта рассеялась, перед нами появился совершенно голый, без седла и без недоуздка, бегущий осел, который то скакал и брыкался, то бросался на землю и катался в пыли, болтая в воздухе всеми четырьмя ногами.

При виде этого друг мой, молодой лев, был порядочно удивлен, так как до тех пор родители никогда не позволяли ему выходить из пещеры; и он окликнул упомянутого осла:

— Эй ты! Иди сюда!

И тот поспешил повиноваться; и друг мой сказал ему:

— Неразумное животное, почему поступаешь ты таким образом? И прежде всего к какой породе животных принадлежишь ты?

Он ответил:

— О господин мой, я раб твой, осел из породы ослов.

Он спросил его:

— А для чего забрел ты сюда?

Он ответил:

— О сын царя, для того чтобы спастись от Ибн-Адама!

Тогда молодой лев засмеялся и сказал ему:

— Как можешь ты при твоем росте и сложении бояться Ибн-Адама?

Осел сказал, качая головой, с проникновенным видом:

— О сын царя, я вижу, ты совсем не знаешь этого зловредного существа! Если я боюсь его, то вовсе не потому, что он хочет моей смерти, — он хочет гораздо худшего, и страх мой происходит от той ужасной жизни, на которую он обрекает меня! Так знай же, что, пока я молод и силен, я служу ему для верховой езды, и для этого он кладет мне на спину вещь, которую называет седлом; потом стягивает мне живот чем-то, что он называет подпругой; и под хвост надевает мне кольцо, название которого я позабыл, но которое жестоко ранит самые чувствительные части моего тела; наконец, он всовывает мне в рот кусок железа, который до крови дерет мне язык и нёбо и который он называет удилами. И вот тогда он садится на меня, и, для того чтобы заставить меня идти скорее, чем я могу, он колет мне шею и зад остроконечной палкой. И если только, чувствуя себя разбитым, я замедляю шаг, то он разражается страшнейшими проклятиями и ругательствами, которые заставляют меня вздрагивать, — даром что я осел, — ибо он всенародно называет меня: «Сводник! Сын блудницы! Гуляка! Шлюха! Бабская задница!» И мало ли как еще! И если, на беду, я вздумаю облегчить грудь, выпустив воздух через зад, то бешенство его не знает более границ; а лучше уж чтобы я из уважения к тебе, о сын царя, не повторял всего, что он мне говорит, и всего, что делает со мной в таких случаях. И уж, конечно, я позволяю себе облегчаться таким образом, только когда знаю, что он остался далеко позади, или когда уверен, что я совершенно один. Но это еще далеко не все! Когда я состарюсь, он продаст меня какому-нибудь водовозу, который, положив мне на спину деревянное седло, с обеих сторон навьючит на меня тяжелые мехи[2] и громадные кувшины с водой, и так до тех пор, пока наконец, изнемогая от дурного обращения и лишений, я не околею самым жалким образом. И тогда мой труп бросят на съедение собакам, бродящим среди куч мусора. И такова, о сын царя, злосчастная судьба, которую готовит мне Ибн-Адам. О, есть ли среди тварей другие, такие же несчастные, как я? Скажи, о добрая и нежная гусыня!

Тогда я, о господа мои, содрогнулась от ужаса и жалости и воскликнула, дрожа от волнения:

— О господин мой лев, осел поистине заслуживает извинения! Ибо, только слушая его рассказ, я умираю от страха!

И молодой лев, видя, что осел пустился удирать, крикнул ему:

— Но почему же ты так торопишься, приятель? Подожди немного, ты, право, заинтересовал меня! И мне бы хотелось, чтобы ты служил мне проводником в моих поисках Ибн-Адама.

Но осел ответил:

— Мне очень жаль, господин мой! Но я предпочитаю, чтобы между мной и им лежало расстояние в целый день пути, ибо, когда я вчера оставил его, он направлялся в эту сторону. И я ищу теперь какое-нибудь надежное убежище, чтобы скрыться от его хитростей и коварства. Притом мне хотелось бы, если ты позволишь, теперь, когда я уверен, что он не услышит меня, облегчиться, не стесняясь, и порезвиться ввиду хорошей погоды.

И, сказав это, осел принялся громко и продолжительно кричать, а затем, брыкаясь, громко выпустил из своего зада воздух триста раз подряд. Потом он довольно долго катался по траве и наконец поднялся, но, увидев облачко пыли, двигающееся по направлению ко льву, насторожил сначала одно ухо, потом другое, пристально вгляделся и, быстро повернувшись к нам спиной, пустился бежать и исчез.

