Цветок цикория прозрачен на просвет. Все его намерения на виду. Никаких тайных замыслов и скрытых от мира притязаний. Одно только тревожит его — слишком уж мал и незаметен след, что оставляет он на земле. Так — наподобие муравьиной норки, с пристыженной, осаженной дождём щепотью песка подле, кой пробиваясь к свету вытеснил некогда собой стебелёк. Только и всего.

— Тебе-то хорошо-о! — Позавидовала цветку муха, и поворотила не туда, — заместо сада к крыльцу, да с перепугу заметалась, замешкалась, задержавшись на пороге, отчего застряла в щели между ненадолго приоткрывшейся зачем-то дверью и притолокой.

Тщится теперь муха вырваться, зудит, взывает напрасно, в ожидании покуда откроет кто двери, вызволит её, бедолагу. В пристенных стенаниях мухи слышится явственно: «Вам то что-о-о… хорошо-о-о…», из-за чего жалко делается ту, которую в иной час не то пожалеть — прибить хочется из-за ея назойливого нрава, дерзости и бесцеремонности.

— Ну, куда, куда в варенье-то! Не для тебя поставлено! — Кричишь этой мухе46, что вовсе не пчела, да после вычерпываешь ложкой из розетки в рукомойник, где ступали её стройные щекотные лапки. До самого дна.

А цикорий, тот, что луговник, али петров батог, — тут уж кому какое прозвище по нраву, — так и стоит в раздумьи, — на что сгодятся его ровные голубые отрезы с бахромой. Тем же временем, его корень, похожий на полый рог быка, наливается силы, дабы оказаться полезным позже, когда ветер смешает лепестки цветов с небом и унесёт их в извечно милое прошлое.

Ну, так всякому на всё — свой интерес, редко бывает иначе. Это только на беглый взгляд округ одно похоже на другое, а если присмотреться…