Ласточки подшивали просторный подол небес стежками долгими, шелками тонкими, крепкими, да прозрачными. Волочился тот подол у самой земли. Привыкшие к опрятности небеса хмурились, куксились, всерьёз готовились расплакаться, а птицы утешали их, уговаривая не рыдать:

— Не грусти, всё успеется, всё наладится…

Хорошо, славно, коли есть кому принять в тебе участие, а ежели нет? Тут ты и одинок, и несчастлив, и… в окружении столь же неудачливых, как рыба в воде. Жалея себя, влачишь дни с маской скорби на лице, коей, увы, не избежишь, но торопить-то её к чему?!

Не дождавшись даже плодов, вишня позолотила листву и с царственным величием принялась сыпать ею подле себя. А чего б ей было и не обождать? Едва Исакий28 генералом на змеиных свадьбах побыл, да Еремей29 пролетье проводил. Чего ж ей неймётся — не терпится? Да только зябко вишне об эту пору, будто Артамон30 тех змей по норам уже погнал. Ну, так они и теперь носа не кажут, солнышка ждут.

Одному ветру, что лето, что осень, — повсегда хорошо. Пропитанный розовым маслом, выскользнул он из кустов шиповника, облизывая губы. Нашалил ветр чего-то там, невзирая на нешуточный отпор и колючесть характера розы. Даром, что ли, дикая она?!

Уговорили-таки ласточки небо не плакать. Обойдётся как-нибудь ныне без дождя. Будет его! Лета, лета ждём, его одного…