Между тем пыль рассеялась — и перед нами предстал вороной конь, красивый, стройный, горделивый, с лоснящейся шерстью, с обычными белыми отметинами на ногах и белой, как серебряная драхма, звездой на лбу; и он приближался к нам с трепетным ржанием. Но когда он увидел друга моего, молодого льва, то приостановился из почтения к нему, а потом хотел из скромности удалиться. Но лев, совершенно очарованный его изяществом и прельщенный его наружностью, сказал ему:

— Кто ты, о прекрасное животное? Почему так мчишься ты среди этой пустыни и имеешь такой встревоженный вид?

Конь ответил:

— О царь зверей, я конь из породы коней! И я спасаюсь бегством от погони Ибн-Адама!

При этих словах изумление льва достигло крайних пределов, и он сказал коню:

— Не говори же так, о конь, ведь, право, стыдно тебе бояться Ибн-Адама при твоей силе, и росте, и ширине в плечах, ибо ты можешь одним ударом ноги отправить его на тот свет. Посмотри на меня! Я меньше тебя, а между тем я обещал этой маленькой трепещущей гусыне навсегда избавить ее от всех ее страхов тем, что нападу на Ибн-Адама, растерзаю его и съем всего целиком. И, сделав это, я доставлю себе удовольствие отвести эту бедную гусыню в ее дом, в круг ее семьи.

Но конь, выслушав речь льва, посмотрел на него с грустной улыбкой и сказал:

— Отбрось далеко от себя эти мысли, о сын царя, и не обольщайся так относительно моей силы, и роста, и быстроты моих ног, ибо все — ничто перед хитростью Ибн-Адама. И знай, что, когда я попадаю ему в руки, он находит средство управлять мной, как ему вздумается. Для этого он надевает мне на ноги путы из пеньки и конского волоса и привязывает меня за голову к шесту, вбитому в стену над моею головой, и, таким образом, я не могу ни двигаться, ни сесть, ни лечь. Но это не все! Когда он хочет ехать на мне верхом, то кладет мне на спину вещь, которую называет седлом, и подтягивает мне живот двумя жесткими подпругами, от которых мне очень больно; в рот он кладет мне кусок стали, который дергает посредством ремней, чтобы направлять меня, куда ему захочется; и, раз взобравшись мне на спину, он колет и сверлит мне бока острием так называемых стремян, и все тело мое покрывается кровью. Но это еще не конец. Когда становлюсь старым, и спина моя уже недостаточно гибка и упруга, и мускулы не могут двигаться достаточно быстро для него, он продает меня какому-нибудь мельнику, который заставляет меня день и ночь вертеть жернов мельницы до тех пор, пока я не одряхлею. Тогда он продает меня живодеру, и тот режет меня и обдирает и продает мою шкуру дубильщику, а волос — изготовителям решёт, сит и цедил. Такой удел мой у Ибн-Адама.

Молодой лев был чрезвычайно взволновал тем, что услышал, и спросил коня:

— Я вижу, что мне необходимо избавить мир от этого зловредного существа, которого вы все называете Ибн-Адамом. Скажи же мне, о конь, где и когда видел ты Ибн-Адама?

Конь сказал:

— Я оставил его около полудня. И теперь в погоне за мной он, вероятно, направляется сюда!

Но только конь успел произнести эти слова, как опять показалось облако пыли и повергло его в такой ужас, что он покинул нас, забыв даже извиниться, и помчался с места в карьер[3]. И мы увидели, что в облаке пыли большими шагами приближается к нам, вытянув шею и ревя благим матом, испуганный верблюд.

При виде этого большого зверя, несоразмерно огромного, лев вообразил, что это и есть Ибн-Адам, и, не посоветовавшись со мной, бросился к нему и собирался уже одним прыжком задушить его, когда я закричала что было силы:

— О сын царя, остановись! Это совсем не Ибн-Адам, а честный верблюд, самое безобидное из животных. И он, наверное, сам спасается от Ибн-Адама!

И молодой лев успел вовремя остановиться и, сильно смутившись, спросил у верблюда:

— Так это правда, и ты тоже, странное животное, боишься этого существа? На что же годятся твои огромные ноги, если ты не можешь раздавить ими его рожу?!

