Это именно тот из братьев моих, о глава правоверных, у которого были отрезаны уши, а также и нос. Его называли эль-Ашар, потому ли, что он был велик и тучен и имел такой большой живот, как у беременной верблюдицы, или потому, что он был похож на большой котел. Но все это не мешало ему проявлять в течение целого дня необычайную лень, тогда как по ночам он исполнял всякого рода поручения и зарабатывал себе деньги для следующего дня разными непозволительными и довольно странными способами.

Но по смерти отца моего мы получили в наследство каждый по сто драхм серебром. И эль-Ашар, как и все мы, взял доставшиеся ему сто драхм, но совершенно не знал, какое употребление сделать из них. Наконец между тысячей других мыслей ему взбрела мысль приобрести партию разной стеклянной посуды и продавать ее в розницу; это ремесло показалось ему привлекательнее всякого другого, потому что не требовало особенно много движения.

Итак, брат мой эль-Ашар сделался торговцем стеклянной посудой.

С этою целью он купил большую корзину, где можно было держать посуду, выбрал себе уголок на многолюдной улице и расположился здесь, поставив корзину с посудой перед собой. Он спокойно уселся, прислонился спиною к стене дома и стал предлагать свой товар проходящим, выкрикивая:

— О капли солнца! О алебастровые груди молодых девушек! О глаза моей кормилицы! О затвердевшее, холодное дыхание девственниц, о стекло! О мед окрашенный, о стекло!

Но чаще всего эль-Ашар сидел молча и, плотно прислонившись к стене, предавался своим мечтам. И вот о чем думал эль-Ашар в один из таких дней, во время пятничной молитвы:

«Я поместил в приобретение этой посуды весь свой капитал, а именно сто драхм. Без сомнения, мне удастся продать все это за двести драхм. На эти двести драхм я куплю еще стеклянной посуды и продам ее за четыреста драхм. И так я буду все продавать и покупать и опять продавать, пока не наживу себе большого состояния. Тогда я накуплю себе разных москательных[34] товаров и благовоний и не перестану торговать до тех пор, пока доходы мои не станут очень и очень значительными. Тогда я смогу купить себе большой дворец, рабов, лошадей и сёдел с чехлами из расшитой золотом парчи; и буду есть и пить, и не будет ни одной певицы в городе, которую я не пригласил бы петь у меня на дому. Потом я войду в сношения со всеми наиболее опытными свахами всего Багдада и пошлю их для переговоров с дочерьми царей и визирей; и не пройдет особенно много времени, и я окажусь женатым по крайней мере на дочери великого визиря! Ибо до меня дошел слух, что эта молодая девушка отличается особенной красотой и исполнена совершенств из совершенств; и я дам за нее выкуп в тысячу динариев золотом. И я не сомневаюсь, что отец ее, великий визирь, сейчас же изъявит согласие на этот брак; а если он не захочет согласиться, ну, тогда я похищу у него дочь под самым его носом и привезу ее в мой дворец. Потом я куплю себе десять молоденьких юношей для моих личных услуг.

Потом закажу себе царственные одежды, какие носят только султан и эмир; и прикажу самому искусному ювелиру сделать мне золотое седло, украшенное жемчугом и разными драгоценными камнями. И тогда, сев на прекраснейшую лошадь, которую я куплю у главы бедуинов в пустыне или выпишу из табунов племени анасази, поеду по городу с многочисленными рабами впереди, вокруг и позади меня; и таким образом я приеду к дворцу великого визиря, который при моем приближении поднимется в честь меня и уступит мне свое место, а сам будет стоять передо мною и почтет за особое счастье признать себя моим тестем. И я возьму с собой двух молодых рабов, и каждый из них понесет большой кошелек, и в каждом кошельке будет по тысяче динариев.

И я дам один кошелек великому визирю как выкуп за его дочь, а другой кошелек просто подарю ему, чтобы показать ему мою щедрость, мое великодушие, а также и то, что весь мир не имеет особенной цены для меня.

