Знайте, о вы, здесь присутствующие, что я родился от отца, который был одним из главных купцов Багдада, и что по воле Аллаха у отца моего не было других детей, кроме меня. Отец мой, хотя и был человек богатый и всеми в городе почитаемый, вел дома жизнь тихую и спокойную. И он воспитал меня в том же духе, и когда я достиг возмужалости, он оставил мне все свои богатства, передал мне всех своих слуг, назначил меня главою всего своего дома и умер, уповая на милость Аллаха и готовясь дать Ему отчет в своих деяниях.

Я же продолжал жить на широкую ногу, и носил самую дорогую одежду, и ел самые изысканные блюда. Но я должен сказать вам, что Аллах Всемогущий и Всеславный вложил в мое сердце отвращение к женщине, ко всем женщинам вообще, и в такой мере, что один вид их причинял мне страдание и неудовольствие. И я жил, не обращая на них внимания, довольный своей судьбой и не желая ничего другого.

И вот в один прекрасный день я шел по одной из улиц Багдада, как вдруг увидел, что ко мне приближается довольно многочисленная толпа женщин. Чтобы не столкнуться с ними, я сейчас же пустился бежать и бросился в переулок, не имевший с другого конца выхода. В глубине этого переулка стояла скамья, на которую я и сел, чтобы отдохнуть немного.

Несколько времени я сидел таким образом, как вдруг я увидел, что напротив меня отворилось окно и в нем появилась молодая девушка; в руке у нее была маленькая лейка, которою она стала поливать цветы, расставленные в горшках на краю окна.

Господа мои, я должен сказать вам, что при виде этой молодой девушки во мне стало твориться что-то такое, чего я не испытывал еще никогда в жизни. В самом деле, она была прекрасна, как луна в полнолуние; рука ее была бела и прозрачна, как хрусталь, и она поливала цветы с такою грацией, что душа моя преисполнилась восхищения.

И вот в мгновение ока сердце мое воспламенилось и было совершенно покорено; голова моя и мысли мои были заняты одною ею, и весь мой прежний ужас к женщинам превратился в жгучее желание. А она, полив свои растения, поглядела рассеянно влево, потом вправо, заметила меня и остановила на мне взгляд свой, от которого замерла вся моя душа. Потом она закрыла окно и скрылась. И напрасно ждал я до самого заката солнца, — она больше не появилась; а я был как лунатик и словно не принадлежал более здешнему миру.

В то время как я сидел в таком состоянии, к двери дома подъехал и слез со своего мула сам городской кади, предшествуемый своими неграми и сопровождаемый слугами. И он вошел в тот самый дом, в окне которого я видел молодую девушку, и я догадался, что это ее отец.

Тогда в самом ужасном душевном состоянии я вернулся к себе домой и, полный горести и забот, бросился на постель. И тогда собрались ко мне все женщины моего дома, все родные и все слуги мои, и все они сели вокруг меня и принялись расспрашивать меня и приставать ко мне по поводу моего состояния. Но я не хотел ничего сказать им и не отвечал на их расспросы. Однако печаль моя с каждым днем возрастала, и наконец я серьезно заболел и был все время предметом забот и посещений для всех моих родных и друзей.

Однажды вошла ко мне старуха, которая, вместо того чтобы причитать над моим состоянием и жалеть меня, села у изголовья моей постели и стала говорить мне тихие, успокоительные слова; потом она внимательно взглянула на меня, долго меня рассматривала и сказала каждому из окружающих меня, чтобы меня оставили наедине с нею.

Тогда она сказала мне:

— Дитя мое, я знаю причину твоей болезни, но нужно, чтобы ты рассказал мне все подробно. — Тогда я сообщил ей все, как было, и она сказала мне: — В самом деле, дитя мое, эта молодая девушка — дочь багдадского кади, и дом этот — его дом. Но знай, что кади живет не в том же самом этаже, где живет его дочь, а этажом ниже. Однако, хотя эта молодая девушка и живет одна, ее усиленно стерегут и охраняют. Но знай также, что я сама живу в этом доме и считаюсь там своим человеком, поэтому будь уверен, что ты сможешь достигнуть своих целей не иначе, как только через мое посредство. Ободрись же и будь решительнее!

Слова эти укрепили во мне мужество и придали мне смелости; и я сейчас же встал и почувствовал, что тело мое совершенно восстановилось в своей силе и здоровье. И при виде этого все родичи мои предались радости. А затем старуха покинула меня, обещая мне прийти на другой день и сообщить о своем свидании с молодой девушкой, дочерью багдадского кади.

В самом деле, на следующий день она опять пришла. Но как только я взглянул в лицо ей, я понял, что известия не будут добрыми.

И старуха сказала мне:

— Дитя мое, не спрашивай меня о том, что произошло. Я до сих пор не могу прийти в себя. Представь себе, что едва я шепнула ей на ухо, зачем пришла, как она поднялась и сказала мне с величайшим гневом: «Если ты не замолчишь сейчас же, о злосчастная старуха, и не прекратишь своих непристойных предложений, я прикажу наказать тебя, как ты того заслуживаешь!» Тогда, дитя мое, я не сказала более ни слова, но я решилась вернуться к этому вопросу еще раз. Ибо нельзя допустить, чтобы я бесплодно взялась за это дело, в котором я опытна, как никто во всем мире.

Затем она покинула меня и ушла.

А я вновь заболел, на этот раз еще серьезнее, и перестал есть и пить.

^{Однажды вошла ко мне старуха, которая, вместо того чтобы причитать над моим состоянием и жалеть меня, села у изголовья моей постели.}

Однако старуха, как и обещала, по прошествии нескольких дней опять пришла ко мне, и лицо ее сияло, и она сказала мне с улыбкою:

— Ну вот, дитя мое, награди меня за добрую новость!