И верблюд медленно поднял голову и бессмысленно, словно в тяжелом кошмаре, устремив в пространство тусклый взгляд, грустно ответил:

— О сын царя, взгляни на мои ноздри! Они еще носят следы проколов и изорваны кольцом из конского волоса, которое Ибн-Адам продевал, чтобы укрощать меня и управлять мной; и к этому кольцу была прикреплена веревка, которую Ибн-Адам вручал самому маленькому ребенку, и тот мог таким образом, сидя на маленьком ослике, вести меня, куда захочет, и не только меня, но и целую вереницу других верблюдов одного за другим. Взгляни на спину мою! Она изогнулась под тяжестью ноши, которую уже целые века навьючивают на меня! Взгляни на мои ноги! Они покрыты мозолями и разбиты долгими переходами и вынужденными путешествиями по пескам и камням. Но и это еще не все! Знай, что, когда я становлюсь старым после стольких бессонных ночей и стольких дней, проведенных без отдыха, он, вместо того чтобы выказывать почтение к моей старости и к моему терпению, умудряется еще извлечь пользу из моей старой шкуры и старых костей, продав мяснику, который, в свою очередь, продает мясо мое беднякам, шкуру — кожевенникам, а шерсть — прядильщикам и ткачам. Вот как обыкновенно обходится со мною Ибн-Адам.

При этих словах верблюда молодого льва охватило безграничное негодование; и он зарычал, и защелкал зубами, и ударил лапой о землю; потом он сказал верблюду:

— Скажи же мне скорей, где оставил ты Ибн-Адама?

И верблюд сказал:

— Он, конечно, теперь ищет меня и потому не замедлит появиться. Ты же будь милостив, о сын царя, позволь мне покинуть родную страну и удалиться в иные края. Ибо ни безлюдные пустыни, ни самые отдаленные земли не могут служить мне верным убежищем от его преследований.

Тогда лев сказал:

— О верблюд, поверь мне! Подожди немного, и ты увидишь, как я наброшусь на Ибн-Адама, и свалю его на землю, и раздроблю его кости, и выпью его кровь, и насыщусь его мясом!

Но верблюд ответил, тогда как дрожь волной пробегала по его телу:

— Дозволь мне удалиться, о сын царя! Я все-таки предпочитаю уйти, ибо поэт сказал:

И, продекламировав эти мудрые строки, добрый верблюд пал ниц перед львом, затем поднялся на ноги — и скоро мы увидели его ковыляющим где-то вдали.

Но только что успел он исчезнуть, как вдруг бог весть откуда появился маленький старикашка, тщедушный по виду, с хитрым, покрытым морщинками лицом, неся на плечах корзину со столярными инструментами, а на голове — восемь больших деревянных досок.

При виде его, о господа мои, у меня не хватило сил даже крикнуть и предупредить молодого друга моего, и я упала на землю в полном оцепенении. Что же касается молодого льва, то, весьма заинтересованный этим смешным маленьким существом, он направился к нему, чтобы лучше рассмотреть его; и столяр распростерся перед ним на земле и, улыбаясь, сказал ему самым смиренным голосом:

— О царь, могучий и прославленный, о ты, занимающий самое высшее место в ряду творений, я желаю тебе доброго вечера и молю Аллаха возвысить тебя перед глазами всего мира и увеличить твои силы и твои достоинства! Я же, притесняемый своим врагом, пришел к тебе просить помощи и защиты от преследующих меня несчастий.

И он принялся плакать, стенать и вздыхать.

Тогда молодой лев, сильно тронутый его слезами и жалким видом, смягчил свой голос и спросил его:

— Кто же притесняет тебя? И кто сам ты, о самый красноречивый и самый вежливый из всех известных мне животных, несмотря на то что ты, несомненно, самый уродливый из всех?

Тот ответил:

— О господин зверей, что касается моей породы, то я принадлежу к породе столяров; что же касается моего притеснителя, то это Ибн-Адам. О господин лев, да сохранит тебя Аллах от козней Ибн-Адама! Каждый день с самой зари заставляет он меня работать для своего удобства; и никогда он не платит мне, и потому, издыхая от голода, я бросил работать на него и обратился в бегство, чтобы уйти от городов, в которых он живет.

При этих словах молодой лев пришел в сильную ярость; он зарычал, крикнул, запыхтел и покрылся пеною; глаза его метнули искры, и он воскликнул:

— Да где же он, наконец, этот злосчастный Ибн-Адам?! Когда же попадет он в мои зубы, чтобы я мог растерзать его и отомстить ему за всех его жертв?!

Человек ответил:

— Он скоро покажется, ибо он пустился в погоню за мною, взбешенный тем, что у него нет более никого, кто бы строил ему дома.

