По виду мадемуазель Бланш было лет тридцать пять. Никакой косметики, темно-каштановые волосы, прическа аккуратная, но ей не идет. Строгий жакет и юбка.

Мадемуазель Бланш объяснила, что это ее первый семестр в Мидоубэнке. Она не уверена, что захочет остаться на следующий семестр.

– Неприятно работать в школе, где происходят убийства, – неодобрительным тоном заявила француженка. – И еще, в доме, по-видимому, нигде нет охранной сигнализации, а это опасно.

– Здесь нет ничего очень ценного, мадемуазель Бланш, что привлекло бы грабителей.

Женщина пожала плечами.

– Откуда мне знать? Эти девочки, которые приезжают сюда, у некоторых из них очень богатые отцы. Может быть, у них при себе есть что-то очень ценное. Грабитель, возможно, знал об этом и пришел сюда, потому что думал, что здесь легко украсть.

– Если бы у кого-то из девочек было с собой что-то ценное, то она не хранила бы эту вещь в спортзале.

– Откуда вы знаете? – возразила мадемуазель. – У них там шкафчики с замками, у этих девочек, разве не так?

– Только для того, чтобы хранить там свои спортивные костюмы и тому подобное.

– Ах да, так должно быть. Но девочка может спрятать все, что угодно, в своей спортивной обуви, или завернуть какую-нибудь вещь в пуловер или в шарф.

– Какого рода вещь, мадемуазель Бланш?

Но та понятия не имела, какого рода эта вещь.

– Даже самые щедрые отцы не позволяют своим дочерям привозить в школу бриллиантовые колье, – сказал инспектор.

Мадемуазель Бланш пожала плечами:

– Может быть, это какая-нибудь другая ценность – скажем, скарабей или что-то такое, за что коллекционер заплатил бы большие деньги... У одной девочки отец – археолог.

Келси улыбнулся:

– Знаете, я не думаю, что это вероятно, мадемуазель Бланш.

Она пожала плечами.

– Ну, я только высказала предположение.

– Вы преподавали в какой-либо другой школе в Англии, мадемуазель Бланш?

– Некоторое время назад, в одной школе на севере Англии. В основном я преподавала в Швейцарии и во Франции. А также в Германии. Я решила приехать в Англию, чтобы усовершенствовать свой английский. У меня здесь есть подруга. Она заболела и сказала, что я могла бы занять ее место здесь, так как мисс Булстроуд была бы рада быстро найти ей замену. Поэтому я приехала. Но мне здесь не очень нравится. Как я уже сказала, я думаю, что не останусь здесь.

– Почему вам здесь не нравится? – настаивал Келси.

– Мне не нравятся места, где стреляют, – ответила мадемуазель Бланш. – И дети, они не проявляют уважения.

– Они не совсем дети, не так ли?

– Некоторые из них ведут себя как младенцы, а некоторым можно дать и двадцать пять лет. Здесь всякие попадаются. У них слишком много свободы. Я предпочитаю учебное заведение, где больше порядка.

– Вы хорошо знали мисс Спрингер?

– Я ее практически совсем не знала. У нее были плохие манеры, и я с ней старалась разговаривать как можно меньше. Она была такая костлявая, веснушчатая и говорила громким, грубым голосом. Она походила на карикатуру на англичанок. Она часто мне грубила. И мне это не нравилось.

– По какому поводу она вам грубила?

– Ей не нравилось, что я хожу в спортивный павильон. Наверное, она считает – то есть считала, – что это ее собственный спортивный павильон! Однажды я пошла туда, потому что мне было интересно. Раньше я туда не ходила, а это новое здание. Там все хорошо организовано и спланировано, и я просто его осматривала. Потом пришла мисс Спрингер и говорит: «Что вы здесь делаете? Вам здесь нечего делать». Она сказала это мне – мне, учительнице школы! За кого она меня приняла – за школьницу?

– Да, да, это очень неприятно, конечно, – попытался успокоить ее Келси.