При этих словах ее я почувствовал, что душа моя от радости вновь ожила в моем теле, и сказал старухе:

— Конечно, добрая моя старуха, я всем обязан тебе.

Тогда она сказала мне:

— Вчера я опять пошла к молодой девушке, о которой у нас с тобой была речь; и, увидев, что я пришла к ней с таким смиренным и скорбным видом и со слезами на глазах, она сказала:

— Бедная моя, я вижу, ты чем-то очень опечалена! Что с тобой?

Тогда я стала плакать еще сильнее и сказала ей:

— О дочь моя и госпожа моя! Разве ты не помнишь, что я приходила говорить с тобою о молодом человеке, страстно влюбленном в твои прелести? Так вот, сегодня этот молодой человек совсем уже при смерти из-за тебя.

И она ответила мне, сразу проникшись состраданием и чрезвычайно смягчившись:

— Но кто же этот молодой человек, о котором ты говоришь?

Я сказала ей:

— Это мой собственный сын, плод чрева моего. Он увидел тебя несколько дней тому назад у твоего окна, в ту минуту, как ты поливала цветы, и мог уловить черты лица твоего. И вот он, который до сего дня отказывался видеть женщин и питал ужас к отношению с ними, вдруг воспылал любовью к тебе. И когда я несколько дней тому назад сообщила ему о том, как ты приняла меня, он занемог еще сильнее. И вот сейчас я оставила его распростертым на подушках постели и готовым отдать Творцу последний вздох свой! И я думаю даже, что нет более никакой надежды спасти его!

При этих словах молодая девушка страшно побледнела и проговорила:

— И все это из-за меня?

Я ответила ей:

— Ну да, — Аллах свидетель! Но что ты теперь хочешь сделать? Я вся к твоим услугам, и голова моя, и глаза мои ждут повелений твоих!

Она сказала:

— Иди скорее к нему и передай ему привет от меня и скажи ему, что я очень мучаюсь тем, что он так страдает. И потом ты скажешь ему, что завтра, в пятницу, перед молитвой, я буду ждать его здесь. Пусть он придет ко мне, и я скажу людям моим: «Отворите ему двери», и впущу его в покои мои, и мы проведем вместе целый час. Но нужно, чтобы потом он сразу же ушел, пока не вернулся с молитвы отец мой.

Услышав эти слова старухи, я почувствовал, что силы мои восстанавливаются, а страдания утихают и сердце успокаивается. И я вынул из платья своего кошелек, наполненный динариями, и просил старуху принять его от меня.

Тогда она сказала мне:

— Теперь ободри сердце свое и будь весел!

Я отвечал ей:

— Действительно, все это кончилось благополучно!

И в самом деле, родные мои скоро заметили, что я выздоравливаю, и предались величайшей радости, так же как и друзья мои.

И вот я дождался назначенного дня, пятницы, и опять увидел старуху; когда она спросила, как мое здоровье, я отвечал ей, что счастлив и вполне здоров. И мы стали беседовать с ней, ожидая того часа, когда все пойдут на молитву. Тогда я поднялся, и надел свое лучшее платье, и подушился розовым маслом, и уже хотел бежать к молодой девушке.

Но старуха сказала мне:

— У тебя еще много времени впереди. Лучше пойди сначала в хаммам, прими хорошую ванну, заставь растереть, обрить и хорошенько очистить себя — это особенно важно теперь, после твоей болезни. Ты только выиграешь от этого!

Я ответил:

— В самом деле, это прекрасная и совершенно справедливая мысль. Но лучше я сначала велю позвать сюда цирюльника, чтобы он обрил мне голову, а потом уже пойду в хаммам принять ванну. — Затем я приказал одному из моих молодых слуг сходить за цирюльником, сказав ему: — Сходи скорее на базар и отыщи мне цирюльника, у которого была бы легкая рука и который, главное, был бы человеком разумным, скромным, неболтливым и нелюбопытным, — чтобы он не пробарабанил мне уши своими речами и своей болтовней, как это делает большинство его собратьев по ремеслу.

И слуга мой поспешно побежал и вскоре привел ко мне старого цирюльника. И вот этого-то проклятого цирюльника вы видите перед собою, о господа мои.

Войдя ко мне, он приветствовал меня пожеланием мира, и я ответил ему пожеланием мира.

И он сказал мне:

— Да рассеет Аллах всякую скорбь твою, всякое беспокойство, всякую заботу, всякую печаль и всякую неприятность!

Я ответил:

— Да исполнит Аллах все твои добрые пожелания!

Он продолжал:

— Вот, мне приходится возвестить тебе добрую новость, о господин мой, возврат сил твоих и здоровья твоего! А теперь что я должен делать: обрить тебя или пустить тебе кровь? Ибо ты и сам знаешь, что наш великий Ибн-Аббас[22] сказал: «Тот, кто укорачивает волосы свои в день пятницы, становится угодным Аллаху, Который удаляет от него семьдесят видов бедствий!» И тот же самый Ибн-Аббас сказал: «Но тот, кто пускает себе кровь в день пятницы или велит ставить себе в этот день кровеносные банки, подвергает себя опасности потерять зрение и навлекает на себя все болезни!»

Тогда я ответил ему:

— О шейх, довольно болтать пустяки! Принимайся скорей за бритье моей головы, да попроворнее, ибо я слаб и не должен ни много говорить, ни ждать.

