Фредди ждал, пока этот взгляд соскользнет с него.

Он даже не расслышал папиного вопроса и не понял заключенного в нем страшного упрека: он во все глаза смотрел на Гезу де Варшани, который был на два года младше и стал уже одним из величайших артистов нашего времени. Облик вундеркинда – тот никак не мог справиться со своей порцией – доказывал святую правду этого факта. Незнакомое прежде болезненное наслаждение осенило Фредди, когда он смотрел и смотрел на Гезу, – нет, вдыхал образ этого небожителя, всех превосходящего существа.

Даже костюм Гезы Фредди рассматривал с восхищением. В то время как ему, Фредди, портные Кжемака по поручению папы сшили обычный вечерний костюм, уменьшенную копию смокинга, обязательного в высшем свете, Геза де Варшани – благодаря, вероятно, заботливости, тонкому вкусу и умной любви своего отца – носил совсем особенную одежду: пиджачок из черного бархата с очень широкой блестящей шелковой подкладкой. Складчатая батистовая рубашка под ним цвела матовой белизной подснежника; рукава ее выглядывали наружу пышными, как жабо, манжетами. Широкий итонский воротничок и очень тонкий шелковый галстук дополняли картину, которая виделась Фредди пленительной, как театральное представление. Весь костюм ясно показывал: тот, кого я украшаю, стоит над условностями, он вместе с немногими избранными странствует в высших сферах человечества, но он – ребенок, дитя малое. Пошли поиграем!

Действительно, Геза для своего возраста был мал и хрупок. Рядом с ним Фредди чувствовал себя великаном – будто толстый слуга в пивнушке рядом со святым. Обычно Фредди хвастался своими мускулами, был рабом переполнявшей его силы; теперь ему захотелось стать худым, слабым и благородным, как Геза де Варшани, – его охватило горячее и противоестественное желание быть больным и прозрачным как воск…

Геза был прозрачным как воск, но вовсе не больным. На бледном личике сверкали черные, близко посаженные глаза. Его взгляд рассеянно блуждал, выдавая усталость ребенка, которому в этот час пора спать. Геза, казалось, не обращал внимания на застольную беседу, которая вращалась целиком и исключительно вокруг него. Ему уже знакома была каждая фраза этого разговора, каждая интонация отцовского голоса. Он не пытался скрыть от себя тот неприятный факт, что снова находится среди совершенно чужих людей, чьих лиц завтра не вспомнит; что происходит это из-за его профессии и повторяется в каждом городе. Отец, управлявший его жизнью, как Господь Бог, при каждом удобном случае объяснял жене, что безусловно необходимо принимать приглашения состоятельных любителей музыки и вербовать сторонников, так как конкуренция среди скрипачей очень велика и нельзя снижать цену, к которой и сводится весь смысл концертной деятельности. Меланхолический взгляд Гезы де Варшани выказывал так же мало интереса к собравшемуся обществу, как и к высокой цене, которая держится благодаря светским визитам. Все это касалось отца, но не его. Бог его знает, отчего вспыхнул бы интерес в этом взгляде, что не удерживал ни одного образа, ни одной фигуры. Геза то и дело постукивал по столу сильными пальцами левой руки, будто играя на рояле.

Поскольку рассеянность Гезы бросалась в глаза, в по-венгерски широком потоке речи Ладислава де Варшани появилась тень, почтительно-угрожающая нотка, призывавшая Гезу к порядку. Мальчик встрепенулся, взгляд его стал осмысленным, чтобы вскоре снова кануть в пустоту, столь огорчительную для отца. Но лишь на несколько секунд сына предоставили самому себе; незаметно натягивая поводья своего голоса, отец возвращал сына на путь истинный. Это постоянное жадное внимание отца, не оставлявшего сына в покое, было одновременно великолепным и страшным. Геза мастерски играл на своем Страдивари, а Ладислав так же мастерски играл своим Гезой.