Потом я с важностью возвращусь в дом мой, а когда моя невеста пришлет ко мне какую-нибудь особу, чтобы передать мне свои приветствия, я осыплю золотом эту особу и одарю ее драгоценными тканями и великолепными одеждами. А если визирь вздумает прислать мне какие-нибудь свадебные подарки, я не приму их и отошлю ему обратно, хотя бы это был очень дорогой подарок; и таким образом я покажу ему, как возвышенна моя душа и сколь мало я способен к малейшей неделикатности. Затем я сам назначу день моей свадьбы и установлю подробности брачной церемонии и прикажу ничего не жалеть для великолепия пиршества и не скупиться на число и качество музыкантов, певцов, певиц и танцовщиц. И я сделаю во дворце своем все нужные приготовления, уберу его, и развешу повсюду ковры, и усыплю пол цветами от самого входа до торжественной залы, и прикажу полить пол розовой водою и другими благовонными водами.

А в брачную ночь я облекусь в мои лучшие одежды и взойду на трон, поставленный на возвышении, который будет обтянут со всех сторон расшитыми шелковыми тканями с узорами из цветов и приятных для глаза цветных линий. И в продолжение всей церемонии и в то время, как будут водить посреди залы жену мою, сияющую во всех своих прелестях более, чем полная луна в месяце Рамадане[35], я останусь неподвижным и важным и даже не взгляну на нее и не поверну голову ни вправо, ни влево, чтобы выказать таким образом все величие моего характера и всю мудрость мою! И наконец, жену мою подведут ко мне, и она будет стоять передо мной во всей свежести своей красоты и благоухая чудесными ароматами. А я даже и не пошевелюсь, а, напротив того, буду сидеть равнодушно и важно до тех пор, пока все женщины, присутствующие на свадьбе, не приблизятся ко мне и не скажут: «О господин наш и венец голов наших! Вот супруга и раба твоя почтительно стоит перед тобой, ожидая, чтобы ты удостоил ее взглядом! Она так устала стоять! И она ждет лишь приказания твоего, чтобы сесть!»

Но я не произнесу ни единого слова и заставлю их еще настоятельнее добиваться ответа моего. И тогда все женщины и все приглашенные преклонятся пред величием моим и падут ниц, многократно лобызая землю.

Тогда только я соглашусь опустить глаза мои и удостоить взглядом жену мою, но не более как одного-единственного взгляда, а затем снова подниму глаза и приму вид глубочайшего равнодушия. И служанки уведут жену мою, а я тоже поднимусь и пойду переменить одежды мои, чтобы облечься в другие, еще более богатые и роскошные. И тогда вторично приведут новобрачную к трону моему, тоже в другом одеянии и в другом убранстве, сплошь покрытую разными драгоценностями, золотом и самоцветными камнями и надушенную другими благовониями, еще гораздо более приятными. И опять я буду сидеть и ждать, чтобы меня еще и еще раз просили взглянуть на жену мою, и сейчас же опять подниму глаза, чтобы не смотреть на нее. И так буду я действовать до тех пор, пока все церемонии не окончатся…»

Но на этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что приближается утро, и с обычною скромностью не захотела пользоваться больше в эту ночь данным ей разрешением.

А когда наступила

ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ НОЧЬ,

она рассказала царю Шахрияру продолжение этой истории:

Говорили мне, о царь благословенный, что цирюльник закончил рассказ о приключениях пятого брата своего, эль-Ашара, следующим образом:

— «…пока все церемонии не окончатся. Тогда я прикажу нескольким молодым рабам моим взять кошелек с пятьюстами динариями мелкой монетой и разбросать эти монеты пригоршнями по всей зале, а затем распределить такую же сумму между всеми музыкантами и певцами, и такую же сумму — между прислужницами жены моей. После этого прислужницы отведут жену мою в ее опочивальню, куда явлюсь и я сам, но не иначе как заставив долго ждать себя. Подойдя к ней, я пройду, не глядя на нее, между женщинами, выстроившимися в комнате двумя рядами, и сяду на диван, и потребую себе кубок с благовонной и сладкой водой, и, воздав хвалу Аллаху, буду спокойно попивать ее.

Что же касается жены моей, то я по-прежнему совершенно не буду замечать ее присутствия, тогда как она, лежа на кровати, будет ожидать, чтобы я подошел к ней. И чтобы хорошенько унизить ее, и заставить почувствовать мое превосходство, и дать ей понять, как мало я ценю ее, я не скажу ей ни единого слова и таким образом покажу ей, как я намерен обращаться с ней в будущем. Ибо только этим способом можно сделать женщин покорными, кроткими и нежными. И в самом деле, вскоре войдет в комнату и подойдет ко мне дочь моего дяди[36], и станет целовать мне голову и руки и скажет: «О господин мой! Удостой взглянуть на рабу твою, дочь великого визиря, которая страстно желает, чтобы ты подошел к ней, и скажи ей из милости хоть одно-единственное слово!»