Лев спросил его:

— Но ты-то сам, зверь-столяр, двигающийся таким мелким шагом и так нетвердо держащийся на своих двух лапах, в какую сторону направляешься ты теперь?

Человек ответил:

— Я иду сейчас прямо к визирю твоего отца-царя, к господину леопарду, который послал за мной одного из своих зверей-разведчиков, чтобы я пришел построить ему прочную хижину, где бы можно было укрыться и защититься от нападений Ибн-Адама, ибо распространился слух о скором прибытии Ибн-Адама в эти края. И для того-то я и несу, как видишь, эти доски и эти инструменты.

Когда молодой лев услышал это, то позавидовал леопарду и сказал столяру:

— Клянусь жизнью! Было бы необыкновенным нахальством со стороны визиря моего отца, если бы он претендовал, чтобы его заказы исполнялись раньше наших. Ты немедленно остановишься здесь и начнешь с того, что построишь мне такую хижину, — мне первому! Что же до господина визиря, то он может и подождать.

Но столяр сделал вид, что хочет уйти, и сказал молодому льву:

— О сын царя, я обещаю тебе вернуться, как только закончу работу, заказанную леопардом, ибо я очень страшусь его гнева. И тогда я построю тебе уже не хижину, а дворец.

Но лев не захотел ничего слушать и даже разгневался, и бросился на столяра, чтобы попугать его, и ударил в шутку лапой в грудь. Но от одной этой ласки маленький человечек потерял равновесие и покатился на землю вместе со своими досками и инструментами. И лев рассмеялся, увидав ужас и озадаченное выражение лица несчастного старикашки. А тот, все еще глубоко потрясенный, не показал, однако, и виду, и даже стал улыбаться ласковой улыбкой, и с предательской покорностью принялся за дело.

В сущности же это и было целью, к которой он стремился и ради которой он пришел.

И вот он аккуратно снял мерку со льва во всех направлениях и в несколько минут сколотил крепкий ящик, оставив в нем лишь узенькое отверстие; и он набил с внутренней стороны больших гвоздей, острия которых были обращены внутрь, и кое-где оставил небольшие щели; и, сделав все это, он почтительно пригласил льва принять во владение свое имущество. Но лев сначала поколебался и сказал человеку:

— Правду сказать, мне кажется, что это очень узко, и я не вижу даже, как могу я туда проникнуть.

Человек сказал:

— Наклонись и войди ползком, ибо, раз очутившись внутри, ты почувствуешь себя там превосходно.

Тогда лев изогнулся, и его гибкое тело проскользнуло внутрь, и только хвост остался снаружи. Но столяр поспешил свернуть этот хвост и засунуть его туда же, и в мгновение ока закрыл отверстие и накрепко забил его. Тогда лев попытался сначала пошевелиться и попятиться, но заостренные концы гвоздей впились ему в кожу и пронзили его со всех сторон; и он стал рычать от боли и закричал:

— О столяр, что же это за тесную хижину ты выстроил и что это за острия, которые так жестоко вонзаются в меня?

При этих словах человек издал радостный крик и принялся прыгать и, издеваясь, сказал льву:

— Это и есть острие Ибн-Адама! О собака пустыни, ты на себе самом узнаешь, что я, Ибн-Адам, несмотря на свое безобразие, трусость и слабость, могу восторжествовать над храбростью, силой и красотой!

И, произнеся эти ужасные слова, злодей зажег факел, обложил ящик хворостом и предал все огню. И я, более, чем когда-либо, оцепенев от ужаса и страха, видела, как мой бедный друг горел заживо и умирал самой ужасной смертью. А Ибн-Адам, не заметив меня, благодаря тому что я лежала, распростершись на земле, с торжеством удалился.

Тогда только я поднялась и удалилась с душою, полною ужаса, в противоположном направлении. И так добрела я сюда, и судьба столкнула меня с вами, о господа мои, чьи души полны сострадания!

Когда павлин и его супруга выслушали этот рассказ гусыни…

На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно умолкла.

А когда наступила

СТО СОРОК СЕДЬМАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Когда павлин и его супруга выслушали этот рассказ гусыни, то волнение их достигло крайних пределов, и пава сказала гусыне:

— Сестра моя, здесь мы в безопасности; оставайся же с нами, сколько захочешь, до тех пор, пока Аллах не возвратит тебе сердечного мира, единственно ценного блага после здоровья! Оставайся и раздели с нами нашу судьбу, какова бы она ни была!