Весь обед Фредди не сводил с Гезы глаз. От такой концентрации страсти у Фредди заболели корни волос. Затаив дыхание, он смотрел, как вундеркинд вежливо и взвешенно отвечает на вопросы; как он ест – на грани приличия, небрежно и лениво отправляя на вилке в рот кусок за куском, в то время как другая рука, точно парализованная, лежит на коленях. Фредди наблюдал, как Геза, взмахнув рукой, отбрасывает назад густые кудрявые волосы, когда они падают на смуглый детский лоб. Каждый жест казался Фредди проявлением неподражаемого благородства, гордости, неповторимого артистизма – короче, всего того, что охватывает странное и чужое слово «гений», которое профессор отверг и тем самым отнес на счет своего сына. До сих пор Фредди думал, что это слово подобает только светилам прошлого, о которых так неинтересно рассказывают в школе. (То, чему учат в школе, – это ведь не по-настоящему.) А теперь настоящее воплощение этого слова сидит напротив. Фредди молчал, хотя в многозначительном мамином взгляде прочел, что собравшиеся за столом считают его тупицей. Мамин язык взглядов снова и снова призывал его заговорить с Гезой. Но лучше Фредди сквозь землю провалиться, чем спросить гостя противным ломающимся голосом: «Ты тоже ходишь в школу?» Или: «Ты интересуешься футболом?» Нет! Такие вопросы застряли бы у Фредди в горле; они были бы варварским унижением, развенчанием Гезы. Все-таки, втайне желая соприкоснуться с высшим существом, Фредди снова и снова искал взгляда этого пугающего чуда.

Но тут он потерпел неудачу. Он не сумел поймать равнодушно блуждающий взгляд вундеркинда. Для Гезы он был пустым местом. Да и с какой стати ему быть чем-то бо́льшим? Фредди находил это совершенно нормальным, хотя за тщетными попытками сближения неизменно следовала горько-сладкая боль презираемого. Только один раз – к столу подали уже шарики мороженого – Фредди поймал взгляд Гезы. Черные как ночь глаза младшего Варшани остановились на нем.

Сначала это было лишь знаком благодарности, – так кланяются на сцене, отвечая на аплодисменты. Но к этому выражению постепенно примешивалось любопытство. Вдруг Геза заговорщицки ему подмигнул. Потом возникла улыбка – обаятельная, озорная, почти дружеская. Более того, губы Гезы округлились, будто он хотел просвистеть приятелю какой-то сигнал… Сердце Фредди забилось сильнее. Он тоже округлил губы.

Но это начало начал пресек громкий голос Ладислава де Варшани. Он задал сыну вопрос на французском. Геза сосредоточился. Он понял, о чем идет речь, и ответил отцу на чистом французском. Профессор продолжил конфиденциальную беседу с сыном на итальянском, потом перешел на английский, получая ответы на соответствующих языках, правильно построенными предложениями. Но этот удивительный экзамен проходил не как эксцентрический цирковой номер, а очень непринужденно, естественно, как бы между прочим, в тоне легкой беседы, будто разговаривать каждый день на иностранных языках было в семье Варшани старой доброй традицией. Тем самым профессор продемонстрировал собравшимся за столом лингвистический десерт своего искусства воспитания. У него была на это веская причина. Никто не мог теперь сказать у него за спиной, как бывает обычно в таких случаях, что он сверх меры развивает односторонний талант, пренебрегает общим образованием своего чудо-ребенка. Все шепотом согласились, что не только Геза во всех отношениях выдающаяся личность, но и воспитатель его – значительный человек.

Позже, когда, чтобы увенчать удачный вечер, Ладислав де Варшани осторожно разворачивал и вынимал из бархатных, шелковых и шерстяных покрывал святыню Страдивари, Фредди, совсем разбитый, прислонился к пианино. Он смотрел, как маленькое божество хватает скрипку, которая казалась слишком большой для него, как бодро и решительно прижимает ее к подбородку и, низко наклонившись, энергичным двойным движением смычка настраивает струны. Геза был уже не хрупким изящным мальчиком, а кряжистым коренастым мужчиной. Ноги в лакированных туфлях он расставил крепко и устойчиво, так что тело его могло свободно раскачиваться в буре музыки. Он повелительно откинул голову, давая отцу знак начинать аккомпанемент. Отношения между ними внезапно изменились. Теперь королевское дитя тиранически властвовало над покорным попечителем. Тот покаянно объявил:

– После того как в этом гостеприимном доме нас удостоили превосходным ужином, мы начнем не с серьезной, а с праздничной музыки. «Полонез» Венявского[139].

Геза закрыл глаза. Потом в него что-то вселилось – оно пыталось сбить его с ног. Сатана ритма. Ноздри его раздувались, рот стал грубым и старым. Он дышал с такой силой, будто хотел разорвать хрупкую грудную клетку. Веками хранимое благозвучие кремонской скрипки разлилось слишком сильно, слишком гордо для этой комнаты.

Но так как Фредди во всем этом «благозвучии» ничего не понимал, а чувствовал только все сметающую на своем пути силу, освобожденную этим благозвучием, он склонялся под ее напором все ниже. Пока полнозвучные пассажи бесились на струнах и грациозные флажолеты скользили к подставке, он думал о гнусно прерванной улыбке Гезы, о его округленных губах. Лучше бы убежать отсюда…