«Я садовником родился, не на шутку рассердился, все цветы мне надоели, кроме…» Наверняка это было не так, но из игр с матерью я помню только эту, да и то — единственный раз и совсем недолго…

Дачная пора хороша лёгкостью нравов, обедом не вовремя и чаем, когда вздумается. Гостей можно звать и выпроваживать без церемоний, сославшись на один только комариный писк в комнатах. Однако теперешний наш визитёр пересидел всех прочих. После того, как я в очередной раз, почти не скрывая зевоты, посетовала на поздний час, он хлопнул себя по коленям, и пообещал без промедления откланяться…

— …только скажите сперва, какие цветы вы любите!

— Люблю?! А не слишком ли, для цветов-то? Есть те, которые мне нравятся больше других, а так… Всяк цветок по-своему хорош.

— Ну, так, всё же! Поведайте мне свою тайну!

— Да нет никакой тайны. Я простые люблю.

— Ромашки?!

— Вот вы какой, заладили, как иные. Что ж никакого воображения у людей. Если простой цветок, то непременно ромашка. и что вы все в них нашли?

— Я от вас не отстану, покуда не скажете.

— Скажу, отчего ж, потому — спать давно хочу. Только уж и упрежу — не вздумайте мне дарить неживых цветов. Не приемлю. Пообещайте, что исполните.

— Вы меня ставите в неловкое положение, но делать нечего. Обещаю. Так скажете теперь?

— Цикорий мне по нраву, маки и чертополох. Теперь же. когда я удовлетворила ваше любопытство, позвольте мне, наконец, идти спать, да и вам пора.

Гость откланялся, а удаляясь нёс на лице выражение, кой позабавило бы любой из тех цветов, что нравятся мне, но менять собственную приязнь, в угоду всеобщим любимцам, мне в голову не приходило никогда.

…Прислушиваясь к поспешным шагам последнего в этот день визитёра, я стояла у окна. Стараясь не оцарапать, сосна, что росла у дома, тянула ко мне свою мохнатую лапу, на которой старого золота паук обнимал изумрудную сосновую шишку. Чудилось, оберегал он её молодую, незрелую, годовалую, да не от Соловья-разбойника, но от собирателей, что тщатся продлить свою молодость за жизни чужой счёт.

Сколь отпущено той сосне? До пятисот годков. А человеку? Вот, то-то и оно. Не зря же так? Ох, не зря…