Но, несмотря на эти почтительные слова дочери моего дяди, которая не посмеет назвать меня мужем из опасения показаться нескромной, я не удостою ее никакого ответа. Тогда она будет всячески умолять меня, стараясь меня растрогать, и, я уверен, кончит тем, что бросится к ногам моим и станет целовать их, так же как и полы моего платья, много-много раз, и скажет мне: «О господин мой! Клянусь тебе Аллахом, что дочь великого визиря прекрасна и невинна! Клянусь тебе Аллахом, что никогда ни один мужчина не видел дочери визиря без покрывала и не знает даже цвета глаз ее! Будь милостив, перестань срамить и унижать ее! Посмотри, как она смиренна и покорна; она ждет лишь какого-нибудь знака от тебя, чтобы удовлетворить все твои прихоти!»

Затем дочь моего дяди встанет и наполнит мой кубок самым лучшим вином и протянет его мне, покорная и трепещущая. А я, беспечно развалившись на бархатных, вышитых золотом подушках дивана, заставлю ее стоять передо мною и, не глядя на нее, буду наслаждаться тем, что она, дочь великого визиря, стоит передо мною, бывшим продавцом стеклянной посуды, который, торгуя на углу улицы, выкрикивал перед прохожими: «О капли солнца! О алебастровые груди молодых девушек! О глаза моей кормилицы! О затвердевшее, холодное дыхание девственниц, о стекло! О мед окрашенный, о стекло!»

А она, видя с моей стороны такое благородство и величие, непременно сочтет меня за сына какого-нибудь знаменитого султана, наполняющего своей славой весь мир. И со слезами на глазах она скажет мне: «О господин мой! Будь милостив! Не отвергай этого кубка и прими его из рук рабы твоей! Ибо я последняя из рабынь твоих!»

Но я ничего не скажу в ответ на слова эти. А она, видя, что я молчу, сделается наконец немножко смелее и будет настаивать, чтобы я взял от нее кубок, и сама нежно поднесет его к губам моим. А я при виде такой нескромности рассвирепею, посмотрю на нее ужасающим взглядом и дам ей пощечину и изо всех сил ударю ее ногою прямо в живот, — вот так…»

— И с этими словами, — продолжал цирюльник, — брат мой сделал жест ногой, как будто нанося страшный удар в живот своей несуществующей жене, и угодил прямо в стоявшую перед ним корзину с хрупкой стеклянной посудой; и корзина со всем, что в ней было, покатилась! И от всего, что составляло богатство этого безумца, остались одни осколки. О эмир правоверных, если бы только я был при этом, я бы наказал его по заслугам, этого брата моего, полного нестерпимой заносчивости и ложного величия души!

И, видя это непоправимое несчастье, эль-Ашар начал бить себя по лицу, и разрывать от отчаяния одежды свои, и плакать, и не переставая ударять себя, жалуясь на свою судьбу. А так как день этот был как раз пятница и в мечетях начиналась полуденная молитва, то выходившие из дома люди увидели брата моего в этом состоянии, и одни остановились, выражая ему сожаление, другие, подробно узнав от одного соседа о сумасбродном поступке моего брата, продолжали свой путь, называя его сумасшедшим и громко смеясь.

Но в то время как брат мой жаловался на судьбу, оплакивая потерю всего своего капитала вместе с процентами, мимо него проехала одна знатная женщина, направляясь в мечеть к пятничной молитве. Красотой своей она превосходила самых прекрасных женщин; и во все стороны распространялся от нее живительный запах мускуса; она ехала на муле, который был покрыт чепраком[37] из бархата и золотой парчи, и ее сопровождали множество слуг и рабов. При виде этой разбитой посуды и моего брата, который продолжал жаловаться и плакать, в сердце ее проникло сострадание и жалость, и она осведомилась о причине такого отчаяния. Ей ответили, что у этого бедного человека была корзина со стеклянной посудой, продажа которой доставляла ему средства к жизни, что это все его состояние и что теперь он лишился всего, так как вследствие происшедшего случая все разбилось вдребезги. Тогда эта женщина подозвала одного из слуг своих и сказала ему:

— Отдай этому бедному человеку все деньги, какие ты имеешь при себе!

И слуга сейчас же отвязал шнурок, на котором висел у него на шее большой кошель, и вручил деньги моему брату. Эль-Ашар взял кошель, открыл его и нашел там, как он сосчитал, пятьсот динариев золотом. При виде этого он чуть не умер от волнения и охватившей его радости и начал призывать на свою благодетельницу все милости и благословения Аллаха.

Таким образом эль-Ашар сразу разбогател и, вздыхая полною грудью от удовольствия, пошел к себе домой, чтобы спрятать это свое богатство, и он уже готов был отправиться на поиски какого-нибудь прекрасного дома, который он мог бы нанять для себя, как вдруг кто-то тихо постучался в его двери. Он встал и побежал отворить и увидел старуху, совершенно незнакомую ему, которая сказала:

— О дитя мое! Ты должен знать, что время молитвы этого святого дня, пятницы, почти уже истекло, а я не успела совершить моего омовения перед молитвой. Поэтому, прошу тебя, дозволь мне войти на минуту к тебе и совершить мое омовение вдали от нескромных глаз.

И брат мой ответил ей:

— Слушаю и повинуюсь!

И он распахнул перед нею двери и впустил ее и повел в кухню, где оставил ее одну. Через несколько минут старуха вошла в комнату моего брата и, остановившись на лоскуте старой скатерти, который служил в комнате вместо ковра, сделала несколько поспешных коленопреклонений, потом закончила свою молитву, призывая на моего брата прекрасно выраженные и полные сердечного сочувствия благословения. И брат мой, который не помнил себя от счастья, горячо поблагодарил ее и, вынув из-за пояса два динария золотом, великодушно протянул их ей.

Но старуха с достоинством отстранила их и воскликнула:

— О дитя мое! Слава Аллаху, создавшему тебя столь щедрым! Теперь я не удивляюсь более, что ты умеешь так скоро внушить симпатию людям, даже тем, которые, как я, видели тебя всего один раз. Что же касается этих денег, которые ты хотел предложить мне, то спрячь их обратно в свой кушак, ибо, судя по виду, ты должен быть бедняком, и эти деньги более нужны тебе самому, чем мне, вовсе не нуждающейся в них. А если ты действительно можешь обойтись без них, то лучше возврати их той благородной женщине, которая дала их тебе, увидев твою разбитую вдребезги посуду.

Брат мой ответил:

— Как, добрая моя тетушка, разве ты знаешь эту женщину? В таком случае я прошу тебя оказать мне услугу и указать мне способ увидеть ее.

Старуха ответила:

— Сын мой! Эта молодая женщина, которая столь прекрасна, поступила относительно тебя так великодушно, только чтобы выказать свою склонность к тебе, ибо ты молод, красив и полон сил, в то время как муж ее, лежа с ней в постели, совершенно беспомощен, поскольку яйца его холодны и достойны сожаления. Встань же, спрячь все свое золото в пояс, чтобы его не украли из этого дома, не запирающегося на замок, и пойдем со мной. Ибо я должна сказать тебе, что я давно уже состою в услужении у этой молодой особы и исполняю все ее секретные поручения. Когда же я приведу тебя к ней, поспеши выказать ей свои чувства, сказать ей всевозможные нежные слова и сделать все, на что ты только способен; и чем горячее ты будешь, тем более привяжешь ее к себе, ибо она, со своей стороны, не пощадит ничего, чтобы доставить тебе все наслаждения, и ты будешь безусловным господином ее красот и всех ее богатств!

Услышав эти слова старухи, брат мой поднялся, послушался ее наставлений и поспешил вслед за ней и шел за ней до тех пор, пока они не подошли к большой входной двери, в которую старуха постучала особенным образом. И брат мой был в величайшем волнении и не помнил себя от счастья.

В ответ на сигнал старухи появилась молодая рабыня, очень хорошенькая гречанка, и, любезно открывая дверь, обратилась к нам с приветствием и улыбнулась многообещающей улыбкой. Старуха вошла, и брат мой последовал за ней; и маленькая гречанка ввела его в большую великолепную залу, расположенную посреди этого обширного жилища и убранную большими занавесями из расшитого золотом шелка и роскошными коврами. А брат мой, оставшись один, сел на диван, снял свою чалму и, положив ее к себе на колени, отер лоб. Но едва он сделал это, как занавесь раздвинулась и появилась молодая женщина такой дивной красоты, что никто не мог бы сравниться с ней в глазах восхищенных мужчин; и на ней было надето все, что только может быть самого прекрасного из одеяний. И брат мой встал и остановился перед ней.

А молодая женщина, увидев его, бросила улыбающийся взор и поспешила запереть дверь, которая оставалась еще открытой.

Тогда она подошла к моему брату, взяла его за руку и привлекла его к себе на бархатный, расшитый золотом диван. Было бы бесполезно, однако, подробно рассказывать о том, что делали тут в течение целого часа мой брат и молодая женщина, — об этих совокуплениях, объятиях, поцелуях, укусах, ударах зебба, ласках всех видов, повторяемых и раз, и два, и три, и более того.

После всего этого молодая женщина поднялась и сказала моему брату:

— Глазок мой! Не трогайся отсюда прежде, чем я не возвращусь!

Затем она проворно вышла и исчезла.

Но вот на пороге быстро распахнувшейся двери появился вдруг огромный страшный негр с горящими глазами, с обнаженным мечом в руке, с мечом, который сверкал ослепительным блеском.

И негр этот закричал пораженному ужасом эль-Ашару:

— Горе тебе, несчастный! Как осмелился ты проникнуть сюда, о сын блудницы, сын прелюбодеяния, порожденный протухшими яйцами многих негодяев!

Услышав эти грозные слова, брат мой решительно не знал, что ответить: язык его был словно скован, а мускулы оцепенели, и он пожелтел в лице и ослабел телом. Тогда негр схватил его, раздел донага и, чтобы продлить мучения его, стал ударять его плоской стороною своего меча и отсчитал ему таким образом более восьмидесяти ударов; затем он стал вонзать свой меч в разные места его тела, пока брат мой не упал на землю и негр не счел его мертвым. Тогда он испустил страшный крик, и в комнате сейчас же появилась негритянка с подносом, наполненным солью. Она поставила поднос на пол и принялась набивать солью все раны моего брата, который, несмотря на эти ужасные страдания, боялся пикнуть из опасения, чтобы его не добили до смерти. Затем она посыпала солью все его тело и удалилась. Тогда негр опять испустил крик, столь же ужасный, как первый, и появилась старуха, которая с помощью негра обшарила все платья и пояс моего брата и вытащила оттуда все золото. Затем она взяла моего брата за ноги и поволокла его через все комнаты на двор, где она бросила его через отверстие в глубину черной ямы, куда она обыкновенно бросала трупы всех тех, кого она заманивала сюда разными хитростями для услаждения госпожи своей, а затем обирала и спускала в это подземелье, посыпав предварительно тела их солью, чтобы они не испускали дурного запаха.

Подземелье, в глубину которого был брошен брат мой эль-Ашар, было велико и полно мрака, и тела всех низвергнутых туда целою грудою лежали одно на другом. И он провел там целых два дня, не имея никакой возможности даже пошевелиться вследствие своих ран и ушибов от падения. Но Аллаху (да славится имя Его!) угодно было, чтобы та соль, которой брат мой был осыпан и пропитан, послужила как раз средством к его исцелению, остановив потерю крови и помешав ей портиться. Когда раны его немного зарубцевались и силы восстановились, брату моему удалось высвободиться из-под груды мертвых тел и проползти через все подземелье по направлению к слабому свету, видневшемуся где-то вдали; свет этот шел из слухового окна, которое было проделано в стене, замыкавшей подземелье. Он добрался до окна, а через него вылез из подземелья на свет.

Тогда он поспешил вернуться в дом свой, где я отыскал его и стал пользовать разными лекарствами, которые я умел извлекать из растений, и травяными соками, и по прошествии некоторого времени брат мой, совершенно оправившись, решил отомстить старухе и другим за те муки, которые он претерпел от них. Он пустился разыскивать ее и напал на след ее и пошел на то место, куда она ежедневно приходила, чтобы заманивать молодых людей, которые должны были удовлетворять страсти госпожи ее, а затем погибать так, как они погибали.

И вот однажды он переоделся чужестранцем — персом, — опоясался поясом, который он наполнил битым стеклом, чтобы можно было подумать, будто у него там золото, спрятал под длинный персидский кафтан большую саблю и пошел ждать старуху, которая не замедлила явиться.

Он сейчас же подошел к ней, представился, что плохо говорит на нашем — арабском — языке и обратился к старухе, подражая ломаному персидскому:

— Добрая старушка, я чужестранец и хотел бы знать, где здесь можно найти монетные весы, чтобы взвесить и проверить эти девятьсот золотых динариев, которые спрятаны у меня за поясом и которые я получил за продажу товаров, привезенных из моей страны.

А проклятая, злосчастная старуха ответила ему:

— Разумеется, мой молодой друг! Ибо как раз мой сын, такой же красавец, как ты, по ремеслу меняла, и он с удовольствием одолжит тебе свои весы. Пойдем, я отведу тебя к нему!

Он сказал:

— Ну так ступай впереди, а я за тобой!

И она пошла вперед, а он следовал за нею, пока они не дошли до того дома, где он уже был. И та же самая молодая рабыня-гречанка отворила им двери с приветливой улыбкою, и старуха сказала ей шепотом:

— На этот раз я добыла для нашей госпожи мускулов покрепче и мяса поздоровее!

И молодая рабыня взяла брата моего за руку и провела его в залу, убранную шелковыми тканями, и несколько минут оставалась с ним, занимая его, потом пошла доложить о нем своей госпоже, которая скоро появилась и проделала с моим братом то же самое, что и в первый раз; повторять это не стоит. Затем она удалилась, и вдруг вошел страшный негр с мечом в руке, который закричал на моего брата, приказал ему подняться и следовать за ним, причем он называл его теми же ругательными словами, как в первый раз. Тогда брат мой, который шел позади негра, выхватил из-под платья свою саблю и одним махом отрубил негру голову. На шум от падения прибежала негритянка, которую постигла такая же участь; затем — рабыня-гречанка, голова которой тоже мгновенно покатилась по полу. Потом вышла и старуха, готовая уже наброситься на добычу. Но, увидев моего брата, залитого кровью и с саблею в руке, она страшно перепугалась и упала наземь, а брат мой схватил ее за волосы и закричал:

— Узнаешь ты меня, о старая блудница, дочь блудницы, насквозь прогнившая сводница!

А старуха ответила:

— О господин мой! Я не узнаю тебя!

Брат мой сказал:

— Знай же, старая глотательница зеббов, что я тот самый, к которому ты приходила совершать свое омовение, о задница старой обезьяны! Тот самый, которого ты пригласила сюда для услаждения госпожи своей, тот самый, которого ты волокла за ноги, чтобы бросить в подземелье!

И, говоря это, брат мой одним махом сабли разрубил старуху надвое, а затем пустился разыскивать молодую женщину, которая дважды совершила с ним прелюбодеяние.

Скоро он нашел ее в одной из отдаленных комнат, где она убирала голову и умасливалась благовониями. Увидев его, она испустила ужасный крик и бросилась к ногам его, умоляя о пощаде; и брат мой, помня о тех наслаждениях, которые она доставила ему и разделила с ним, великодушно пощадил ее и сказал:

— Но как могло случиться, что ты находишься в этом доме под охраной этого ужасного негра, которого я только что убил собственной рукой и который должен был внушать тебе ужас?

Она ответила:

— О господин мой! Прежде чем я попала в этот проклятый дом, владельцем моим был один богатый купец в этом городе; а эта старуха была другом дома и часто приходила к нам и выказывала, особенно по отношению ко мне, большую преданность. В один прекрасный день она пришла ко мне и сказала: «Я приглашена на одну свадьбу, на такую свадьбу, какой еще и не бывало, и никто в мире не видывал подобной свадьбы. И я зашла, чтобы взять тебя с собою!» И я ответила ей: «Разумеется, я слушаюсь и повинуюсь тебе!»

И я поднялась, оделась в свои лучшие платья, взяла с собою кошелек, в котором было сто динариев, и пошла со старухой. Скоро мы пришли в этот дом, куда старуха ввела меня и где я попала посредством ее хитростей под власть этого страшного негра, который лишил меня невинности, удерживал меня здесь силой и делал из меня орудие своих преступных замыслов, лишая жизни богатых молодых людей, улавливаемых старухою в его сети. И вот уже три года, как я представляю собой какую-то вещь, собственность этой отвратительной старухи.

Тогда брат мой сказал ей:

— Как ужасна была судьба твоя! Но скажи мне, ты должна знать это, велико ли богатство, скопленное здесь этими преступниками с тех пор, как ты здесь?

Она ответила:

— Конечно, оно велико, настолько велико, что я сомневаюсь даже, чтобы ты мог унести все один; для этого и десяти человек было бы недостаточно. Однако пойдем и посмотрим собственными глазами. — И она повела моего брата и показала ему огромный сундук, наполненный монетами различных стран, и кошельки всевозможных форм. И брат мой был так ослеплен этим зрелищем, что не мог тронуться с места. Тогда она сказала ему: — Нет никакой возможности унести все это золото одному! Пойди и позови как можно больше носильщиков, а потом вернись и нагрузи их этим золотом. А я за это время все приготовлю.

Тогда брат мой поспешно побежал разыскивать носильщиков и через некоторое время вернулся, ведя за собою десять человек, и каждый из них притащил с собою огромный пустой сундук.

Но, подойдя к дому, брат мой увидел, что входная дверь была отворена настежь, а молодая женщина, вместе со всеми сундуками, скрылась.

И он понял, что она провела его и одна воспользовалась главными богатствами. Однако он утешился, глядя на все прекрасные вещи, которые еще оставались в доме, и на все ценности, хранившиеся в шкафах, ибо и этого было достаточно, чтобы обогатить его на весь остаток дней его. И он сказал себе, что завтра же унесет все это, и так как он чувствовал себя совершенно разбитым от усталости, то он растянулся на огромной роскошной кровати и заснул.

На следующее утро, проснувшись, он едва пришел в себя от ужаса, ибо увидел, что его окружало двадцать стражей вали, которые сказали ему:

— Встань сейчас же и отправляйся с нами к вали, который требует тебя!

И они увели его, закрыв и запечатав двери, и привели его к вали, который сказал ему:

— Я знаю всю твою историю и все совершенные тобою злодеяния, а также и то, что ты собирался учинить кражу!

Тогда брат мой воскликнул:

— О вали! Дай мне знак моей неприкосновенности, и я расскажу тебе всю правду! — И тогда вали дал ему маленькое покрывало, знак неприкосновенности, и брат мой рассказал ему всю историю от начала и до конца; повторять же эту историю нет никакой надобности. Затем брат мой прибавил: — Теперь, о вали, преисполненный разумения и справедливости, я согласен, если только ты хочешь, разделить с тобой все, что осталось мне от сокровищ этого дома, и притом разделить поровну.

Но вали ответил ему на это:

— Как?! Ты еще думаешь о разделе?! Клянусь Аллахом, ты ровно ничего не получишь, ибо я должен отобрать от тебя все и ничего не оставить тебе! И ты еще должен почитать себя весьма счастливым, сохранив саму жизнь свою. А затем ты должен немедленно покинуть этот город и никогда больше не показываться сюда; в противном случае ты будешь подвергнут еще худшему наказанию!

И, опасаясь, чтобы история отобрания денег в его собственную пользу не дошла до халифа, вали изгнал моего брата. И брат мой должен был бежать. Но для завершения его горькой участи, едва только он вышел за городские ворота, на него напали разбойники, которые, не найдя на нем ни золота, ни каких-либо других ценностей, удовольствовались тем, что отняли у него одежду, раздели его донага, избили его палками и, наконец, чтобы наказать его за то, что он не оправдал их расчетов, отрезали ему уши, а также и нос.

И тогда-то я, о глава правоверных, узнал наконец о злоключениях этого бедного эль-Ашара. Тогда я пустился на розыски его и успокоился только тогда, когда отыскал его. И я привез его к себе, позаботился о нем, излечил его и обеспечил ему средства к жизни на весь остаток дней его.

^{Но для завершения его горькой участи, едва только он вышел за городские ворота, на него напали разбойники.}

Вот какова история эль-Ашара.

Что же касается истории шестого и последнего брата моего, о эмир правоверных, то она заслуживает того, чтобы ты выслушал ее прежде, чем я успею перевести дух.