– Она вела себя по-свински, вот что я вам скажу. А потом крикнула: «Не уходите с ключом в руке». Она меня расстроила. Когда я открыла дверь, ключ выпал из замка, и я его подняла. Я забыла вставить его обратно, потому что она меня оскорбила. А потом она кричит мне вслед, словно думает, что я собираюсь его украсть... Ее ключ, полагаю, как и ее спортивный павильон.

– Это выглядит немного странно, правда? – спросил Келси. – Я имею в виду, что она так относилась к спортзалу. Словно он был ее личной собственностью, словно она боялась, что люди найдут то, что она там спрятала...

Он бросил пробный шар, но Анжела Бланш только рассмеялась:

– Спрятала там что-то – что можно спрятать в таком месте? Вы думаете, она прячет там свои любовные письма? Я уверена, что она никогда в жизни не получала любовных писем! Другие учительницы – они, по крайней мере, вежливы. Мисс Чедвик, она старомодная и вечно суетится. Мисс Ванситтарт, она очень милая, великодушная, сочувствует нам. Мисс Рич, по-моему, немного сумасшедшая, но ведет себя дружелюбно. А молодые учительницы довольно приятные.

Задав еще несколько незначительных вопросов, инспектор отпустил Анжелу Бланш.

– Обидчивая, – заметил Бонд. – Все французы обидчивые.

– Все равно, это интересно, – сказал Келси. – Мисс Спрингер не нравилось, когда люди заходят в ее спортзал... спортивный павильон... не знаю, как его назвать. А почему?

– Возможно, она считала, что француженка шпионит за ней, – высказал предположение Бонд.

– Да, но почему она так решила? Я хочу сказать, почему для нее имело значение, что Анжела Бланш шпионит за ней? Разве только она боялась, что Анжела Бланш найдет что-то... Кто у нас еще остался? – прибавил он.

– Две младшие преподавательницы, мисс Блейк и мисс Роуэн, и секретарша мисс Булстроуд.

Мисс Блейк оказалась молодой серьезной женщиной с круглым добродушным лицом. Она преподавала ботанику и физику. Ничего полезного эта учительница сообщить не могла. Она мало общалась с мисс Спрингер и не представляла себе, что могло стать причиной ее смерти.

Мисс Роуэн, как и подобает человеку с дипломом психолога, хотела высказать свои взгляды. Весьма вероятно, сказала она, что мисс Спрингер совершила самоубийство.

Инспектор Келси удивленно приподнял брови:

– Почему она могла это сделать? Она была несчастна?

– Она была агрессивна, – ответила мисс Роуэн, наклоняясь вперед и глядя на него сквозь толстые линзы. – Очень агрессивна. Я считаю, что это имело большое значение. Это был защитный механизм, чтобы скрыть чувство неполноценности.

– До сих пор все говорили, что она была очень уверена в себе, – возразил инспектор Келси.

– Слишком уверена в себе, – туманно заявила мисс Роуэн. – Некоторые из ее высказываний подтверждают мое предположение.

– Например?

– Она намекала, что некоторые люди «не такие, какими кажутся». Говорила, что в школе, где она до этого работала, она кого-то «разоблачила», однако директриса была полна предрассудков и отказалась слушать ее рассказ о том, что она узнала. И несколько других учительниц тоже были, как она выразилась, «против нее»... Вы понимаете, что это значит, инспектор? – Мисс Роуэн чуть не упала со стула, взволнованно подавшись вперед; прядь прямых темных волос упала на ее лицо. – Начало мании преследования.

Инспектор Келси вежливо согласился с тем, что предположения мисс Роуэн могут оказаться правильными, но сказал, что не сможет согласиться с ее теорией самоубийства, если только мисс Роуэн не объяснит, как мисс Спрингер удалось выстрелить в себя с расстояния, по крайней мере, четырех футов, и к тому же заставить пистолет раствориться в воздухе после этого.

Мисс Роуэн язвительно ответила, что все знают, с каким предубеждением полицейские относятся к психологии.

Затем она уступила место Энн Шапленд.

– Ну, мисс Шапленд, – сказал инспектор Келси, окидывая благосклонным взглядом ее аккуратную, подтянутую фигурку, – какой свет вы можете пролить на это дело?

– Боюсь, совершенно никакого. У меня собственная гостиная, и я не часто встречаюсь с остальными сотрудниками. Вся эта история просто невероятна.

– В каком смысле невероятна?

– Ну, во‑первых, невероятно, что мисс Спрингер вообще застрелили. Предположим, кто-то проник в спортзал, и она пошла посмотреть, кто это. Наверное, такое возможно, но кому понадобилось проникать в спортзал?

– Может быть, мальчишки, какие-нибудь местные парни, которые хотели поживиться спортивным инвентарем или просто искали развлечений...

– Если это так, я уверена, мисс Спрингер сказала бы: «А что это вы тут делаете? Убирайтесь отсюда», – и они бы ушли.

– Вам когда-нибудь казалось, что у мисс Спрингер выработалось какое-то особенное отношение к спортивному павильону?

Энн Шапленд выглядела озадаченной.

– Отношение?

– Я хочу сказать, может быть, она считала его своей личной территорией и не любила, когда туда приходили другие люди?

– Мне об этом ничего не известно. Зачем это ей? Это же просто одно из школьных зданий.

– Вы сами ничего не замечали? Вы не замечали, если приходили туда, что ей не нравилось ваше присутствие, ничего в этом роде?

Энн Шапленд покачала головой.

– Я сама появлялась там не больше пары раз. Мне некогда. Один-два раза я ходила туда, чтобы передать одной из девочек сообщение от мисс Булстроуд. Вот и всё.

– Вы не знали, что мисс Спрингер возражала против того, чтобы мадемуазель Бланш приходила туда?

– Нет, я ни о чем подобном не слышала... О да, кажется, слышала. Мадемуазель Бланш однажды очень сердилась, но она чересчур обидчива, знаете ли. Один раз я слышала что-то насчет того, что она пришла на урок рисования и обиделась на то, что сказала ей учительница рисования. Конечно, она была не очень занята работой – я имею в виду мисс Бланш. Она преподает только один предмет, французский язык, и у нее много свободного времени. Я думаю... – она заколебалась, – думаю, она довольно любознательный человек.

– Вы считаете вероятным, что, когда мадемуазель Бланш ходила в спортивный павильон, она копалась в чьем-то шкафчике?

– В шкафчике девочек? Ну, я бы этого не исключила. Она могла таким образом развлекаться.

– А у самой мисс Спрингер есть такой шкафчик?

– Да, конечно.

– Если бы мадемуазель Бланш поймали в тот момент, когда она заглядывала в шкафчик мисс Спрингер, то, могу себе представить, та рассердилась бы?

– Несомненно!

– Вы ничего не знаете о личной жизни мисс Спрингер?

– По-моему, о ней никто не знал, – ответила Энн. – Интересно, у нее кто-нибудь был?

– И нет ничего такого – ничего, связанного со спортивным павильоном, например, – о чем бы вы мне не рассказали?

– Ну... – Энн заколебалась.

– Да, мисс Шапленд, говорите.

– Это пустяк, правда, – медленно произнесла Энн. – Но один из садовников – не Бриггз, молодой садовник... Однажды я увидела, как он вышел из спортивного павильона, а ему там совсем нечего было делать. Конечно, с его стороны это могло быть просто любопытством или, может быть, предлогом увильнуть ненадолго от работы... Он тогда как раз прибивал сетку ограждения теннисного корта. Я не думаю, что в этом было что-то особенное.

– И все-таки вы это запомнили, – указал ей Келси. – Почему?

– Я думаю... – Она нахмурилась. – Да, потому что он вел себя как-то странно. Вызывающе. И еще... он презрительно отозвался обо всех деньгах, которые потратили здесь на девочек.

– Вот какое отношение... понимаю.

– Я не думаю, что в этом что-то есть, правда.

– Возможно, нет, но я все равно возьму это на заметку.

– Топчемся на одном месте, – сказал Бонд, когда Энн Шапленд ушла. – Все твердят об одном и том же! Будем надеяться, что удастся узнать что-нибудь у слуг.

Но у слуг они узнали очень мало.

– Бесполезно меня о чем-то спрашивать, молодой человек, – сказала кухарка миссис Гиббонс. – Во-первых, я не слышу, что вы говорите, а во‑вторых, я ничегошеньки не знаю. Вчера ночью я легла спать и спала необычайно крепко. Не слышала ничего, когда поднялся этот шум. Никто меня не разбудил и ничего не рассказал. – Голос ее звучал обиженно. – Я узнала обо всем только сегодня утром.

Келси прокричал несколько вопросов и получил несколько ответов, которые ничего ему не дали.

Мисс Спрингер появилась здесь только в этом семестре, и ее совсем не так любили, как мисс Джонс, занимавшую эту должность до нее. Мисс Шапленд тоже была новенькой, но она милая молодая леди. Мадемуазель Бланш такая же, как все француженки: ей кажется, что другие учительницы против нее, и она позволяет юным леди ужасно вести себя на ее уроках.

– Но она не из плаксивых, – признала миссис Гиббонс. – В некоторых школах, где я работала, учительницы французского были ужасные плаксы!

Большинство слуг приходили только днем. Только еще одна горничная ночевала в доме, и от нее они получили так же мало сведений, хоть она и слышала, что ей говорят. Она ничего не может сказать. Она ничего не знает. Мисс Спрингер была резковата. Ей ничего не известно о спортивном павильоне и о том, что там хранится, и она нигде не видела никакого пистолета.

Поток отрицательной информации прервала мисс Булстроуд.

– Одна из девочек хотела бы с вами поговорить, инспектор Келси, – объявила она.

Тот резко вскинул голову:

– Неужели? Она что-то знает?

– В этом я сильно сомневаюсь, – сказала мисс Булстроуд, – но вам лучше самому поговорить с ней. Это одна из наших иностранных учениц. Принцесса Шаиста, племянница эмира Ибрагима. Возможно, она склонна считать себя более важной особой, чем является. Вы понимаете?

Келси понимающе кивнул. Потом мисс Булстроуд вышла, и вошла хрупкая смуглая девочка среднего роста. Она серьезно смотрела на них миндалевидными глазами.

– Вы полицейские?

– Да, – с улыбкой подтвердил Келси, – мы полицейские. Садитесь, прошу вас, и расскажите мне, что вам известно о мисс Спрингер.

– Да, я вам расскажу.

Она села, подалась вперед и театрально понизила голос:

– За этим местом следят какие-то люди. О, они не показываются открыто, но они здесь!

Она многозначительно кивнула.

Инспектор Келси подумал, что он понимает, что имела в виду мисс Булстроуд. Эта девочка разыгрывала спектакль с собою в главной роли и получала от этого удовольствие.

– А зачем им следить за школой?

– Из-за меня! Они хотят меня похитить.

Инспектор Келси ожидал всего, только не этого. Он поднял брови.

– Зачем им вас похищать?

– Чтобы потребовать за меня выкуп, разумеется. Тогда они бы заставили моих родных заплатить много денег.

– Э... может быть, – с сомнением произнес Келси. – Но... э... если это так, какое это имеет отношение к смерти мисс Спрингер?

– Должно быть, она узнала о них, – сказала Шаиста. – Может быть, она им сказала, что ей что-то известно. Может, она им угрожала. Тогда они пообещали заплатить ей денег, если она ничего не скажет. И мисс Спрингер им поверила. Поэтому она пошла в спортивный павильон, где они обещали заплатить ей деньги, и тогда они ее застрелили.

– Но ведь мисс Спрингер, несомненно, никогда не согласилась бы взять деньги у шантажистов?

– Вы думаете, так весело быть школьной учительницей, быть учительницей гимнастики? – Шаиста с упреком смотрела на него. – Разве вы не считаете, что было бы приятно вместо этого иметь деньги, путешествовать, делать то, что хочется? Особенно для такой женщины, как мисс Спрингер, некрасивой, на которую мужчины даже не смотрят! Вы не думаете, что деньги могли привлекать ее больше, чем других людей?

– Ну... э... – произнес инспектор Келси, – я не знаю, что и сказать. – Он еще никогда не сталкивался с такими взглядами. – Это... э... ваша собственная идея? Мисс Спрингер вам никогда ничего не говорила?

– Мисс Спрингер никогда ничего не говорила, кроме «вытянуться, наклониться», и «быстрее», и «не расслабляться», – недовольно ответила Шаиста.

– Да, вот именно. А вы не думаете, что вообразили все это, насчет похищения?

Девочка сразу же рассердилась:

– Вы совсем не понимаете! Моим двоюродным братом был принц Рамата Али Юсуф. Он погиб во время революции или, по крайней мере, когда спасался от революции. Я должна была выйти за него замуж, когда вырасту. Поэтому, понимаете, я – важная персона. Может быть, это коммунисты сюда приехали. Возможно, речь идет не о похищении. Возможно, они намереваются меня убить.

У инспектора Келси выражение лица стало еще более недоверчивым:

– Это весьма смелое предположение, не так ли?

– Вы думаете, такое не может случиться? Я вам говорю, они могут. Они очень злобные, эти коммунисты! Это всем известно.

Так как полицейский по-прежнему смотрел с сомнением, она продолжала:

– Может, они думают, что я знаю, где находятся драгоценности!

– Какие драгоценности?

– У моего двоюродного брата были драгоценности. И у его отца тоже. Моя семья всегда владела кучей драгоценных камней. На крайний случай, вы понимаете...

Она произнесла это очень равнодушным голосом.

Келси уставился на нее.

– Но какое все это имеет отношение к вам или к мисс Спрингер?

– Но я вам уже сказала! Возможно, они думают, что я знаю, где спрятаны эти драгоценности. Поэтому они захватят меня и заставят говорить.

– Вы действительно знаете, где находятся драгоценности?

– Нет, конечно, я не знаю. Они исчезли во время революции. Может быть, эти злобные коммунисты их забрали. Но, с другой стороны, может, и нет.

– Кому они принадлежат?

– Теперь, когда мой двоюродный брат умер, они принадлежат мне. Больше в семье нет мужчин. Его тетя, моя мать, умерла. Он бы хотел, чтобы они принадлежали мне. Если б он не умер, я бы вышла за него замуж.

– Таков был договор?

– Я должна была выйти за него. Он ведь мой двоюродный брат, вы понимаете.

– И вы бы получили эти драгоценности после свадьбы?

– Нет, у меня были бы новые драгоценности. От Картье из Парижа. А те, другие, по-прежнему хранились бы на черный день.

Инспектор Келси заморгал, пытаясь осознать этот восточный план страховки на крайний случай.

Шаиста неслась вперед с большим воодушевлением:

– Я думаю, вот что произошло. Кто-то вывез эти драгоценности из Рамата. Может, это был хороший человек, может – плохой. Хороший человек принес бы их мне и сказал бы: «Они ваши», – и я бы его наградила. – Она царственно кивнула, играя свою роль.

Способная маленькая актриса, подумал инспектор.

– Но если это был плохой человек, он бы оставил себе драгоценности и продал их. Или пришел бы ко мне и сказал: «Что вы дадите мне в награду, если я вам их принесу?» И если ему это выгодно, он их принесет, но если нет – тогда нет!

– Но в действительности никто вам ничего не говорил?

– Нет, – призналась Шаиста.

Инспектор Келси принял решение.

– Я думаю, вы понимаете, – любезно произнес он, – что наговорили много чепухи.

Шаиста в ярости сверкнула на него глазами.

– Я вам рассказала то, что знаю, вот и все, – угрюмо сказала она.

– Да... ну, это очень любезно с вашей стороны, и я это запомню.

Инспектор встал и открыл дверь, чтобы выпустить ее.

– Сказки «Тысячи и одной ночи» отдыхают, – сказал он, возвращаясь к столу. – Похищение и сказочные драгоценности!.. Что дальше?