Тогда он встал и взял свой сверток, прикрытый платком, где должны были находиться его тазик, бритва и ножницы; и он развернул его и вынул оттуда не бритву, а семистороннюю астролябию. Взяв ее, он вышел на середину моего двора, важно повернул голову к солнцу, внимательно посмотрел на него, потом на астролябию, вернулся и сказал мне:

— Ты должен знать, что эта пятница есть десятый день месяца Сафара[23] семьсот шестьдесят третьего года Геджры[24] нашего святого пророка (да осенит его мир и самые высокие молитвы!). А из науки о числах мне известно, что этот день, пятница, точно совпадает с тем самым моментом, когда происходит встреча планеты Миррих с планетою Хутаред, а именно под углом в семь градусов и шесть минут. И это может служить доказательством того, что бритье головы в сегодняшний день есть дело доброе и вполне превосходное. Это также ясно показывает мне, что сегодня ты имеешь намерение видеться с одною особой, судьба которой должна быть счастливой. Я мог бы еще рассказать тебе много о том, что случится с тобою, но об этом лучше молчать.

Я ответил:

— Ради Аллаха! Ты душишь меня своими речами и сводишь меня с ума. И к тому же ты, по-видимому, хочешь предсказать мне какие-то неприятные вещи. А ведь я позвал тебя для того, чтобы ты обрил мне голову. Встань же и обрей мне голову, не распространяясь далее в своих речах!

Он ответил:

— Ради Аллаха! Если бы ты знал истину, ты стал бы просить меня, чтобы я высказался еще подробнее и обстоятельнее. Во всяком случае, ты должен знать, что хотя я и цирюльник, но не простой цирюльник. В самом деле, хотя я самый известный цирюльник в Багдаде, но, кроме искусства врачевания, кроме растений и лекарств, я прекрасно знаю науку о звездах, знаю правила нашего языка, искусство стихосложения, красноречие, науку о числах, геометрию, алгебру, философию, архитектуру, историю и предания всех народов мира. Поэтому я не без основания советую тебе, о господин мой, точно следовать предписаниям гороскопа, который я только что составил для тебя при помощи моей науки и исследования звездных исчислений. Воздай же хвалу Аллаху, Который привел меня к тебе, и послушайся меня, ибо я советую тебе благое и говорю из участия к тебе. А впрочем, я ничего другого не желаю, как только служить тебе и быть в твоем распоряжении хотя бы целый год, и притом без всякого вознаграждения. Однако же нужно признать, что я человек не без некоторых достоинств, следует отдать мне эту справедливость.

При этих словах я сказал ему:

— Ты настоящий разбойник, и не подлежит сомнению, что ты решился свести меня с ума и заставить меня умереть от нетерпения!

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ.

А когда наступила

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Случилось так, о царь благословенный, что, когда молодой человек сказал цирюльнику: «Ты решился свести меня с ума и заставить умереть от нетерпения!» — цирюльник ответил:

— Знай, однако, о господин мой, что я тот самый человек, который известен под именем эль-Самет[25], вследствие того что я отнюдь не отличаюсь болтливостью. И ты совсем несправедлив ко мне, считая меня болтуном, особенно если ты на минуту дашь себе труд сравнить меня с моими братьями. Ибо ты должен знать, что у меня есть шесть братьев, которые действительно могут быть названы болтунами; а чтобы познакомить тебя с ними, я назову их тебе по именам: старший зовется эль-Бакбук, или «тот, который, болтая, булькает горлом, как кувшин»; второй — эль-Гаддар, или «тот, который мычит, подобно верблюду»; третий — Бакбак, или «кудахтающий толстяк»; четвертый — эль-Куз эль-Асуани, или «небьющийся кувшин Асуана»; пятый — эль-Ашар, или «беременная верблюдица», или «большой котел»; шестой — Шакалик, или «треснутый горшок». А седьмой — эль-Самет, или «молчаливый». Этот Молчаливый и есть я, слуга твой!

Выслушав все эти быстро льющиеся речи цирюльника, я почувствовал, что от нетерпения у меня воспаляется и уже готов лопнуть желчный пузырь мой, и я закричал, обращаясь к одному из молодых слуг моих:

— Дай скорее четверть динария этому человеку и заставь его убраться как можно дальше от меня во имя Аллаха! Ибо я решительно отказываюсь брить себе голову!

Услышав это приказание, цирюльник сказал:

— О господин мой! Какие жестокие слова я только что слышал! Ради Аллаха! Знай, что я готов служить тебе без всякого вознаграждения; я непременно должен служить тебе, ибо это есть долг мой — быть всецело к твоим услугам и исполнять все твои желания. И я счел бы себя навеки обесчещенным, если бы принял от тебя то, что ты великодушно захотел дать мне. Ибо если ты не имеешь понятия о моих достоинствах, то я, напротив, высоко ценю твои достоинства и вполне уверен, что ты достойный сын своего покойного отца (да смилуется над ним Аллах!), ибо отец твой был как бы заимодавцем моим — столько благодеяний оказал он мне; это был человек, исполненный великодушия и всяческого величия, и он весьма уважал меня — настолько, что однажды он послал за мной; а было это в такой благословенный день, как сегодня. И когда я пришел к нему, я нашел его окруженным многочисленными посетителями; и он немедленно оставил их всех, встал и пошел мне навстречу и сказал мне: «Пожалуйста, пусти мне немного крови!»

Тогда я взял мою астролябию, измерил высоту солнца, рассмотрел внимательно исчисления и открыл, что час был неблагоприятный и что пускать кровь в этот день весьма затруднительно. И я сейчас же изложил эти мои соображения твоему покойному отцу, который покорно принял слова мои и терпеливо ожидал, пока не наступил час, вполне благоприятный и подходящий для этой операции. Я пустил ему порядочную струю крови; и он покорно отдался в мои руки, а потом весьма горячо благодарил меня, и все присутствующие также благодарили меня. И чтобы вознаградить меня за кровопускание, которое я ему сделал, твой покойный отец дал мне сейчас же сто динариев золотом.

На эти слова я сказал цирюльнику:

— Да не смилуется Аллах над моим покойным отцом, который был до того слеп, что обратился к такому цирюльнику, как ты!

А цирюльник, услышав это, стал смеяться, покачивая головою, и сказал:

— Нет Бога, кроме Аллаха, а Мухаммед — посланник Аллаха! Да будет благословенно имя Того, Кто все изменяет, Сам же пребывает неизменным! А я-то думал, что ты одарен разумом, о молодой человек! А теперь вижу, что болезнь, которая с тобой приключилась, совершенно помутила тебе рассудок и сделала тебя пустым болтуном. Но это не слишком удивляет меня, ибо я знаю священные слова, сказанные Аллахом в нашей священной и драгоценной книге, в стихе, который начинается следующими словами: «Те, которые подавляют гнев свой и милуют виновных…» Поэтому я предаю забвению все твои провинности передо мной и все твои прегрешения и все прощаю тебе! Но, право, я не могу понять твоего нетерпения и причины его! Разве ты не знаешь, что твой отец ничего не предпринимал, не посоветовавшись со мной, и что в этом отношении он следовал пословице, которая гласит: «Человек, принимающий совет, создает себе опору». А я, будь вполне уверен в этом, человек весьма драгоценный, и ты никогда не найдешь другого такого советчика, как я, и никого, кто мог бы лучше преподать наставления мудрости и умел бы искуснее и ловчее обделывать разные дела. И вот я стою перед тобою на обеих ногах моих, ожидая твоих приказаний и всецело готовый к твоим услугам. Однако скажи мне, почему это я нимало не раздражаюсь тобой, тогда как ты в такой степени раздражен и взбешен? Правда, что если я выказываю по отношению к тебе такое терпение, то единственно из уважения к памяти отца твоего, которому я обязан столькими благодеяниями.

Тогда я ответил ему:

— Ради Аллаха! Это уж, право, слишком! Ты просто губишь меня своей неудержимой болтливостью! Повторяю тебе, что я позвал тебя только для того, чтобы ты обрил мне голову и убрался отсюда как можно скорее.

И, говоря ему эти слова, я встал, сильно разгневанный, и хотел прогнать его и уйти, хотя он уже смочил и намылил мне голову.

Тогда он сказал мне самым спокойным тоном:

— В самом деле, я прекрасно вижу теперь, что нестерпимо надоел тебе. Но я нимало не обижаюсь на тебя за это, ибо отлично понимаю, что ты слаб рассудком и притом еще очень юн; ведь еще совсем недавно я таскал тебя ребенком на своем плече и таким образом относил в школу, куда ты не хотел ходить.

Я ответил ему:

— Да полно же, брат мой, заклинаю тебя Аллахом и святой истиной Его, уйди отсюда и предоставь меня моим занятиям, уходи ты подобру-поздорову!

Когда я произнес эти слова, меня охватил такой припадок нетерпения, что я разодрал платье свое и начал испускать нечленораздельные крики, как сумасшедший.

Увидев меня в таком состоянии, цирюльник решил взяться за свою бритву и стал править ее о кусок кожи, привязанный к его поясу.

Но он так долго правил ее об эту кожу, что у меня душа была готова расстаться с телом. Наконец он придвинулся к моей голове и начал брить меня с одной стороны и действительно сбрил несколько волосков. Затем он остановился, поднял руку и сказал:

— О молодой господин мой! Гнев есть искушение шайтана.

И он привел мне следующие строки:

Потом он сказал мне:

— О господин мой! Я отлично вижу, что ты не имеешь никакого почтения к заслугам и талантам моим. А между тем та самая рука, которая теперь бреет тебя, трогает и ласкает также головы царей, эмиров, визирей, правителей и всех вообще благородных и славных людей. И это в мою честь или в честь кого-нибудь, кто сильно походил на меня, поэт изрек нижеследующее:

В ответ на все эти речи я сказал цирюльнику:

— Да будешь ли ты, наконец, заниматься своим делом или нет? В самом деле, ты вымотал мне всю душу и совершенно истерзал мозги!

Тогда он сказал:

— Я начинаю подозревать, что ты несколько торопишься покончить с этим.

Я закричал:

— Ну да, разумеется! Ну да, разумеется! Ну да, разумеется!

Он сказал:

— Внуши себе немножко терпения и умеренности, ибо поспешность есть наваждение искусителя и не может повести ни к чему, кроме раскаяния и всевозможных невзгод в жизни! К тому же владыка наш Мухаммед (да пребудет с ним молитва наша и мир!) сказал: «Самая прекрасная вещь в мире та, которая сделана медленно и вполне созрела!» Но то, что ты теперь сообщил мне, сильно заинтересовало меня, и я прошу тебя объяснить мне, почему ты так нетерпелив и так торопишься. Я надеюсь, что причиной этому является что-нибудь приятное для тебя, и я был бы очень огорчен, если бы это было не так. Но правду сказать, я должен теперь немножко приостановиться, ибо мне остается всего несколько часов благоприятного солнца.

Тут он отложил бритву, взял свою астролябию, вышел на солнце и довольно долго оставался на дворе, измеряя высоту солнца, но не упуская из виду и меня и обращая ко мне время от времени тот или другой вопрос. Потом он вернулся ко мне и сказал:

— Если ты так торопишься к полуденной молитве, то, право, ты можешь быть вполне спокоен, ибо нам остается целых три часа до нее — ни более ни менее. Я никогда не ошибаюсь в своих расчетах.

Я сказал ему:

— Ради самого Аллаха! Избавь меня от этих рассуждений, ибо ты изорвал мне ими всю печень!

Тогда он снова взялся за бритву и принялся править ее, как и раньше, и наконец начал мало-помалу брить мне голову, но при этом он не мог удержаться от разговоров и сказал:

— Я очень огорчен твоей нетерпеливостью, но если бы ты захотел открыть мне причину ее, то это было бы тебе в пользу и во благо. Ибо ты ведь знаешь теперь, как твой покойный отец ценил меня и что он ничего не предпринимал, не посоветовавшись со мной.

И тут я увидел, что у меня нет никакого средства к избавлению, и подумал в душе своей: «Вот время молитвы уже приближается, я должен спешить к молодой девушке, иначе будет поздно, и едва я успею прийти туда, как люди кончат молитву и выйдут из мечетей. И тогда все погибло для меня!»

Поэтому я сказал цирюльнику:

— Кончай скорей и брось все эти пустые разглагольствования и это нескромное любопытство! Если же ты непременно хочешь знать, в чем дело, то знай, что я должен пойти к одному из своих друзей, от которого получил настоятельное приглашение на пир.

Услышав эти слова — «приглашение и пир», — цирюльник сказал мне:

— Да благословит тебя Аллах! И да будет этот день полон великого благополучия для тебя! Ибо ты напомнил мне о том, что я пригласил к себе на сегодня нескольких друзей и что я совершенно позабыл приготовить им обед. Я только сейчас вспомнил об этом, но теперь уж поздно.

Тогда я сказал ему:

— Не беспокойся о том, что поздно, я помогу этому делу. Так как я сам не обедаю дома, а отправляюсь на пир, то я предоставляю тебе все, что у меня приготовлено по части разных блюд, яств и питья, но только с условием, чтобы ты сейчас же покончил с этим делом и поскорее обрил мне голову.

Он ответил мне:

— Да осыплет тебя Аллах дарами Своими и да вознаградит тебя Своими благословениями! Но будь так добр, о господин мой, перечисли мне те вещи, которыми ты хочешь одарить меня, чтобы я знал их!

Я сказал ему:

— Я имею для тебя пять котлов, в которых заключаются всякого рода восхитительные вещи: фаршированные баклажаны и тыквы, виноградные листья с фаршем и лимонной приправою, клёцки с начинкою из толченой ржи и скоблёного мяса, рис с томатами и мелкими кусочками баранины, рагу с маленькими луковками; кроме того, у меня есть десять жареных цыплят и жареный баран; потом у меня есть два подноса: один с кенафой[26], другой с пирожным из сладкого сыра на меду; потом плоды всех сортов: огурцы, дыни, яблоки, лимоны и свежие финики — и еще многое другое!

Тогда он сказал мне:

— Вели принести все это сюда, чтоб я мог посмотреть.

И я велел принести все эти вещи, а он рассмотрел их и всего попробовал и сказал мне:

— Великодушие твое — истинное великодушие. Но недостает еще напитков!

Я сказал:

— У меня есть и это!

Тогда он сказал:

— Вели принести и их!

И я велел принести шесть сосудов, наполненных напитками шести разных сортов, и он попробовал из каждого и сказал:

— Да ниспошлет на тебя Аллах все Свои милости! Как ты великодушен! Но недостает еще ладана, бензоя[27] и ароматов для курения в зале, а также розовой воды и воды из померанцевых цветов для окропления моих гостей!

Тогда я велел принести ему ящик, наполненный серою амброй, кусочками алоэ, нардом[28], мускусом, ладаном и бензоем, стоимостью больше чем на пятьдесят золотых динариев; и я не забыл также о благовонных маслах и о серебряных кропильницах с душистыми водами. И, так как времени оставалось все меньше и меньше и грудь моя все более стеснялась, я сказал цирюльнику:

— Возьми все это! Но кончай скорее с бритьем моей головы, ради самого Мухаммеда, да осенит его мир и молитвы Аллаха!

Тогда цирюльник сказал мне:

— Ради Аллаха! Я не приму этого ящика, прежде чем не открою его и не осмотрю содержимое!

Тогда я приказал моему молодому слуге открыть ящик, а цирюльник отложил свою астролябию и, оставив большую часть моей головы небритой, сел на корточки на пол и стал перебирать находившиеся в ящике благовония и эссенции: ладан, мускус, серую амбру, кусочки алоэ; и он нюхал одно за другим так степенно и медленно, что моя душа от нетерпения едва не рассталась с телом. Затем он поднялся и поблагодарил меня и, взяв свою бритву, спокойно приступил к бритью моей головы. Но едва он взялся за это, как вдруг снова остановился и сказал мне:

— Ради Аллаха! Я не знаю, право, о дитя мое, кого из вас я должен более благословлять и восхвалять теперь: тебя или твоего покойного отца? Ибо, в самом деле, если я задам пир сегодня, то этим я буду всецело обязан твоему великодушию и твоим щедрым дарам. Но не признаться ли? Ведь все приглашенные мною мало достойны такого роскошного пиршества, ибо все они, как и я, люди простого звания. Но зато все они обворожительны и весьма интересны своими личностями. И если я должен перечислить их тебе, то вот они: во-первых, бесподобный Цейтун, растиральщик в хаммаме; затем веселый шутник Сали, продавец печеного и толченого волошского гороха; Гаукол, продавец квашенных бобов; Гакрашат, продавец овощей; Галиф, подметальщик навоза, и, наконец, Гакареш, продавец простокваши. Все эти приглашенные мною друзья, так же как и я сам, слуга твой, отнюдь не отличаются ни болтливостью, ни неприличным любопытством, но все они добрые ребята, умеющие пожить и способные разогнать чужую хандру. Самый незначительный из них значительнее в моих глазах, чем самый могущественный царь. И в самом деле, ты должен знать, что каждый из них известен всему Багдаду какою-нибудь особенною пляскою и песнею. И если желаешь, я сейчас же пропляшу и пропою тебе пляску и песню каждого из них.

Итак, вот, смотри на меня! Вот пляска моего друга Цейтуна, растиральщика! Вот! А что касается песни его, то вот она:

— Теперь, о господин мой, — продолжал цирюльник, — что касается моего друга Галифа, подметальщика навоза, то вот и его пляска!.. Ты видишь, как она увлекательна и полна одновременно искусства и веселости!

А вот тебе и песня его:

Затем цирюльник, не давая мне времени выразить хотя бы знаком мой протест, изобразил все пляски своих друзей и пропел все их песни.

Потом он сказал мне:

— Вот что они умеют делать, мои друзья! Если бы ты хотел посмеяться, я бы посоветовал тебе ради собственного удовольствия и ради нашего общего удовольствия пойти со мной и составить нам компанию, оставив в покое тех друзей, которые, по твоим словам, просили тебя прийти. Ибо я еще вижу на лице твоем следы усталости, и ты едва оправился от болезни; а возможно, что среди своих друзей ты встретишь любителей пустословия, скучных болтунов, а также людей нескромных и любопытных, из-за которых ты, чего доброго, опять заболеешь, и еще серьезнее, чем прежде.

Тогда я сказал цирюльнику:

— На сегодня я никак не могу принять твоего приглашения, но когда-нибудь в другой раз я им воспользуюсь.

Он отвечал мне:

— Повторяю, что самое выгодное для тебя — поспешить ко мне и теперь же воспользоваться обществом моих друзей и насладиться их удивительными качествами. Таким образом, ты поступишь согласно изречению поэта:

Выслушав все эти назидания и словоизлияния, я не мог удержаться от смеха, хотя в сердце моем тяжко кипела ярость; затем я сказал ему:

— Теперь я приказываю тебе закончить бритье, для которого ты был позван, и предоставить мне свободу идти путем Аллаха и под святым покровом Его. Ты же, в свою очередь, отправишься к своим друзьям, которые в настоящее время должны уже нетерпеливо ожидать тебя.

Он отвечал мне:

— Но почему же ты отказываешься? Ведь, право, я прошу тебя только об одном: позволить мне познакомить тебя с моими друзьями, этими превосходными товарищами, которые так далеки от малейшей нескромности, что — уверяю тебя, — как только ты увидишь их, тебе не захочется более посещать других и ты сейчас же покинешь всех своих друзей.

Я сказал ему:

— Да ниспошлет тебе Аллах еще большее счастье в дружбе с ними. Я же, со своей стороны, обещаю тебе, что сам приглашу их на пир, который устрою когда-нибудь для них!

Тогда этот проклятый цирюльник согласился с моими рассуждениями, но при этом сказал:

— Так как я вижу теперь, что на сегодня ты все-таки предпочитаешь пиршество своих друзей и их общество обществу моих друзей, то подожди, по крайней мере, пока я сбегаю домой и отнесу туда все припасы, которыми я обязан твоей щедрости; я выложу их на скатерть перед гостями, и так как все друзья мои не так глупы, чтобы обидеться, если я предоставлю им почтить стол мой в мое отсутствие, то я скажу им, чтобы они не рассчитывали на меня и не ожидали моего возвращения, а сам сейчас же вернусь сюда и отправлюсь вместе с тобою туда, куда ты собираешься идти.

Тогда я воскликнул:

— О! Нет прибежища и власти, кроме как у Аллаха Всесильного и Всемогущего! О человек! Иди же наконец к друзьям своим и веселись себе с ними на здоровье, а меня отпусти к моим друзьям, которые должны ожидать моего прибытия как раз теперь.

Цирюльник же сказал мне:

— О нет, ни за что я не допущу, чтобы ты шел один!

Я ответил ему, делая величайшие усилия над собою, чтобы не разразиться оскорблением:

— Но пойми же наконец, что никто, кроме меня, не должен идти в то место, куда я иду!

Он сказал мне:

— А! Понимаю! Вероятно, ты идешь на свидание с девушкой! Ибо в противном случае ты непременно взял бы меня с собой. Однако ты должен знать, что я достоин этой чести, как никто другой в мире, и притом я мог бы очень пригодиться тебе во всем, что ты будешь делать. А кроме того, я сильно опасаюсь, что эта девушка — коварная чужестранка. В таком случае — беда тебе, если ты будешь один! Не выбраться тебе оттуда живым! Ибо в таком городе, как Багдад, подобные свидания далеко не безопасное дело, о, далеко нет! А особенно с тех пор, как у нас водворился этот новый правитель, который относится к таким вещам с ужасающею суровостью; ибо говорят, что он лишен зебба[29] и яиц, а потому из зависти и ненависти он безжалостно карает все приключения подобного рода!

При этих словах я не мог усидеть на месте и закричал с яростью:

— О ты, распроклятый из всех негодяев и злодеев! Кончишь ты или нет все эти разглагольствования, которыми ты меня душишь?

Тогда цирюльник решился замолчать на время и, взяв свою бритву, обрил мне наконец всю голову. Но пока он производил все это, наступило время полуденной молитвы, и, быть может, даже молитва уже шла, и скоро должна была начаться проповедь.

Тогда я сказал ему, чтобы заставить его убраться:

— Иди же к своим друзьям и отнеси им все эти яства и все эти напитки, а я обещаю подождать тебя, чтобы ты мог пойти со мною на это свидание.

И я очень настаивал на этом и убеждал его согласиться.

Тогда он сказал мне:

— Я отлично вижу, что ты хочешь провести меня и, отделавшись от меня, пойдешь один. Но предупреждаю тебя, что, поступая таким образом, ты рискуешь попасть в такую беду, что не найдешь ни выхода из нее, ни спасения. Поэтому заклинаю тебя: в твоих же собственных интересах не трогаться с этого места, покуда я не вернусь и не смогу пойти с тобою, чтобы видеть, чем кончится все это приключение!

Я сказал ему:

— Да! Но ради Аллаха, не медли слишком, возвращайся скорее!

Тогда цирюльник попросил, чтобы я помог ему взвалить на спину все те вещи, которые я ему дал, а на голову — два больших подноса с пирожными, и, нагруженный таким образом, вышел от меня. Однако — будь он проклят! — едва он успел выйти на улицу, как подозвал к себе двух носильщиков, передал им свою ношу, приказал им отнести все это к нему домой, в такое-то место, а сам спрятался в темном переулке, ожидая моего выхода.

Что же касается меня, то я немедленно встал, умылся с величайшею поспешностью и, одевшись в свое лучшее платье, вышел из дому.

Но в ту же самую минуту я услышал крик муэдзинов на минаретах, которые сзывали верующих на полуденную молитву этого святого дня, пятницы:

Бисмиллах Рахмани Рахим![30]

Хвала Аллаху, Господу вселенной,

Милостивому и Милосердному!

Всевышний Владыка, Единый Судия в день Страшного суда,

Тебе поклоняемся, к Твоей помощи прибегаем!

Наставь нас на путь правый,

На путь тех, кого осыпал Ты Своими благодеяниями,

А не на путь навлекших на себя гнев Твой

И не на путь заблудших!

Итак, я вышел на улицу и поспешно направился к дому молодой девушки. Подойдя к дверям кади, я случайно обернулся и при входе в переулок увидел проклятого цирюльника. Тогда, заметив, что дверь дома была полуотворена для меня, я вбежал туда и быстро захлопнул дверь за собой. Во дворе я увидел старуху, которая сейчас же провела меня в верхний этаж, где жила молодая девушка.

Но едва я вошел туда, как мы услышали, что по улице идут люди: это был кади, отец молодой девушки, который в сопровождении своей свиты возвращался с молитвы. И я увидел на улице цирюльника, который стоял и дожидался меня. Что же касается кади, то молодая девушка успокоила меня, сказав, что отец посещает ее лишь изредка и что вообще я имею полную возможность укрыться от его взоров.

Но на мое несчастье, Аллаху угодно было, чтобы произошел случай, имевший самые роковые для меня последствия. В самом деле, по какому-то особому совпадению в этот самый день одна из молодых рабынь кади навлекла на себя наказание. И кади, едва войдя в дом, принялся бить эту молодую рабыню и, должно быть, очень больно сек ее по спине, потому что она начала издавать неистовые вопли, и тогда один из находившихся в доме негров вошел, чтобы попробовать заступиться за нее, а взбешенный кади набросился с розгами и на него; и негр этот тоже принялся вопить. Тогда поднялся такой гвалт, что вся улица взволновалась, а злополучный цирюльник вообразил, будто это меня схватили и мучают и это я испускаю эти крики. Тогда он сам стал издавать ужаснейшие крики, рвать на себе одежду, посыпать голову пылью и умолять о помощи прохожих, которые начинали собираться вокруг него. И он плакал и говорил:

— В доме кади избили господина моего!

Потом, не переставая кричать, бросился в сопровождении всей толпы к моему дому и сообщил об этом всем домашним и слугам моим, которые сейчас же вооружились палками и прибежали к дому кади, испуская ужасные вопли и возбуждая друг друга. Они прибежали всей толпой, и во главе их — цирюльник, который продолжал рвать свое платье и безумно кричать перед дверью кади, за которою находился я. Услышав перед своим домом такой шум и крик, кади посмотрел в окно и увидел толпу беснующихся людей, которые стучали в его дверь палками. Тогда, поняв, что дело разыгралось не на шутку, он спустился, отворил дверь и воскликнул:

— Что вы, добрые люди? Что случилось?

А слуги мои закричали ему:

— Ты убил нашего господина!

Он сказал им:

— Но кто же он, ваш господин, и что он такого сделал, чтобы я убил его?

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что занимается утро, и скромно умолкла.

И когда наступила

ТРИДЦАТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Рассказывали мне, о царь благословенный, что удивленный кади сказал им:

— Что же такого он сделал, ваш господин, чтобы я убил его? И что натворил здесь, среди вас, этот цирюльник, беснующийся, как осел?

Тогда цирюльник воскликнул:

— Ты только что заколотил насмерть палками господина моего, а я был на улице и слушал его крики!

Кади отвечал:

— Но кто же он, господин твой? Откуда ты? Где он? Кто мог привести его сюда? И что он сделал такого, чтобы заслужить палочные удары?

Цирюльник сказал:

— О злосчастный кади! Не прикидывайся, ибо я знаю всю историю и причину, по которой господин мой пришел в дом твой, и все подробности этого дела. Я знаю в самом деле и хочу, чтобы все знали теперь, что дочь твоя влюблена в моего господина и что господин мой отвечает ей взаимностью. И я сам сопровождал его сюда. И вот ты застал его в постели с дочерью своей и с помощью слуг своих избил его до смерти палками. Поэтому я заставлю тебя пойти со мною к нашему халифу, к единственному нашему судье, если только ты не предпочтешь возвратить нам господина нашего и не вознаградишь его за все то зло, которое ты сделал ему, и не отдашь его нам, мне и родным его, целым и невредимым. В противном случае я принужден буду войти в твой дом и освободить его силой. Поспеши же возвратить его нам!

При этих словах кади смутился и растерялся, и ему стало стыдно всех присутствующих. Однако он сказал цирюльнику:

— Если только ты не простой лгун, то войди в дом мой — я позволяю тебе это — и ищи его повсюду, где хочешь, чтобы освободить его.

Тогда цирюльник устремился в дом кади.

Что же касается меня, то во время этой сцены я стоял у окна за деревянною решеткой, и, увидев, что цирюльник ворвался в дом, чтобы разыскивать меня, я хотел бежать. Но напрасно я искал выход: через какую бы дверь я ни бросился, повсюду меня могли заметить либо домашние, либо цирюльник. Тогда в одной из комнат, где я искал выхода, я нашел большой пустой деревянный сундук и поспешно влез туда, чтобы спрятаться, и, закрыв над собою крышку, затаил дыхание.

Цирюльник же, обыскав весь дом, вошел наконец в ту комнату, где я находился, и, осмотревшись по сторонам, увидел сундук. Тогда этот проклятый, ничего не говоря, смекнул, что внутри сидел я, поднял сундук, взгромоздил его себе на голову и понес его; и в то время как я умирал со страха, он быстро вышел на улицу. Но волею судьбы, в то время как он нес меня, собравшаяся толпа захотела видеть, что было в сундуке, и мгновенно сорвала крышку. Тогда, будучи не в силах вынести своего стыда и криков толпы, я стремительно поднялся и спрыгнул на землю, но так быстро, что сломал себе ногу. С этих-то пор я и сделался хромым. Но в ту минуту я не мог думать ни о чем другом, как только о том, чтобы убежать и скрыться; а так как вокруг меня была необычайная давка, я стал бросать в толпу пригоршни золота; и, воспользовавшись происшедшей суматохою, когда все эти люди бросились подбирать золото, я протиснулся между ними и пустился бежать со всех ног. Таким образом, я обежал большую часть самых глухих улиц Багдада. Но каков же был мой ужас, когда я вдруг увидел за собою цирюльника, который громко кричал мне:

— О добрые люди! Слава Аллаху! Я отыскал господина моего! Меня хотели уличить в привязанности моей к господину моему! Но Аллах не допустил торжества злобствующих и дал мне победить их и предназначил меня для спасения его из их рук! — Затем он сказал, продолжая бежать вслед за мной: — О господин мой! Ты видишь теперь, как дурно ты поступил, дав волю своему нетерпению и не слушаясь моих советов! А без помощи Аллаха, избравшего меня для спасения твоего, с тобою расправились бы еще хуже и навек искалечили бы тебя! Проси же Аллаха хранить мою жизнь, чтобы я мог служить тебе и был для тебя прозорливым руководителем, ибо ты сам мог убедиться теперь, что ты слаб духом, несдержан и глуповат! Но куда ты так бежишь, господин? Подожди меня!

Тогда я, не видя никакого другого спасения от этого цирюльника, кроме смерти, остановился и сказал ему:

— О цирюльник! Не довольно ли тебе, что ты довел меня до такого состояния, в каком я нахожусь теперь? Ты хочешь, значит, моей смерти?

Но в ту минуту, как я произносил эти последние слова, я увидел прямо перед собой, на базаре, открытую лавку одного купца, который был знаком мне. Я бросился внутрь лавки и умолял собственника ее, чтобы он не допустил этого проклятого войти сюда вслед за мною.

И он действительно не допустил его, показав ему огромную дубину и сделав страшные глаза. Но цирюльник удалился не ранее, чем изрек проклятие на купца, на отца и деда купца и осыпал его всеми ругательными словами, какие только знал.

Тогда купец стал расспрашивать меня, и я рассказал ему всю свою историю с этим цирюльником и просил, чтобы он позволил мне остаться в его лавке, пока не поправится моя нога; ибо я не хотел возвращаться в дом свой из опасения, что меня все время будет преследовать этот цирюльник, один вид которого стал мне невыносимее всяких бедствий.

Затем, немедленно после своего выздоровления, я взял все принадлежавшие мне деньги, призвал свидетелей и составил завещание, которым отказывал моим родным все, что оставалось от моего богатства, все мои имения и все мое имущество, но с тем, чтобы все это перешло в их руки лишь после моей смерти; и я назначил надежного человека управляющим над всем этим и возложил на него обязанность как можно лучше обходиться со всеми семейными моими, как со взрослыми, так и с детьми. И чтобы окончательно разделаться с этим цирюльником, я решил покинуть Багдад, родной город свой, и переселиться куда-нибудь, где мне не будет угрожать опасность встретиться лицом к лицу с врагом моим.

Итак, я покинул Багдад и проводил время в путешествии, пока наконец не приехал в эту страну, где, как я надеялся, мне удастся освободиться от моего преследователя. Но все старания и надежды мои были напрасны, о господа мои! Ибо вот я встретил его среди вас, на этом пиршестве, куда вы пригласили меня!

Вы сами понимаете теперь, что я не найду себе покоя, пока не покину эту страну, как покинул свой родной город, и все из-за этого проклятого, из-за этого изверга, из-за этого разбойника цирюльника, да сотрет Аллах с лица земли его самого, и семью его, и все потомство его!

— Высказавшись таким образом, — продолжал портной перед султаном Китая, — хромой юноша поднялся с совершенно пожелтевшим лицом, пожелал нам мира и, прежде чем мы успели удержать его, вышел.

Что же касается нас, то, выслушав эту удивительную историю, мы посмотрели на цирюльника, который сидел молчаливо и опустив глаза, и сказали ему:

— Ну, а ты как находишь, — правда ли то, что сказал этот молодой человек? А если правда, то почему ты поступал таким образом и причинил ему все эти несчастья?

Тогда цирюльник поднял голову и сказал нам:

— Помилуйте, ради Аллаха! Я отлично знал, что делаю, и поступил так, чтобы избавить его от еще худших несчастий. Ибо — не будь меня — он, несомненно, погиб бы. Поэтому он должен еще благодарить Аллаха и меня за то, что он лишился только употребления ноги и не погиб окончательно. Что же касается вас, господа мои, то, чтобы убедить вас, что я неболтлив, ненавязчив и ни в каком отношении не похож на шестерых братьев моих, и доказать вам, что я человек полезный и благожелательный, а главное, очень молчаливый, я расскажу вам мою историю, а вы судите сами.

— Тогда, — продолжал портной, — все мы в молчании выслушали нижеследующую историю цирюльника.