Но гусыня сказала:

— О господа мои, мне страшно, очень страшно!

А пава возразила:

— Не надо страшиться. Желая во что бы то ни стало избежать жребия, который тебе был предначертан, ты искушаешь судьбу. Но она ведь сильнее тебя. И то, что начертано на нашем челе, должно совершиться. И всякое обязательство должно быть уплачено в срок. Если же срок нашей жизни назначен, то никакая сила не может его отменить. Но что должно особенно успокоить и утешить тебя, так это убеждение, что ни одна душа не может умереть раньше, чем истощив все блага, которые назначены ей Всеправедным Судьей!

Между тем, пока они беседовали таким образом, сучья вокруг них затрещали и послышался шум шагов, настолько встревоживший дрожавшую от страха гусыню, что она растерянно развернула крылья и устремилась к морю, крича:

— Берегитесь! Хотя судьба каждого и должна свершиться, берегитесь!

Но это была напрасная тревога, ибо между раздвинувшимися ветвями показалась голова хорошенькой косули с влажными глазами.

И пава крикнула гусыне:

— Сестра моя, не пугайся так! Вернись скорее! У нас новый гость! Это миленькая косуля из породы животных, как ты сама — из породы птиц; и она вовсе не ест кровавого мяса, а только траву и растения, которые производит земля. Иди же! И постарайся впредь не впадать более в такое состояние, ибо ничто так не истощает тело и не изнуряет душу, как опасение и заботы.

Тогда гусыня вернулась, переваливаясь на ходу; и косуля после обычных приветствий сказала им:

— Я в первый раз в этой стороне, и я никогда не видела земли более плодородной и травы более свежей и соблазнительной.

Позвольте же мне присоединиться к вашему обществу и пользоваться вместе с вами благодеяниями Творца!

И все трое ответили ей:

— Клянемся головами и очами нашими, о косуля, полная учтивости, что ты найдешь здесь довольство, привет и ласку.

И все они принялись есть, пить и вместе наслаждались чудным воздухом в течение многих дней. Но они никогда не забывали прочитать молитву утром и вечером, за исключением гусыни, которая, уверовав в полную свою безопасность, пренебрегала своими обязанностями по отношению к Подателю всякого благополучия.

Но вскоре она своей жизнью заплатила за эту неблагодарность по отношению к Аллаху.

Ибо однажды утром на берег был выброшен разбитый корабль; и люди высадились на остров и, заметив группу, состоящую из павлина, его супруги, гусыни и косули, быстро направились к ней. Тогда павлины улетели далеко на вершины деревьев, косуля сразу сорвалась с места и в несколько прыжков скрылась от преследования, и только гусыня осталась в полном замешательстве и тщетно пыталась бежать то в ту, то в другую сторону; и ее скоро окружили и поймали, чтобы съесть в первой же своей трапезе на острове.

Что же касается павлина и его супруги, то, прежде чем покинуть остров, чтобы возвратиться в родной лес, они крадучись вернулись узнать о судьбе гусыни и увидели ее в ту минуту, когда ее резали. Тогда они осторожно отыскали свою подругу-косулю и после взаимных приветствий и поздравлений с избежанием опасности сообщили косуле о злосчастной кончине бедной гусыни. И все трое много плакали, вспоминая о ней, и пава сказала:

— Она была кроткая, и скромная, и такая хорошенькая!

А косуля сказала:

— Это правда! Но последнее время она пренебрегала своими обязанностями по отношению к Аллаху, забывая благодарить Его за Его благодеяния!

Тогда павлин сказал:

— О дочь моего дяди[4], и ты, косуля, помолимся!

И все трое пали ниц пред Аллахом и, облобызав землю, воскликнули:

Рассказав эту историю, Шахерезада на минуту остановилась. И царь Шахрияр воскликнул:

— Как восхитительна эта молитва и как даровиты эти животные! Но, о Шахерезада, неужели это все, что ты знаешь о животных?

И Шахерезада сказала:

— Это ничто, о царь, в сравнении с тем, что я могла бы тебе рассказать о них.

И Шахрияр сказал:

— Но чего же ждешь ты, чтобы продолжить рассказ? Шахерезада сказала:

— Раньше чем продолжить историю о животных, я хочу рассказать тебе, о царь, другую историю, которая подтвердит заключение предшествующей о том, насколько молитва угодна Господу!

И царь Шахрияр сказал:

— Ну разумеется!

Тогда Шахерезада сказала: