В квартиру постучали. Не то, чтобы настойчиво, но дробно, чётко, громко. Тот, кто стоял по ту сторону двери, явно был в своём праве. Даже не спросив, «Кто там?», я поторопился отодвинуть засов. На пороге стоял почтальон, хмурый на вид дядька с тяжёлой сумкой через плечо.

— Есть кто дома из старших? — Спросил он.

— Нет… — Помотал головой я, и тут из комнаты, с привычной, хитроватой улыбкой на лице и синеньким горшком в руках, вышла бабка.

— Нехорошо… — Насупился в мою сторону почтальон, и окслабился, обращаясь к бабке:

— Гражданочка! Примите заказное, распишитесь!

Гремя крышкой эмалированной ночной посудины, бабка испуганно заторопилась в сторону туалета.

— Гражданочка! — Возмутился почтальон. — Задерживаете! Вы не одна!

Отодвинув меня в сторону крепкой рукой, служащий почты шагнул по коридору в сторону старушки, на что та отреагировала неожиданно для нас обоих:

— Убивают! — Закричала она и бросив к ногам почтальона горшок, заперлась в своей комнате, но, судя по звукам, осталась стоять подле двери.

Сняв фуражку, почтальон отёр клетчатым платком шершавую даже на вид, всю в веснушках, лысину и сокрушённо покачал головой:

— Ну, дела, хорошо, хоть не полный, но мне-таки надо, чтобы кто-то расписался за получение!

— Так давайте я… — Нерешительно предложил я.

— Делать нечего, видимо, придётся. — Вздохнул почтальон, протянув мне чернильный карандаш и почтовый бланк:

— Рисуй свою фамилию, адрес и распишись.

— Я только полной фамилией могу, подпись ещё не придумал, ничего? — Спросил я почтальона, и он махнул рукой:

— Сгодится. Делай, я и так тут у вас задержался.

Пока я старательно выводил буквы, бабка скрипнула дверью, выхватила из моих рук карандаш, поставила на почтовом бланке крестик, и вновь заперлась. Почтальон уставился на крестик, и поинтересовался:

— Это что?!

— Да, бабка не умеет писать. Расписывается крестиком.

— Ну и дела! — Изумился почтальон. — Давненько такого не видывал. — И протянув мне конверт с заказным письмом, вышел вон.

…В 1921-м, в Вышнем Волочке бабка служила у нэпмана и нянькой, и мамкой, и прачкой. Привыкшая к труду с малолетства, знавшая ремесло, она кружилась по хозяйству от утра до ночи. Наниматели бабки, люди небедные, а порядочные, хотя трефного не едали, ценили свою помощницу не только по субботам, но и во все прочие дни. Тронутые скромностью и усердием работницы, те люди решили принять участие в судьбе не юной уже девушки. Перво-наперво выучили читать по слогам, с письмом, жаль, не вышло, решили «оставить, как есть». Выпроваживая девицу на танцы каждую неделю, наряжали прилично, напутствуя встретить «порядочного надёжного человека». Так и выдали её замуж за военного. Бабка всю жизнь после поминала их добрым словом и прозрачной слезою.

…Не ведал про то почтальон, да и не узнает никогда. Сам-то он, впрочем, прошёл, как говорили «три класса и коридор» церковно-приходской школы, никаких наук не осилил, хотя почерк имел твёрдый, с наклоном влево, что выдавало в нём несогласие с устройством его жизненного уклада. Бабка же, пусть и подписывалась крестиком, а прожила со своим дедком в любви и согласии, как за каменной стеной, и считала себя счастливой до самого последнего дня.

Я так и вижу её, сидящей бок о бок с дедом на высокой кровати. Ноги не достают до пола у обоих. Дед прячет улыбку в усах, а бабка открыто хохочет, заливисто так, будто дитя:

— Быстро время бежит. Раз — и всё, нету его. И всё-таки, я везучая!

Именно тем и попрощалась она со мной. Пролетели её девяносто два годочка, словно один славный день.